Ты подарил мне новую жизнь

Вторые сутки без сна. Молодой фриц, лежащий рядом, постоянно хрипит и стонет. Летний зной не щадил ни солдата, ни землю, накрыв их жестоким, немилосердным полотном жары. Пыль смешивалась с потом, и каждый вздох отдавался сухостью в горле, словно они глотали раскалённый песок. Небо, казалось, замирало в своём безмолвии, изредка лишь прерываемом глухими раскатами дальних артиллерийских выстрелов. Окоп, узкий и извилистый, был их единственным прибежищем, их убежищем от ужасающего мира наверху. Земля здесь дышала тяжёлым, затхлым запахом глины и пороха, запахом страха и смерти, словно впитавшимся в каждую её частичку. Рядом с русским солдатом, немец был всего лишь тенью своей прежней жизни. Его хрипы и стоны пробивали тишину, как ржавый гвоздь, вбиваемый в трухлявое дерево. Каждый его вздох был борьбой, отчаянной и безнадёжной, как их общее положение. Светлые волосы фрица слиплись от пота, лицо покрылось слоем грязи и крови, его глаза, некогда ясные и голубые, теперь стали мутными, как отражение неба в стоячей воде. Советский солдат, чувствуя каждый его вздох, ощущал странную смесь жалости и ненависти. Два врага, оказавшиеся бок о бок в этом адском пекле, словно две стороны одной медали, единые в своей уязвимости. Тишина вокруг них была звенящей, как натянутая струна, готовая в любой момент разорваться. В этой тишине слышались иные звуки: треск кузнечиков где-то в высокой траве, далёкое пение жаворонка, доносящееся словно из другого мира, где нет места боли и отчаянию. Но эти звуки лишь подчёркивали их изолированность, их оторванность от мира, который продолжал жить и дышать, несмотря на войну. Ночью, светло-голубые глаза немца светили ярче звёзд. Молодой ещё. Рядовой солдат Андрей Завченко во взгляде своего врага видел страх первого боя. Пальцы фрица дрожат. Губы сжимаются. — Пить хочешь? — спросил Андрей его. Тот продолжал смотреть красноармейцу в глаза, сжимая сухие губы. Ни слова по-русски не понимал. Ещё двое суток назад ребята из Красной армии возвращались с группой с успешного ночного выхода в тыл. Переходя через реку, замыкающий нарвался на снаряд. Через секунду по ним градом обрушился огонь. Бились два берега. Андрей успел прыгнуть в воронку от снаряда. Он даже не знал, остался ли кто из своих жив. Помнится, ему, как матушка его — Мария Анатольевна — на счастье крест на грудь надела, чтобы оберегал. Андрей ещё отнекивался, считая веру в Бога бредом, но мать строго сказала, чтобы носил её подарок не снимая. Андрей не знал, то ли действительно материнская любовь и вера такие сильные, что сберегли ему жизнь, то ли он просто попал в список счастливчиков, которые смогли сохранить жизнь в этом временном потоке жуткого и жестокого бремени насильственных войн. — На, пей, — прислонив к губам фрица флягу, Завченко начал выливать воду. Тот замычал и затрясся, как заяц, увидевший лисицу. Его утомлённые, разбитые и грязные руки сплелись воедино, прижимаясь к груди. А в глазах читался откровенный страх. Страх за будущее: себя, друзей или родственников. Андрей понять не мог, но знал одно: мальчик этот совсем ещё неопытный в работе на поле боя. А вот и первый показ того, что там, где заканчивается пропаганда и романтизация войн, начинается реальная, суровая жизнь, где идёт игра лишь на победу и выживание. Этот молодой югенд свалился на Андрея, как ком снега. От разрыва снаряда его отнесло на противоположную сторону воронки. Схватившись за нож, красноармеец сначала взглянул на его грязное лицо, и что-то солдата остановило, не позволяя убить того. Он начал грешить на своё воспитание. Ещё в молодости, когда они бегали мальчишками, отец постоянно говорил: — Слабого нужно выручать, а не смеяться над ним. Вот и Андрей смотрел на молодого фрица и видел его страх. Животный страх. Немец явно не был готов увидеться лицом к лицу со своим врагом. Проведя сутки в воронке и не отводя взгляда, Завченко пытался понять. Понять то, что двигает этими солдатами и всё приговаривал у себя в голове: "Мы защищаем свою Родину. В наших телах закипает злость. На нашу землю пришли с мечом. 