◄••❀••►
24 августа 2024 г., 21:45
Рональд пытался научить её играть в шахматы, но Гермиона не проявила к этому никаких способностей. Возможно, дело было в учителе — Рон был прирождённым знатоком стратегических игр, особенно тех, в которых были чётко прописаны правила, но ему с трудом удавалось передать эти знания другим. В его защиту можно сказать, что Гермиона не была особенно увлечённой ученицей, когда дело доходило до шахмат. Отчасти потому, что считала их скучным, гипотетическим и бесполезным упражнением на сообразительность, а отчасти потому, что Рональд всегда был таким превосходным шахматистом.
Гермионе было неинтересно играть в игру, в которой она не могла победить.
Она, сложив руки на коленях, сидела в кресле напротив Алекто и Амикуса Кэрроу, прямая, как шомпол. На ее лице практически не было следов того, что последние несколько часов она провела, обнимая фарфоровый унитаз и истерически рыдая; если бы сидящие напротив нее Пожиратели Смерти были бы более опытны в допросах, то они могли бы заметить невольную дрожь ее нижней губы или то, что она слишком часто нервно потирает нос. Возможно, они обратили бы внимание на то, как она скрещивает и разводит в сторону лодыжки, прежде чем заговорить. И если бы они были особенно талантливы, как Северус, Дамблдор или Волан-де-морт, то обнаружили бы, что ее ментальные барьеры полностью отсутствуют, и вся ее энергия направлена на одну ясную, сияющую в ее голове мысль, затуманенную слоями фиолетового:
Не облажайся, Грейнджер.
— Рад, что вы смогли присоединиться к нам, миссис Снейп, — усмехнулся Амикус, вальяжно откинувшись на спинку кресла. Алекто злобно уставилась на Гермиону, как будто сила воли могла приравниваться к легилименции. — У нас есть несколько вопросов, если вы не возражаете.
— К-конечно, — ответила Гермиона, не скрывая заикания в голосе. Она предпочла настороженную неуверенность фальшивой браваде. В предыдущих встречах с Амикусом эта тактика казалась более эффективной.
— Уверен, вы слышали о Притчарде, — продолжил Амикус. — Жаль. Он был симпатичным парнем, вы не находите?
Гермиона не смогла сдержать вспышку отвращения, промелькнувшую на ее лице.
— А что с Притчардом?
— На него напали, — выплюнула Алекто, к большому неудовольствию своего брата. — Он в Больничном крыле. Весь в ожогах. Знаешь что-нибудь об этом?
— Элли, — прошипел Амикус.
— Напали? — спросила Гермиона, сведя брови вместе. — С ним все в порядке?
О трагических масштабах травм Притчарда она узнает гораздо позже. Эту историю рассказывали и пересказывали по всей школе, слухи поглощали друг друга до тех пор, пока не осталось ничего, кроме лжи. Одни говорили, что веки Притчарда срослись. Другие, что его глаза и вовсе были выжжены. Третьи утверждали, что на одном из век слизеринца можно было разглядеть четкий отпечаток серийного номера монеты. Но правда заключалась в том, что травмы Притчарда, хотя и серьезные, были исцелены мадам Помфри в течение всего нескольких дней. А вот зрение к нему не вернулось и уже не вернется. Притчард мог видеть лишь туманные очертания света и тени, не более того. Его ледяные изумрудного цвета глаза навечно покрылись молочной пленкой.
Что стало бы с Притчардом, если бы Гермиона не напала на него, можно только догадываться, но сразу после того, как Пэнси Паркинсон нашла его возле Общей комнаты Слизерина, он отправился домой, в родовое поместье. Он вернулся без малого через год, на шестой курс, щеголяя парой жужжащих волшебных очков, которые помогали ему различать окружающие тени, но его высокомерно выпяченная верхняя губа осталась неизменной; однако Притчард уже никогда не был прежним.
Вместо ответа Амикус процедил: «Да, напали. Кто-то здорово его подпалил. Похоже, его хотели наказать за то недоразумение, что было несколько недель назад».
То недоразумение, что было несколько недель назад…
Рана на груди Гермионы вспыхнула.
— Кто-то напал на Притчарда из-за меня? — невинно уточнила она.
