всех живей

      Десятки птиц ровными косяками рассекают затянутое пунцовыми тучами небо. Весна в этом году выдаётся ненастная, дождливая и бесконечно серая. Лизавета, укутавшись в плотный плащ, спешит домой, крепко сжимая в руках корзину хвороста. Ботинки всё время стараются увязнуть в грязи, но девушка стойко шагает вперед, желая скорее почувствовать тепло родного дома и объятия близких.       Тяжёлая деревянная дверь отворяется, впуская девушку с паутинкой мелких морщин у глаз в просторное помещение, и брюнетка оставляет тяжёлую ношу у входа. Окидывает взглядом комнату, и мягкая улыбка по лицу расплывается, когда замечает, что девочка лет двенадцати увлечённо помешивает в горшке мясное рагу. Гордость за дочь приятным теплом разливается внутри.       — Мамочка, ты вернулась! — восклицает девочка и, наскоро отложив деревянную ложку, заключает брюнетку в объятиях.       — Да, моя хорошая, — коротко дочь в макушку чмокает и сжимает в ответ. — А где твой папенька?       — Он снова ушел, — легкая пелена грусти накрывает обеих, но каждая старается быть сильной, старается скрыть флёр тоски. — Ну ничего. Наверное, у него серьёзные дела в центре. Как всегда.       — Конечно, малышка, — приглаживает мягкие волосы и думает о том, как устала от всего этого. Мужчина, которому Лизонька отдала когда-то давно своё сердце, сейчас разбивает его на мелкие кусочки, оставляя нежную душу в одиночестве, без любви и тепла. Но была ли у них любовь? Скорее выгода и уважение, но теперь ни того, ни другого нет и в помине. Благо есть за что его поблагодарить — без него не было бы частички Лизиной души, её прекрасной дочери.       — Садись кушать, мамочка, — ароматное рагу расходится по темным мискам из глины обожженной и двое усаживаются за массивный стол, наслаждаются трапезой и разговаривают обо всём на свете.       Серость дня сменяется кромешной тьмой ночи. Пламя маленькой свечи пляшет у кровати, пока девушки, склонив голову произносят молитвы, что рутиной их ежедневной является. Склонив голову у красного угла, они обращаются к Богу, что их защитой и отдушиной является. Даже дня без этого ритуала себе представить не могут, так уж заведено. Молитвы помогают не опустить руки в тяжёлые времена. Такие, как сейчас, когда вокруг всё идёт наперекосяк. Такие, как всегда.       Процессия во главе с местным священником совсем недавно прошлась по деревне, дабы пожилую пару, о которой немало слухов грязных ходило, отправить в последний путь. Да только могильная земля травой поросла давно, а бедствий с каждым днем всё больше становится: некогда кристальный пруд, рыбы в котором на всех хватало с избытком, сейчас зловонной тиной затянут, а скот болеет поголовно, отчего запасы пропитания пустеют стремительно.       И вот новые слухи ползут о девице с белыми, как снег, волосами и глазами тёмными, как ночь, что в доме стариков поселилась. “Ведьма она”, — наперебой говорят деревенские сплетники. “Как появилась, сразу всё под откос пошло. Гнать в шею её надо”. Да только не родился ещё тот храбрец, что на это способен. Местные лишь языками молоть готовы, но, когда доходит до дела, поджав хвосты, они по домам сидят, боятся. Лишь косятся и глаза прячут, когда девушка на рынок выходит и прямо в душу смотрит.       — Лизаветка, — скрипучий старческий голос брюнетку из ступора выводит. — Чего стоишь столбом? Берёшь корзину или нет? Ты не возьмёшь, так другие расхватают.       Только сейчас девушка осознаёт, что пустым взглядом на прилавок глядит давно. В себя приходит мгновенно и молча из сумки пару медных монет отсчитывает, вкладывает в чужую морщинистую ладонь. Давно смотрела Лиза на это плетёное чудо, но всё никак руки не доходили взять. Сейчас же она, будто заворожённая, сжимает в тонких пальцах ручку и в толпе высматривает дочь, что с ней на рынок увязалась.       — Мамочка, — глаза детские горят, когда девочка вихрем налетает на Лизу. — Гляди, что мне тётя Кира подарила, — маленькие пальчики сжимают небольшой свёрток из полыни и других душистых трав, что в лесу неподалёку растут. Если чуть глаза прищурить и присмотреться, из глубины свёртка выглядывают нежные лепестки полевых цветов.       Брюнетка брови хмурит, никак вспомнить не может никого с подобным именем и вглядеться пытается туда, куда дочь указывает. Вздыхает, но больше не одёргивает дочь, ведь устала доносить, что неприлично в людей так пальцами тыкать.       На фоне тёмного от привычных уже туч неба чужие белые, подобно нитям их чистого серебра и света, волосы выделяются особо ярко. Черные глаза прожигают насквозь, изучают каждую частичку души Лизиной, а она взгляда ответного оторвать не может.       — Я же тебе говорила, — свёрток аккуратно, чтобы не напугать, вытягивает из чужих пальцев и отбрасывает куда-то не смотря. — Не бери ничего у незнакомцев.       — Хорошо, — мгновенно тухнет, подобно маленькому угольку под проливным дождём, руки опускает смиренно и, взяв материнскую холодную ладонь в свою тёплую, идёт следом домой.       На это девушка, густо обвешенная амулетами, лишь короткую усмешку бросает и плечами пожимает коротко, скрывается в толпе незамеченная. Привычная реакция брюнетки даже чуть дров подбрасывает в костёр чужого сердца.       Солнце, и так скрытое тучами, прячется за зубчатым силуэтом леса. День права ночи тихой передаëт. Лиза, вечно оглядываясь от нахлынувшей тяжëлой волной тревоги за дочь и за себя, быстро дверь дома запирает на всевозможные замки и на скамью усаживается. Комната пуста, а значит муж, что их защитой должен был быть, снова пропадает где-то. Темноволосая привыкла и не ждëт, просто напросто устала питать надежды. Ребëнка тяжëлым пуховым одеялом накрывает и, переодевшись в ночную сорочку и распустив косы смоляные, укладывается рядом, сразу в сон проваливаясь.