'Не страшно умереть за Родину. Страшно, что Родину отнимут у тебя на глазах,' — говорил их командир перед боем." Но за что они идут к нам? За славой?" И вот… Сидя в этом злосчастном, чёртовом, но спасительном окопе, и русский, и немец смотрели друг на друга. Вроде бы никто не нападал. Вроде бы и погода была терпимой, но их глаза не переставали смотреть друг на друга. Нет… Они враги, причём заядлые. Андрей сглотнул слюну, промачивая пересохшее горло. Запах сырости и пота смешивался, но это было последнее, о чём два солдата, воевавшие вроде бы за одно и то же — за Родину, но с такими разными целями, думали. Фриц немного приподнялся, потому что сидеть на одном месте было трудно и сложно. Андрей сразу же привстал, готовясь в случае чего дать отпор. Немец тут же застыл, глядя на своего врага беспомощным и практически детским взглядом. Интересно, а этот самый немец знал, на что шёл, или всё же он просто хорошо умеет играть? Всё время думал Андрей, не прекращая следить за мелкими движениями и касаниями человека напротив него. Тот вроде бы успокоился и сел ровно, поджав под себя ноги. Земли накидало в ботинки и за одежду. Просидели они так какое-то время, пока не услышали где-то слабый выстрел. Андрей высунул голову, перед лицом поднялась земля от автоматной очереди, которая прилетела со стороны разрушенного моста. — Ну что, фриц, беги к своим, — кивнув ему головой, сказал русский. Тот продолжал смотреть на красноармейца. Уставший взгляд не просил помощи. Немец словно лежал и думал о том же, о чём и Завченко. Утомительный взгляд врага, но пронзительный. Скорее всего, он не понимал, почему Андрей не закончил дело ещё в первую ночь, когда немец попытался вздремнуть. У советского солдата было много времени и попыток, но рука не поднималась. Не по-человечески это как-то: на безоружного и ослабленного нападать, когда тот спит. Хотя Андрей был уверен, что попади он в противоположную ситуацию, от него, скорее всего, остались бы лишь лоскуты от кителя. Но он всё же на своём месте. Он и молодой югенд. Во вторую ночь красноармеец услышал, как его враг пытается сдержать свою истерику. Следы от слёз стёрли грязь под глазами. Андрей не знал почему, он так же не знал, что тот говорил сквозь тихие всхлипы. Да и он не понимал его умысла. На следующий день, когда фрицы решились пойти на прорыв, молодой югенд словно получил второе дыхание. Схватившись за свой нож, он яро взглянул на Андрея. Немец что-то тихо сказал, воткнул нож в землю и попытался встать. Красноармеец передёрнул затвор и навёл ствол в его сторону. Андрей не понимал его, а он не понимал того в ответ. Фриц начал громко кричать на немецком. Вскочив с места, Завченко повалил врага обратно в воронку, схватившись за его нож. Борьба была недолгой. Как только фрицы пробежали мимо них, русский откинул немца в сторону. Звуки выстрелов гудели на фоне. Голубые глаза немца были переполнены слезами и отчаянием. Этот день стал вторым днём рождения для самого Андрея. Он, выдыхая воздух, сел обратно на землю, прижимая свою правую руку ко лбу и стирая с него пот и грязь. Серые глаза красноармейца поднялись ввысь, на небо… Как же это прекрасно! Жаль, что можно потерять тот самый путь по своей дороге, и даже полная луна и яркое солнце не укажут верный след. Почувствовав, что материнский крест спал с груди, Андрей даже замер. Он коснулся своей шеи рукой и достал ниточку, на конце которой был деревянный крестик и разорванный узел, деливший нить пополам. Он сжал подарок в руке крепко-крепко и был уверен, что как только заживёт его больное крыло и жестокие стены войны прекратят сжимать их жизнь в круг, он вновь улетит домой, туда, где начинается счастье и кончается боль. К вечеру, когда фрицы начали отступать от своих позиций, Андрей смог выбраться из окопа, но напоследок он повернулся к немцу, видя стеклянные от слёз и покрасневшие глаза того, русский сглотнул. Он посмотрел на врага и не мог не чувствовать к тому жалость. Возможно, немец испытывал то же самое? Разрушая откровения, Андрей вновь опустился к немцу — тот содрогнулся, напрягаясь. — Возьми, — он протянул свой крест. — Это тебе на удачу. Меня он уже сберёг два раза. Немец удивлённо и почти зачарованно глядел на тот предмет, который ему протянул враг. Андрей не прекращал протягивать крест, наблюдая, как фриц очень медленно, нерешительно и осторожно дотянулся до руки врага и одним касанием забрал крест, сжимая в кулак и опуская на свою грудь. Андрей тяжело вздохнул и быстро выскочил. Ему удалось прорваться к своим. Он не знал, что будет делать фриц с тем крестом, не знал, что вообще скажет своим, но был уверен, что спаслись они в этом окопе из земли не только благодаря случайности. На войне начинаешь верить во всё, даже в то, что практически невозможно. Добравшись до своих, его встретил Дима — товарищ и друг Андрея. Он улыбнулся и бросился обнимать того. — Живой! — закричал Дмитрий. — Андрюха живой! Завченко был рад, что Дима цел и невредим. Он обнял того в ответ, не прекращая с благоговением смотреть на форму своего соотечественника. — Как тебе удалось? — встревоженно спросил Дима, отдаляясь от друга и касаясь его плеч. — Очень длинная история… Скажи лучше, все ли наши живы? — видя, как лицо Димы померкло, Андрей сразу всё понял. Смерть. Сколько же выплакано слёз и сколько ещё эта война разобьёт невинных жизней? Но всё заново начинать