Алекто прищурилась, выискивая ложь. Когда таковой не обнаружилось, она сдулась и проворчала: «Похоже на то».
— Вы же знаете, как вы, гриффиндорцы, любите держаться вместе, — заговорил Амикус, широко улыбаясь, — поэтому мы подумали, что у вас может быть несколько мыслей о том, кто может быть в этом виноват, — он переместил свой вес, наклонившись вперед, вторгаясь в личное пространство Гермионы. — Было бы очень полезно, если бы вы назвали нам имя.
— Никто из моих знакомых не стал бы делать ничего подобного, — убежденно ответила Гермиона, серьезно глядя на Кэрроу. — Вы уверены, что речь идет обо мне?
— У него на груди была записка, — огрызнулась Алекто, — поздравляющая его с победой в игре «пометь грязнокровку».
— И поскольку вы здесь единственная грязнокровка, — продолжил Амикус, используя это слово легко и без злобы, — думаю, вы можете что-то знать об этом.
Гермиона вздернула подбородок.
— Никто из моих друзей не причинил бы вреда другому ученику. И не стал бы выражаться подобным образом, — добавила она, подумав.
И это, по крайней мере, было правдой — мысль о том, что кто-то из ее друзей, гриффиндорских или иных, сделал бы то, что она сделала с Притчардом, была немыслимой. Непростительной. Если бы Рон или Гарри узнали, что это была она, они бы никогда больше с ней не заговорили. От такого поступка, безрассудного, бездумного акта кровожадной мести, у ее однокурсников свело бы желудки.
— Забавно, — Амикус наклонился еще ближе. Его дыхание, зловонное, вонючее, коснулось ее лица. — Я тоже так подумал, — вот только у Притчарда есть довольно хорошая теория относительно того, кто в этом виноват.
Почему я не боюсь, — подумала Гермиона, сосредоточившись на кусочке еды, застрявшем между нижними зубами Амикуса. Он был слишком близко к ней, гораздо ближе, чем это считалось уместным между пожилым мужчиной и молодой женщиной. Или, возможно, она была напугана, но ощущение было настолько знакомым, что она едва обратила на это внимание. А может, она была просто глупой девчонкой-идиоткой, думавшей, что ей удастся провернуть подобный план.
— Ну и кто, по его словам, это был? — спросила Гермиона, позволив своему обычному резкому тону прорваться сквозь слезы. Осторожнее, Грейнджер. Не переборщи. — Почему вы их не допрашиваете?
Алекто ухмыльнулась. Зубы, зубы, так много зубов.
— Мы как раз делаем это. Он сказал, что это ты, грязнокровка.
Гермиона опустила глаза и почувствовала, как ее челюсть отвисает со скоростью лавины. Конечно, это было уже слишком. Конечно, они увидели насквозь ее притворный, слишком очевидный шок, увидели ложь, которую она носила, как бумажное платье. В любую секунду они могли сорвать его с нее и оставить ее обнаженной.
Но Амикус рассмеялся ей в лицо. Внезапное веселье ошеломило ее, и она отшатнулась от него.
— Вот и хорошо, — сказал Амикус, и даже Алекто захихикала. — Конечно, это была не ты. Посмотри на себя, — теперь он издевался, по-клоунски высунув язык и переступив черту фамильярности, — не думаю, что ты хоть раз в жизни использовала Непростительное, не так ли?
Не из-за недостатка желания.
— Мне кажется, ты что-то знаешь, — продолжал Амикус, все еще пошло ухмыляясь. — Думаю, ты была там. Или слышала об этом от кого-то. Ты знаешь, кто это сделал, не так ли?
— Мы можем узнать это по-плохому, — проворчала Алекто. Это явно было ее предпочтением. — Или ты можешь назвать нам имя по-хорошему.
— Я не понимаю, о чем вы говорите, — задыхаясь, прошептала Гермиона. — Я бы никогда…
Алекто явно наскучили манипуляции брата. Или, возможно, ее концентрация внимания была меньше, чем у ее близнеца. Или, может быть, это было частью их игры, своего рода причудливым цирковым представлением, которое они вдвоем довели до совершенства; внушить жертве допроса ложное чувство безопасности, задать ей вопрос, на который они уже знают ответ, а затем ударить ее Круциатусом.