***

      Ноги сами несут болезненно тонкое тело, что в танце диком вокруг костра кружит. Внутри так легко и правильно, будто Лизавета для того и рождена была. Руки плавными волнами движутся, подобно языкам пламени и девушка чувствует, как огонь этот внутри приятными волнами расходится. Кажется, что она вот-вот, чуть сильнее оттолкнувшись, взмоет в небо, к перинам тёмных туч.       Шаг за шагом она вытаптывает влажный песок речного берега и не сразу замечает, что не одна здесь. Светловолосая появляется неожиданно, но страха нет совсем — эта встреча будто предначертана была. Будто на обратной стороне маленького крестика на груди вырезана. Потому, когда грубоватые руки тело оплетают, Лиза касаниям подчиняется, следует за ними покорно и девушки кончиками пальцев касается следом, собирая жар тела подушечками.       Кира, как назвала её Лизина дочь, даёт спокойствие внутри трепещущей груди. Она будто в объятиях от всего мира жестокого прячет, ласкает израненную душу. Касания её невесомы, воздушны, но следы пылающие оставляют. Лизавета в ответ коснуться хочет, но пальцы как сквозь воду в роднике скользят, не дают прижаться ближе, чем блондинка позволяет.       Лиза в чужих глазах огоньки ловит и в тёмном омуте их тонет бесповоротно. Своими зеленоватыми от чужих чёрных оторваться не может, и одним взглядом умоляет коснуться. Почувствовать тепло хочет на охладевшем в браке теле. Вокруг кружащих в танце дев вздымается вихрь искр костровых, оставляя на светлых одеждах тёмные пятнышки, когда суховатые губы с тёмным следом золы в центре впиваются в Лизины.

