виктимблейминг

— ну и пошëл ты нахуй, — говорит глэм, — удачи тебе, блять, с этим. и это, если честно — ахуеть. это даже больше, чем ахуеть, это больнее, чем пиздец, это страннее, чем ебать. если бы чес сейчас вспомнил, что он, вообще-то, музыкант и поэт, он бы сказал, что ему за несколько мгновений перемололо всю опорно-двигательную систему в фарш. что ему в средостение всадили экспансивную пулю. что его с головой окунули в воду температурой минус двести семьдесят три с чем-то там по целью. или хотя бы что его как трактором переехало. чес не может понять, в чëм его вина, в чëм его вина, в чëм его вина, и что это за отвратительный фоновый звук, похожий на предсмертные хрипы избиваемой псины. а. это его дыхание. блин. класс. глаза выжигает слезами, колени становятся невесомыми, чес оседает на загаженный пол мотеля медленно, как пылинка, и совсем некстати вспоминаются заученные в детстве строчки из священного писания. это со стороны, наверное, похоже на паническую атаку. а на деле внутренности разложились на плесень, липовый мëд и вечность быстрее, чем за то время, которое требуется, чтоб влюбиться. он так хочет ненавидеть глэма. он так хочет хотеть ударить его и послать в ответ. он так хочет расцеловать его веки и вместо ненависти увидеть то, что раньше воспринимал как нежность. была ли там на самом деле эта злоебучая нежность хоть когда-нибудь? любил ли его глэм взаправду хоть полсекунды? чес так хочет разозлиться, но в кончиках пальцев лишь тремор вины, и губы зудят от потребности расцеловать холëные ладони, вымаливая прощение. и обязательно стереть онемевшие колени в кровь, обязательно, во имя индульгенции. глэм — солнце, ярчайшая из звëзд, икигай, даже когда убивает, даже когда его взгляд — ржавая спица, даже когда его поза — готовность ударить в самое слабое место. даже когда кудри из золота и голубые глаза принадлежат не гелиосу во плоти, а нацисту. глэм — свет. но теперь по-больничному искусственный и злой. это всего лишь защитный механизм психики. это всего лишь диссоциация. не жидкий азот в сосудах. не гниющая дыра вместо глупого органа с аортой. не его милая пустота. но когда глэм на самом деле разворачивается, когда на самом деле уходит — и каждое движение изящное, как у ореады, и каждый жест чëткий, крупный, бьющий по мозгам, — когда на самом деле уходит... чес просто остаëтся плакать на полу. так бы он рассказал об этом, если бы спросили. и если бы вспомнил, что он, вообще-то, поэт и музыкант.

я думал, что ты предан,

но я оказался предан