Гермиона едва успела заметить, как рука Алекто дернулась, и инстинктивно, защищаясь, вскинула предплечье, но это, конечно, ничего не дало — Круциатус ударил ее, и она тут же оказалась на полу. Боль. Невообразимая, всеохватывающая боль была повсюду. Через несколько мгновений после того, как проклятие поразило ее, Гермиона поняла, как оно может довести человека до безумия. Ощущение боли, не имеющей локализации, сводило с ума. Это была просто боль, повсюду и в то же время нигде конкретно, боль впивалась в мышцы, обтягивала ее, как вторая кожа, боль пронизывала череп, грудь, глаза, боль была везде и всюду.
Она не осознавала, что кричит, пока не остановилась. Боль не столько исчезла, сколько отступила, оставив после себя дрожащие мышцы и слезы, которые уже высыхали на ее лице.
— Давайте попробуем еще раз, миссис Грейнджер, — радостно проворковала Алекто. — Имена.
— Я не знаю, — всхлипнула Гермиона, — клянусь, я не знаю!
— Круцио, — вздохнула Алекто, изображая скуку, но не смогла или не захотела скрыть блеск восторга в своих глазах.
Боль. Она перехватила ее дыхание и засела в зубах, распространяясь повсюду. На этот раз она утихала медленнее, задерживаясь в суставах и сокращаясь до тупой пульсации, когда Алекто опустила палочку.
Крики — это хорошо, — ошеломленно подумала Гермиона, — крики — это хорошо. Информация — плохо. Кричать — просто прекрасно.
Мерлин, она часто это делала. В горле саднило и першило. Она кашляла, и кашель был влажным.
— Не переборщи, — предупредил Амикус, — у нее слабая конституция.
Алекто фыркнула.
— Грязнокровная сука.
Они говорили о ней так, словно она была без сознания… Погодите, а была ли она? Нет, обнаружила Гермиона, она была в сознании, но удерживалась в нем с трудом. Она снова закашлялась, а затем слабо сплюнула. Слюна потекла по ее подбородку. Ее дыхание пахло медью.
Амикус присел на корточки рядом с ней.
— У тебя есть для нас какие-нибудь имена, милая?
— Пожалуйста, — прохрипела Гермиона, — пожалуйста, не надо больше.
Это не было притворством.
Амикус скривил рот, прикусив внутреннюю сторону щеки, прежде чем бросить взгляд на свою сестру.
— Может быть, она ничего не знает, Элли, — пробормотал он.
— Она не дура, — сердито ответила Алекто, — и она точно что-то знает.
— Тогда пусть ее муж выбьет это из нее, — сказал Амикус. — Все, что я знаю, это то, что она лично ничего не сделала Притчарду.
Если бы Кэрроу продолжили допрос, то выяснили бы две вещи: во-первых, Гермиона Джин Грейнджер в свои восемнадцать лет была потрясающе искусна в выживании под пытками. Можно даже сказать, подозрительно искусна. Во-вторых, они бы увидели безумный блеск в ее глазах после десятого или двенадцатого Круцио, в котором любой идиот смог бы распознать триумф.
Но и Алекто, и Амикус считали Гермиону застенчивым книжным червем, у которого мало друзей и еще меньше ответов на вопросы, и которому непрерывные пытки сломали разум, превратив ее сознание в тарабарщину, пригодную разве что для больницы Святого Мунго.
Если бы Кэрроу удосужились взглянуть на Гермиону после того, как она вышла из их кабинета, то они бы увидели, как ее лицо, покрытое засохшей слюной, слезами и кровью, растянулось в невеселой улыбке. И тогда они бы все узнали. И план, каким бы рискованным он ни был, провалился бы, даже не начавшись.
Но они этого не сделали.
Так что это было не так.