***

      Мелкая роса прохладного пота собирается в тонкую стройку на шее и стекает вниз, вызывая мурашки на спине. Брюнетка резко глаза распахивает, а сердце под рёбрами стучит бешено. Девушка на локтях приподнимается и, откинув с лица длинную смоляную прядь, по сторонам оглядывается. Дочь мирно сопит рядом, чуть ворочаясь во сне. Из печи пахнет едой и обгоревшими брёвнами. Луна острым серпом выглядывает из очередной тучи и тусклым светом озаряет комнату.       И в этом свете Лизавета на собственной сорочке видит россыпь мелких тёмных пятен, что слишком уж напоминают те, из сна. Девушка ноги с кровати свешивает и глазам собственным не верит. На бледной коже тяжело не заметить следы тёмного, местами с землёй смешанного песка. В голове не укладывается, как это произойти могло, ведь брюнетка никогда не позволяет себе грязной в постель упасть, какой бы усталой она не была.       Осознание острой иглой пронзает сознание, когда Лиза краем глаза движение в небольшом окошке замечает. В темноте рассмотреть что-то тяжело, но эти волосы цвета снега она не спутает ни с чем. Понимает, что произошло и внутренне выругаться хочет, но святые лики с икон глядят сурово и Лиза губы в тонкую нить сжимает сдержанно.       Сон больше не идёт, ведь стоит веки прикрыть, в памяти предстаёт чужой силуэт, а на губах сладость чужих губ ощущается. Неправильность этих чувств полосует по душе заточенным клинком, ведь Кира — ведьма, непризнанная Богом нечисть, как лесная хтонь. Да только касания её столь приятны, что потеряться в них хочется, позабыв о Страшном Суде.       Лизавета сама на себя злится до скрипа зубов, за собственную слабость ругает. Ругает и мужа, что пропал совсем, будто сквозь землю провалился. Видит в глазах дочери тоску по отцу, но сделать не может ничего. Остаётся лишь любовь ей за двоих дарить и обучать всему. Защищать от мира и учить защищаться самой.

***

      Тёмные тени под глазами залегли ярко, ведь сон спокойный потерян напрочь. Кажется, ни ночи не проходит без песчаных следов на стопах и сладости чужих губ. Взгляд дочери обеспокоенный, ведь чувствует, что происходит что-то. Но что? Ответ она вряд ли получит.       Лиза старательно уверяет себя, что всё это — сон. Что от усталости забывает ноги перед сном ополоснуть или что с потолка сыпется что-то. Но как объяснить остальное? Она не знает. Может и не хочет знать. Все мысли об одном. О том, о чём вслух не говорят, и оттого паршивее на душе.       Паршивее от чужого силуэта в грязноватом окне, от танцев у реки во сне. Оттого, что Лиза не знает, сон ли это. И, несмотря ни на что, она ведётся, руки тянет к ведьме, что манит как цветок манит пчелу. Как свеча манит мотылька. Как глубина манит утопленника.       Лизавета потирает ноющие виски, пока дочь рядом готовит травяной отвар с сушёными ягодами. Надо что-то делать, пока ведьмовские игры не утянули девушку на тот свет. Лиза не о себе беспокоится, а о дочери, которую в одиночестве в этом жестоком мире оставить не имеет права.       — Марья, посиди со мной, — брюнетка короткий взгляд бросает на дочь, что уже несёт пару кружек с отваром. — Мне нужно будет уйти. Тебе нужно будет запереть дверь и не впускать никого, пока я не вернусь.       — Я знаю, куда ты пойдёшь, — и правда знает, несмотря на то, что Лиза ни слова не говорила. Видела, как тётя Кира на её мать смотрит и то, как Лизавета от этого хмурится и мрачнеет сразу. Хотя детская душа к энергии светловолосой тянется, против матери, что в девушке ведьму проклятую видит, пойти не может. — Я пойду с тобой.       — Это не обсуждается, — Лиза глоток крупный делает и сразу горло обжигает. — Это небезопасно для тебя.       — Я всё равно пойду, — девочка на всё готова, чтобы мать защитить, хоть сама и не ощущает опасности.       — Горе ты моё луковое, — сил на споры нет совсем. — Неси вилы, Марья.