надо… — Кто? — единственное, что спросил мужчина, затаив дыхание. Дима сначала думал, а потом всё же сказал. Другие соотечественники начали окружать друзей, становясь рядом. — Даша Савельева… Ей прямо в сердце осколком попало… а наш командир Антонович с Мишурским и Андроповым тогда ещё погибли, при ударе. Из-под обломков мы их так и не смогли достать…, — с горечью произнёс Дима. Даша… командир и друзья… Андрей с тяжестью на душе кивнул, молча сглатывая боль. С Дашей они хотели пожениться после войны, даже планировали, как своих детей будущих назовут. А Андропова Мишу он знал с детства — они вместе на одной улице выросли. И вот будут их письма пылиться на полках… — Андрюх, я понимаю, что тяжело, но…, — Дима замолчал. Время, застывшее, казалось вечностью, а эта горькая минута ломала изнутри. — Не надо, Дим… Не надо. Хочется верить, что всё скоро кончится. А Даша где? — Мы её похоронили. Эти слова прозвучали как самые мучительные, грозные и жуткие ноты. Нет… Он даже не попрощался. Ведь провёл все эти дни в окопе с фрицем. Он должен был… Должен. — А где? — опустошённо спросил Завченко. — Там, в лесу, — указал головой в другую сторону один из солдат. — Можем тебя сводить туда… Андрей слабо кивнул, соглашаясь. Он ведь даже не сказал элементарное «прощай». А как хотелось посмотреть последний раз в её глаза. Один единственный. Хоть бы ещё разочек. Но, к сожалению… Лишь память теперь будет выдавать Дашину улыбку и свет её глаз. Следующим утро, Андрея как и обещали, отвели к месту захоронения любимой. Пустой и совсем свежий бугор стоял посреди деревьев. А в могилу прямо вставлены веточки с дерева и завившие, белые, маленькие ромашки. Солдат снял головной убор, садясь на колени перед нею и начиная горько плакать, прикладывая руку к глазам. — Цветов мы так и не нашли… Лишь какие-то ромашки, но они быстро завяли, как видишь, — тихо сказал Дима, стоя с опущенной головой. Андрей не мог поверить, что это всё, что осталось от той, с кем он планировал связать жизнь. Лучше бы уж она ушла к другому, но зато жила. Лёгкий ветерок играл с веточками на её могилке, а ромашки уже спали вниз на землю, ближе к сапогам красноармейца. Там, где идёт война, никто не ответит почему. Почему во все времена любимые расстаются таким жестоким образом? — Когда мы будем жить вместе, я обязательно буду каждый вечер вышивать на подушках! — говорила Маша, когда ещё была жива. Они тогда вместе с Андреем сидели на поваленном бревне у воды и мечтали о будущем. И вот сейчас солдат, стоя на коленях перед её могилой, понимал, что однажды она зарастёт травой и ничего не останется, лишь земля… Он винил себя за то, что не был тогда рядом, что не смог ей помочь, защитить и просто быть с ней, видеть её взгляд в этот последний миг девичий жизни. Дима сам пустил слезу, отворачиваясь в другую сторону, смотря на лес. Ему было сложно глазеть на эту картину, и проще было следить за свободными птицами в небесах и за листьями. — Прости…, — тихо прошептал Андрей, обнимая её могилу рукой. — Прости… и…, — слёзы смешались со слюной, не позволяя договорить. — Прощай, моя родная, – солдат поцеловал землю, которой была засыпана Маша. — Я никогда не забуду тебя. Обещаю. Покойся с миром, моя родная… Настанет день, и я встречусь с тобой там, на небесах, — он глянул вверх, продолжая гладить землю руками. Видя летящих птиц, он решил, что среди них была и Маша. Теперь она свободная и счастливая, но лишь бы простила его… Дима, дотронувшись до своих губ пальцами, потом этими же пальцами коснулся могильной земли. Так он прощался с девушкой друга и просто хорошим товарищем. — Мы её никогда не забудем, Андрюха. Я тебе это обещаю. Боль, утрата и разорванная душа. Вот бы птицы пели не умолкая, и лето цвело вечно. Юность, молодость и счастье куда-то девались, словно их отгоняли злые ливни и холода. Но почему? Почему всё так складывалось? Неужели одни могут приходить, убивать, насиловать и отнимать чужую землю, и им за это ничего не будет? Белый голубь — олицетворение мира, но в данный момент над просторами пролетал лишь чёрный голубь. Через четверо суток, когда советские войска смогли пробить проход к реке, Андрей вновь встретил того молодого фрица, с которым сидел в окопе. Он шёл с остальными солдатами, такими же как он, которые не захотели сражаться. Их руки были подняты вверх, демонстративно показывая, что они сдаются. Андрей даже не сразу поверил, что видит его снова. Не знал красноармеец, что думать — то ли это судьба, то ли совпадение, то ли их специально кто-то сводит? Увидев Андрея, немец слегка улыбнулся и что-то сказал на своём языке: — Дим, что он сейчас сказал? — спросил Завченко товарища, который хоть немного разбирался в немецком языке. — Ты подарил мне новую жизнь, — перевёл Дмитрий.