◄••❀••►
Войдя в их общую гостиную, Северус понял, что его жену пытали. Он был хорошо знаком с техникой допроса с применением проклятия Круциатус и вытекающими из этого физическими последствиями. Гермиона умывалась в раковине, сгорбившись так, словно защищается, а когда она потянулась за полотенцем, Северус увидел, что ее руки дрожат. Те, кто был знаком с Круциатусом, называли это дрожью — затяжной мелкой дрожью, которая поселялась в конечностях, в руках и ногах, которая делала полный диапазон движений практически невозможным. Чем дольше человека держали под Круцио, тем дольше сохранялась дрожь. Холодным утром или долгими днями Северус чувствовал, как неприятные ощущения поселяются в его коленях и костяшках пальцев левой руки; подобно воде, они просачивались в старые раны и оседали там, пока не затвердевали. Северус резко остановился на кухне, желая прикоснуться к ней, но не смог найти в себе сил. Это казалось странным — всего несколько часов назад он был погружен в нее, его зубы касались места соединения ее плеча и шеи, но теперь эти воспоминания казались далекими. Или, возможно, они были двумя разными людьми, охваченными каким-то нехарактерным для них приступом желания. Нет. По правде говоря, ему было непривычно прикасаться к людям. В этом было что-то новое и волнующее, но легкое, тактильное изящество, которое, казалось, естественным между парами — рука на спине, ласка, невесомое прикосновение — не входило в копилку его жизненного опыта. Будь он другим человеком, он мог бы заключить ее в свои объятия, зарыться поцелуями в ее волосы, успокоить ее, снять с нее ту мучительную боль, которой она подверглась. Но он не был таким мужчиной, и, что еще важнее, Гермиона не была такой женщиной. Прикосновение к ней казалось ему каким-то святотатством. Узза, поддерживавший ковчег, был убит за свою самоуверенность. Поэтому Северус стоял в дверях и смотрел, как Гермиона тщательно и выверенными движениями приводит себя в порядок. Она вымыла влажной тряпкой лицо, челюсть, затылок и с привычной легкостью убрала волосы. Несколько прядей рассыпалось по лицу медово-коричневыми локонами, и, когда она стерла с лица вещественные доказательства своего допроса, она стала прекрасной. — Боже, они идиоты, — резюмировала Гермиона, не глядя на мужа. — Темный Лорд выбирает своих последователей не по уму, а по преданности, — ответил Северус. — Он мог бы выбрать менее глупых людей, чтобы управлять школой, полной детей, — сказала она, проводя прохладным полотенцем по ключице. От этого ее действия у него заныло в животе. — Но они меня не подозревают. — Пока, — подытожил он, понизив голос. — Пока, — согласилась Гермиона. — Когда я захочу, чтобы они вышли на мой след, я их достану. Гермиона сказала это так уверенно, высокомерно, словно была уверена, что ее план сработает именно так, как она задумала, как будто половина этого самого плана не зависела от удачи, что Северуса охватил знакомый и болезненный гнев. Почему они всегда настаивают на том, чтобы подвергать себя опасности? Неужели гриффиндорцы чувствуют себя спокойнее всего, находясь в полушаге от смерти? — А если они нападут на какого-нибудь невинного прохожего? — спросил Северус, слегка усмехнувшись. — Что, если они решат, что один из твоих маленьких гриффиндорских солдатиков ответственен за состояние Притчарда? — Я сказала им, чтобы у них было алиби, — парировала Гермиона, отбрасывая в сторону полотенце. — Если они проведут какое—либо расследование… — Ты видела сегодня, из чего состоят их расследования. Как скоро один из твоих друзей признается, просто чтобы боль прекратилась? Было ясно, что об этом она не подумала. Было также ясно, что она не хочет, чтобы ее план подвергался сомнению. — Может быть, тогда директору стоит вмешаться в это расследование, — язвительно ответила Гермиона, — ведь это его работа — защищать своих учеников, — она пересекла кухню, наступая, вторгаясь в его личное пространство. — Ученик вашего факультета только что был изуродован, директор. Что вы собираетесь с этим делать? Она была так близка и так необузданна. На расстоянии мгновения. — Ученик, о котором идет речь, напал на мою жену, — выдохнул он. Ее глаза, темные и яростные, расширились от шока. — И поэтому я ничего не буду делать. Целовать ее никогда не надоедало. Это быстро становилось тем единственным, что занимало его мысли — опасное увлечение для человека, предположительно лишенного эмоций, и безжалостно играющего на обеих сторонах войны. Ее верхняя губа идеально прилегала к его губам, как деталь конструктора «Лего», которого у него в его несчастном детстве не было, но который он очень хотел, или грань шестеренки. В этом было что-то такое естественное, такое очевидное, как… притяжение. Он восхищенно целовал ее. В голове, когда он коснулся ее челюсти, пронеслась фраза из старого стихотворения Грейвза.Ты смущён, ты потрясён
Шёпотом любви?