***

      Закатное солнце оставляет на небе непривычно чистые, яркие мазки: розовые, рыжие, фиолетовые. Прокравшись по пустынным проулкам, они у кромки леса оказываются. Там, в нескольких десятках шагов, прикрытый густым кустарником и высокими смолистыми соснами, что от ветра устрашающе скрипят и свет не пропускают совсем, стоит маленький домик, который все местные стороной обходят. Домик ведьмы, что украла спокойный сон Лизаветы.       Сильнее сжимая в руках черенки вил, мать и дочь подходят к чуть перекошенной избе. Окна у неё тёмные, непроницаемые, без единого огонька пляшущей свечи, что обычно зажигаются к этому времени в остальных домах. Лиза идёт впереди, прикрывая собой ребёнка. Марья по сторонам осматривается, стараясь среди стройных стволов деревьев углядеть блондинку.       Лиза от напряжения вечно пряди, что на глаза падают, поправляет и косу за шиворот строгого платья прячет. Шипит тихо, когда ветка крупная под подошвой ботинка крошится, но идти не прекращает. Либо она сделает своё дело, либо сойдёт с ума.       У крыльца деревянного, прикованная массивной цепью, что, на первый взгляд, не каждый силач сможет поднять, спит пёс. Местами его шерсть взъерошена, сбита в колтуны, где-то проплешины виднеются. Такой он мало похож на защитника дома, скорее на брошенного, что случайно прибился в избе. Лизавета дыхание задерживает, чтобы животное не подняло шум и проходит вперёд к двери приоткрытой.       Комната тёмная и пустая, жительницу выдают лишь веники из сушёных трав, что развешаны вдоль стен. Глаза быстро привыкают к темноте и взгляду предстаёт скромное убранство жилища: шкафы со склянками и большими коробами, корзины, набитые доверху травами и кореньями, массивный стол с вышитыми салфетками и тремя кружками, от которых пар поднимается.       Пока девушки опомниться не успели, дверь за их спинами шумно захлопывается, заставляя сердца удар пропустить. Пара тусклых свечей зажигаются перед иконами, что стоят также, как в доме Лизаветы. А на скамье рядом с ним — знакомый силуэт девушки, белые волосы которой сияют в тусклом свете.       “Как я могла её не заметить?” — спрашивает себя Лиза, но ответа не находит и лишь крепче вилы в руках сжимает, наставляя их на ведьму.       На это Кира лишь улыбается заинтересованно, одну ногу на другую закидывая и обнажая испещрённую узорами кожу. Видит, что гостьи наступают и, легко вскинув руку, рассекает пальцами воздух. Древесина в чужих руках нагревается в мгновение, обжигая мозолистую кожу, и вилы падают на пол, разнося эхо, а после неведомой силой их к печи относит, вдаль помещения.       Кире смешно. Смешно с того, насколько они храбрые и неопытные, раз решили, что против ведьмы биться способны. Смешнее становится, когда девочка с места срывается, чтобы голыми руками до блондинки добраться. Взмах ладони и тело юное становится ватным, непослушным. Марья шумно зевает и на скамью валится, прикрыв глаза. Лиза к телу дочери подлетает мгновенно, стараясь в чувства её привести.       — Ты что с ней сделала, ведьма? — на крик срывается, не оставляя попыток растормошить дочь.       — Да успокойся ты, фурия, — хохочет беззлобно, рассматривая этот ураган по имени Лизавета. — Она просто спит, юницам полезно. Да и взрослые разговоры ей слушать не стоит.       — Не трогай её, поняла? А не то я... — тонкое тельце к груди прижимает, крепко руками обхватив.       — Боюсь-боюсь, — с места встаёт и тягуче медленно приближается. — Не собираюсь я трогать дочь такой прекрасной женщины. Да и незачем мне преемнице вредить. Внутри неё сила бурлит с рождения, как ты не заметила, а с моими знаниями из неё самый драгоценный камень выйдет.       — Только попробуй и тебе не жить, — Лиза встаёт и собой дочь закрывает, скалится блондинке в лицо.       — Раз нельзя трогать твою дочь, — свечи за спиной Кириной тухнут, оставляя обеих в тьме кромешной. — Тогда буду трогать тебя, — горячий выдох касается тонкой кожи на шее, отчего мурашки по телу бегут неосознанно.       — Не трогай меня, нечисть, — Лизавета на месте крутится, стараясь уследить, откуда Кира вновь появиться может. — Я замужем. Наш брак перед лицом Господа запечатлён.       — То-то муженёк твой как псина блохастая от двора, ко двору шатался, — непонимание в глазах зеленоватых видит и продолжает. — А ты своего муженька у входа не признала? Правду говорят, что истинного лица и до смерти можно не углядеть.       — Это всё чушь, — слова чужие как нож по сердцу полосуют, а после соль истины в раны открытые сыпется, шипит. — Он нас любит.       — Как скажешь, — на скамью валится, не желая спорить и что-то доказывать, просто правду доносит, хоть и горькую. — Что-то мало его жена и дочь волновали, когда захаживать ко мне решил, глупец. Теперь уж никому не навредит и никого не предаст.       У Лизы ком в горле встаёт, а на глазах бегающих нервно слёзы наворачиваются. Не от разочарования, а скорее от обиды за потерянные годы. Единственное, за что она благодарна этому мужчине — их замечательная дочь. Она — единственный луч света, что у неё в жизни остался. Погрязнув в мыслях болезненных Лизавета не замечает, как светловолосая сзади подходит, оплетая талию сильными руками и щекой к спине прижимается.       — Пусти, — в чужих объятиях мечется, но руки лишь сильнее к телу льнут, дарят тепло.       — Ты была более игривой, когда танцевала со мной у реки, — шепот тихий, у самого уха и Лиза с новой силой вывернуться пытается из хватки.       — Это не правда, — почувствовав, что хватка ослабела, Лиза вырывается и к стене напротив бежит. — Это всё сон!       — Ну как знать, кошка, как знать, — улыбается хитро и, стоит брюнетке моргнуть лишь на мгновение, Кира в момент оказывается рядом. — Тогда я позволю себе напомнить, где правда, а где вымысел.       Сухие, но от этого не менее мягкие губы нежно касаются лба Лизаветы, и она глаза прикрывает блаженно, забыв обо всём. Поначалу убежать хочет, прихватив дочь, скрыться и больше никогда не подходить к дому на окраине деревни, но сопротивляться не может. Тело не слушается, обмякает в чужих объятиях, и Лиза растворяется в этих ощущениях.       Искорки под кожей играют, бегают, разгоняя кровь. Лиза будто в вихре из чистых чувств летит подобно птице. Свободная, счастливая, живая. Даже в детстве ей не доводилось испытывать тот же восторг, что сейчас переполняет тело. Лизавета в этом чувстве навечно остаться хочет, но на замену деревянному полу избы приходит уже знакомый влажный песок.       Кира ладонь брюнетки в свою берёт нежно и за собой тянет. Всё вокруг как в тех снах, что Лиза ждала каждую ночь. Самой себе признаться стыдно, но сердце не способно врать. И девушка ведётся, следует по следам ведьмы, кружась в танце.       