Словом-сетью оплетён,
Застыли времени шаги,
Пока её глаз пепельный покой
Раскрылся небом над тобой
И облако её волос
Несётся тучей штормовой?
— Тебе нравится этот титул, не так ли? — поддразнила она его губы, и в ответ он снова поцеловал ее. Гермиона прильнула к нему, прижалась всем телом и запуталась пальцами в его длинных волосах. По-видимому, она не разделяла его страха перед прикосновениями, потому что ее пальцы заскользили по его груди. Он вздрогнул. Северус отстранился настолько, что их лбы прижались друг к другу, и они мгновение обменивались общим дыханием. Энергия между ними изменилась, спуская часть обжигающего их напряжения, как пар. — Они перестали мучить меня, потому что предполагали, что ты закончишь это, — прошептала Гермиона. — Кажется, они использовали слова «выбьет это из нее». — Правда? — Северус приподнял пальцами ее подбородок. — Ммм, ага. Глупо с их стороны. Разве они не знают, что мне нравятся такие вещи? Ее тон подразумевал то, что это была шутка, но в ее глубоких карих глазах было что-то очень серьезное. Северус с внезапной ясностью вспомнил, как она выглядела, стоя на коленях с его членом во рту, глядя на него из-под опущенных ресниц с таким же, как сейчас, выражением лица. Какая-то уверенность или целеустремленность, как будто его грубость каким-то образом насыщала ее. Как будто эта рожденная в аду, привязанная к аду женщина нашла какое-то убежище у его ног. Его пальцы погладили ее подбородок, скользнули вниз и свободно сомкнулись на горле. Ее губы приоткрылись. Северус не стал давить, просто оставил руку на месте, сжимая точку пульса. Тот учащался. — Что ты задумала, Грейнджер? — спросил он мурлыкающим голосом. Его жена сглотнула, и он почувствовал это своей ладонью. — С Притчардом закончено, — сказала она, но высокомерия в ее голосе не было. — Следующим будет Крэбб. — И чему ты научилась у Кэрроу? Энергия между ними плавно менялась. Зрачки Гермионы расширились, и Северус большим пальцем подтолкнул ее голову вбок, чтобы лучше рассмотреть их. Она позволила ему это, подчинившись его движению. — Я узнала, что Алекто подозревает меня, — прошептала она, не разрывая зрительного контакта, — а Амикус хочет меня трахнуть. Лучезарно. Прелестно. Какое быстрое обучение. — И как ты собираешься использовать эту информацию, Грейнджер? Он сжал ее горло, очень легонько, просто чтобы почувствовать, как она дрожит. — Я могу настроить их друг против друга. Он сжал её чуть сильнее. — Но не буду, — поспешно добавила она, — я просто… могла бы. Если бы захотела. — Если бы ты захотела, — согласился Северус, но не отпустил ее. — Я собираюсь спровоцировать Алекто, — продолжила Гермиона. — Позволить ей выйти из себя. Она более неуравновешенная. Она будет больше выпендриваться. Мне нужно, чтобы она наказала меня в общественном месте. — И почему же, Грейнджер? Ее губы были так близко к его губам. Он еще сильнее надавил на ее горло, позволив своей жене задохнуться, ослабеть в ногах, затрепетать ресницами, даря ей выброс адреналина, которого она так отчаянно жаждала. Ее сердце билось о его ладонь, как птица, зажатая в кулаке. — Я должна дать тебе повод убить ее, — задохнулась Гермиона, и он снова поцеловал ее.◄••❀••►
Именно тогда, задыхаясь и целуя его так, словно умирала, Гермиона поняла, что влюбилась в своего мужа. Эта мысль нарезала неровные круги в ее сознании, даже когда Северус грубо прижал ее к стене, поднял одну из ее ног, чтобы обхватить себя ей за талию, маневрируя ею, как куклой. Я люблю его, — ошеломленно думала Гермиона, даже когда его красивые длинные пальцы сжали ее горло так, что у нее закружилась голова и затуманилось зрение. Мерлин, как же глупо с моей стороны было влюбиться в этого человека. Она вскрикнула, когда Северус бесцеремонно засунул два пальца