Они в танце больше на лис диких походят: зубы скалят в улыбках, прыжками рассекают берег, не обращая внимания на то, что волосы застилают глаза. Кира на беснующуюся Лизавету смутрит как на произведение искусства. На то, как плавно она изгибается, как коса, подобно змее, извивается в воздухе.       Когда силы кончаются, Лиза на землю оседает, а Кира приближается сзади и ленту в волосах распускает, расплетает косу, позволяя смоляным волосам рассыпаться по хрупким плечам. Дыхание брюнетки загнанное постепенно успокаивается и она расслабляется. На спину падает и снизу-вверх на возвышающуюся над ней ведьму глядит.       — До сих пор думаешь, что это сон? — обнажая клычки острые, улыбается Кира, наблюдая за тем, как грудь чужая вздымается от дыхания.       — Самый приятный сон, — улыбается и глаза прикрывает томно, под взглядом чёрных омутов плавится.       — Забавная ты женщина, Лизаветка, — задирая полы платья руками, испачканными в золе, блондинка на чужие бёдра усаживается.       — А ты ведьма, которая меня приворожила, — тонкие пальцы скользят по напряжённому бедру Кириному.       — Как скажешь, — смеётся от чужих слов.       Кира оглаживает руки чужие, что вдоль тела покоятся, и в чужие губы впивается, сминая страстно. Лиза же не сопротивляется совсем, не хочет, ведь сон не бесконечен. Она руками шею Кирину оплетает, прижимая ближе. Хочет почувствовать больше, слаще, горячее. И ведьма даёт ей всё это, лаская тело и душу.       Кира от губ чужих отрывается нехотя, не обращая внимания на непонимание в глазах зеленоватых, и ниже скользит. Пачкая чужую кожу, юбку платья вверх тянет, обнажая сначала колени, а после и бёдра, что Лиза сводит смущённо.       — Расслабься, Лиза, — поглаживает нежно бледную кожу, а Лиза смотрит на это закусив губу.       Голос Кирин подобен сиропу, что растекается по сердцу, высушенному одиночеством, возвращая его к жизни. Довериться ведьме тяжело, но она хочет попробовать. Стоит мышцам в ногах расслабиться, Кира их разводит собственнически, сгибая в коленях.       Лизавета понять не может, что будет дальше. В её жизни лишь муж был, что никогда особой нежностью не отличался. Сейчас же, когда блондинка поцелуями осыпает колени и ниже спускается, Лиза не знает, что ей делать, что чувствовать. На локтях приподнимается, наблюдая за чужими действиями, и урчит как котёнок от ощущений приятных.       Поцелуи оставляют пылающие, но не обжигающие следы на коже, когда блондинка опускаются слишком низко. Лиза как змея извивается в чужих руках, постанывая от нетерпения, а Кира испытывать её не видит смысла. Пальцами складочки разводит и острым кончиком языка по комочку нервов проходится на пробу.       Первый чистый громкий стон срывается с пересохших губ, и блондинка продолжает, наращивая движения. Наслаждается мелодией чужого наслаждения, когда влагу обильную у входа собирает. Солоноватую жидкость разносит, втягивает губами клитор и крепко держит руками чужие бёдра, что вечно ускользнуть пытаются.       Лиза взрывается наслаждением быстро после длительного одиночества и обмякает на влажном песке. Легкие будто из рёбер вырваться пытаются от дыхания частого. Скопившуюся влагу у глаз блондинка собирает подушечкой большого пальца, а после чуть влажными губами оставляет легкий, подобный бабочке, поцелуй на раскрасневшейся щеке. Лизавета глаза мирно прикрывает и в сон проваливается мгновенно.

***

      Одинокий солнечный луч, с трудом пробившийся сквозь пелену облаков, скользит по коже Лизиной, останавливаясь у глаз. Брюнетка нос от навязчивого света морщит и переворачивается на кровати, привычно сгребая дочь в объятия.       Но сон на второй план уходит, когда в нос бьёт стойкий аромат лесных трав, а постель чужой чувствуется. Лизавета глаза разлепляет и часто моргает, стараясь сфокусироваться на обстановке. Дом вокруг чужой, в котором она лишь минуты спустя угадывает жилище ведьмы. Подрывается резко и по сторонам оглядывается, стараясь хозяйку найти.       Кира сидит за столом и что-то увлечённо записывает в массивную книгу, что у Лизы искреннее удивление вызывает — даже богачи в их местности редко обучены грамоте, что уж говорить о простых жителях, что на жизнь зарабатывают земледелием.       Лизавета короткий взгляд на мирно сопящую дочь бросает и, не обдумав всё достаточно спросонья, хочет уже вскочить, чтобы закончить то, что планировала, но ведьма, не дрогнув и даже не взглянув на гостью, щелкает пальцами. Лизу воспоминания о прошлой ночи настигают, заставляют щёки налиться кровью от смущения. Она вновь на кровать оседает, пряча лицо в ладонях.       — И тебе доброе утро, Лиза, — равнодушно проговаривает, не отрываясь от дела.       — Очень доброе, — наскоро сплетает волосы в неряшливую косу, лишь бы хоть чем-то руки занять. — Можно было и без этих ведьминских штучек. Не трать на меня силу, а то потом не хватит, чтобы снова деревенским жизнь поганить.       — Вот такого ты обо мне мнения? — вздыхает устало и откладывает перо, запачканное чернилами. — Я вообще-то исправляю то, что поганые души местных натворили тут без бабуленьки моей.       В глазах Лизиных непонимание. Так та женщина, про которую слухи грязные по селению ходили, бабушка Кирина. После этого, чуть сильнее рассмотрев лицо блондинки, она и правда угадывает в нём знакомые черты.       — Померла, а никто даже на могилу не приходит к ним с дедулей, — голос звучит обычно, но кажется, что она вот-вот зашипит от злости. — А мне теперь порушенную вами защиту над деревней восстанавливать.       Лиза взглядом мечется и пальцы гнёт нервно. Не чувствует в словах чужих лжи, но поверить не может, что её друзья, соседи, все местные жители сами себе жизнь портят и лишь козла отпущения в чужом лице нашли. Меж двух огней мечется, не зная верного пути.       — Не верь, твоë право, — лицо по-прежнему непроницаемое, но в голосе чувствуется доля обиды.       — Тяжело поверить в такое, знаешь ли, — руки на груди скрещивает и, поднявшись с кровати, подходит ближе к ведьме, что смотрит на неё неотрывно.       — Делай что хочешь. Только девочке твоей силу губить нельзя, — лицо неожиданно серьёзнее становится, а в голосе твёрдость железная. — Если потенциал не раскрыть — сгорит бедняжка от огня внутреннего, которого у неё с избытком. Странно, что вы до сих пор не замечали этого.       Лизавета губу закусывает и на дочь смотрит, что спросонья потягивается, с улыбкой на мать глядя. У Лизы от чужих слов сердце сжимается болезненно и выхода она не видит просто. Еще год назад она и подумать не могла, что на поводу у ведьмы пойдёт, но жизнь дочери ей дороже любых убеждений и Богов.

***

      Яркая сочная трава приятно щекочет ноги Лизаветы, что расслабленно на небольшом холмике у реки в тени векового дуба расположилась. Глаза зеленоватые чуть прикрыты, но также внимательно наблюдают за тем, как Марья усердно колдует под чутким контролем светловолосой ведьмы.       Небольшой шарик воды послушно скользит в воздухе, подчиняясь движениям пальцев. Закончив с тренировкой, они натруженными ладонями потряхивают и улыбаются солнечно, довольные проделанной работой. Девочка с горящими глазами бежит к холму, где Лиза её с распростёртыми объятиями встречает.       — Мамочка, ты видела? — преисполненная эмоций девочка старается радостью собственной поделиться. — У меня получилось, представляешь?       — Марья сегодня хорошо потрудилась, — подошедшая Кира поглаживает по голове девочку, а после нежный поцелуй оставляет на щеке Лизиной. Кожа заметно краснеет, а сама брюнетка смущается, как в первый раз.       — Ты правда умничка, доченька, — Лиза любяще по спине похлопывает и улыбается нежно.       Поверив однажды ненавистной для всех ведьме, она получила жизнь, о которой раньше и мечтать не могла — жизнь, полная любви, понимания и спокойствия. Плевать на косые взгляды местных и шепотки за спиной. Лиза — счастливее их всех вместе взятых.