в ее насквозь промокшую киску, не останавливаясь для того, чтобы снять с нее трусики, просто сдернув их в одну сторону. Он заглушил ее следующий вскрик еще одним поцелуем, и обжигающий жар от него пронзил ее, так сильно, что Гермиона едва не кончила. Это сводило с ее ума: давление на горло, его вкус, ощущение его пальцев, безжалостно втрахивающих ее в стену. Времени никогда не хватит, — с отчаянием думала она, — никогда не хватит времени, чтобы замедлиться и насладиться или запомнить эти сумасшедшие моменты. Гермиона попыталась сосредоточиться на мелких деталях — запахе его одеколона, прикосновении его ладони к ее клитору, шероховатости стены, прижимающейся к пояснице, там, где задрался джемпер. Но времени не хватало, и потому она кончала на его пальцах, кричала ему в рот и снова и снова думала: «Я люблю его, я люблю его, я люблю его».◄••❀••►
Из всех людей именно Лаванда столкнулась с ней лицом к лицу. На следующее утро из всего факультета, где ценили храбрость и поощряли дерзость учеников, именно капризная блондинка Лаванда Браун схватила ее за локоть и затащила в пустой класс. — Он чуть не умер, — прошипела Лаванда, ее глаза были огромными и полными паники. — Мадам Помфри сказала, что он ослеп, Гермиона. У Гермионы свело живот, а ее щеки побледнели — она поняла, что кровь отхлынула от ее лица. — Кто? — тупо спросила она, уже зная ответ, и ужасаясь тому, что так легко солгала. — Притчард! — пискнула Лаванда. — Снейп мог убить его! Снейп мог убить его. В тот же миг Гермиона поняла, что нужно сделать. На самом деле то, что она уже и так планировала сделать. Никто не поверит, что Гермиона Грейнджер, бывшая школьная староста, староста факультета, отличница, могла напасть на кого-то подобным образом. Было гораздо легче поверить, что Северус Снейп, Пожиратель Смерти, убийца и шпион, ответственен за гротескное увечье пятнадцатилетнего мальчика. Так легко было прикрыться своим мужем. Так легко было спрятаться за его репутацией. Все эти люди, конечно, не знали о Рите Скитер. Или Долорес Амбридж. Или Миллисент Булстроуд. Или Мариэтте Эджкомб. Или о других людях, которые встали между Гермионой и тем, чего она действительно хотела. Было так трудно поверить, что это сделала она, что Лаванда даже не рассматривала такой вариант. Но любой идиот должен был ожидать именно этого — в конце концов, они отдали свои галеоны не кому-то, а Гермионе. — Но он не умер, — сказала Гермиона Лаванде ровным голосом. — Правда? Лаванда уставилась на нее, разинув рот. — Ты попросила его сделать это? — Я сказала вам, что всё будет улажено, — возразила Гермиона, не отвечая на конкретный вопрос, зная, что ее слова — ответ сам по себе, — и что будут последствия, — она хотела протянуть руку и коснуться подруги, но не смогла. Не смогла. — Я сказала, что мы в состоянии войны, Лаванда. Лаванда залилась слезами, внезапно погрустнев и испугавшись. — Я не думала, что все будет так, — сказала она, шмыгнув носом. — Я тоже, — честно призналась Гермиона. Она жалела, что не набралась смелости и не взяла Лаванду за руку. — Тебе просто нужно еще немного побыть сильной. Мы так близки. Блондинка кивнула, вытирая глаза. — Парвати закончила переводить твою книгу. Она хочет поговорить с тобой об этом. — Я найду ее сегодня, — пообещала Гермиона. — Вероятно, сегодня вечером будет собрание. Лаванда повернулась, чтобы уйти, ее глаза стали сухими, но губы все еще были недовольно поджаты. Она остановилась в дверях. — Он опасен, Гермиона, — пробормотала она, оглядываясь. — Снейп. Любой, кто способен на такое… — она вздрогнула. — Он чудовище. В выражении лица Гермионы было что-то застывшее, чего Лаванда не могла понять. — Он нам нужен, Лав, — ответила она, но внутри у нее застыло невысказанное «я знаю».◄••❀••►
Снег падал из беспорядочно несущихся облаков, толком не приземляясь и не прилипая, просто разлетаясь во все стороны с порывами ветра. Небо над головой было мягким, пушисто-серым, мчавшимся к горизонту темнеющими облаками. Приближалась метель. Гермиона прислонилась головой к прохладному стеклу окна и попыталась проглотить застрявший в горле комок. Рождество для нее пролетело незаметно — оглядываясь назад, она была совершенно уверена только в том, что провела день в библиотеке, исследуя крестражи, а затем провела приятно одурманивающий вечер, стоя на коленях перед своим мужем. С каждым днем отношения между ними становились все более странными, и попытки описать их были неловкими и неправильными. Любовь казалась слишком банальным словом, чтобы описать растущий узел на ее груди, но всякий раз, когда она была рядом с Северусом, у нее бешено кружилась голова. От одного его присутствия у нее в животе порхали бабочки, — глупое трепещущее девичье чувство, которое она одновременно ненавидела и которого жаждала. Проблема заключалась в том, что ей хотелось попытаться выяснить, что он чувствует, а спрашивать его об этом напрямую ей казалось идиотизмом. Разве люди просто не знают, не чувствуют подобные вещи? Вернее, разве люди не говорят об этом, когда любят друг друга? Разве они не говорят об этом? Ему нравилось, когда она была агрессивной, это все, что она знала — эти непостижимые темные глаза всегда вспыхивали жаром и голодом, когда она толкала его, укладывая на кровать, диван или пол. Что более важно, ей нравилось, когда он был агрессивен с ней. Он всегда так неохотно первым прикасался к ней, что казалось, прикасаясь к нему, она давала ему разрешение, а прикасаясь к нему грубо, она давала ему возможность отплатить ей тем же. Гермиона подумала: «Как часто женщины прикасались к нему раньше, грубо или как-то иначе?» При мысли о других женщинах, с которыми был ее муж, её охватил гнев, и ей пришлось тряхнуть головой, чтобы не зацикливаться на этом. Глупая Грейнджер. Не ревнуй к незнакомым женщинам. Насколько Гермиона знала, Северус никогда не был ни с кем другим. Она уж точно не была. Но он был гораздо лучше знаком с сексом, чем она — казалось, он просто инстинктивно чувствовал необходимый ритм интимного танца движений и прикосновений, а также темп, которого она жаждала. Он должен был научиться этому где-то, с кем-то. Но это не имело значения. Теперь он был женат на ней. Он принадлежал ей. Хотя бы на время. И не только в их неистовых, отчаянных связях, которые оставляли их обоих в синяках и с затрудненным дыханием. Она не могла (и не хотела сейчас) зацикливаться на том, останутся ли они женаты по окончанию войны. Сосредоточься, Грейнджер, вместо этого сосредоточься на том, чтобы сохранить вам обоим жизнь. Она могла бы побеспокоиться об их отношениях, когда Волан-де-Морт будет мертв. А для того, чтобы сделать это, ты должна выяснить, где находятся эти гребаные крестражи. Гермиона отошла от окна и вернулась к разложенным перед ней книгам. Исследования становились все более утомительными, а информация о крестражах была очень ограниченной. Даже в самых мрачных, самых скрытых книгах она едва ли могла найти упоминание — если они и упоминались, то вскользь, в сноске, перечисляющей их как самую злую магию, которая не может быть вписана в книгу. Но если Гермиона в чем-то и преуспевала, так это в исследованиях. Иногда недостаток информации сам по себе был достаточной информацией. Она могла взять то, что знала, и применить это к тому, чего не знала. Она не знала, как создаются, хранятся или уничтожаются крестражи, но знала, что их можно создать и что предыдущие крестражи были уничтожены, а значит, что и оставшиеся возможно уничтожить. Они могли быть неодушевлёнными предметами, например дневником, но только ли неодушевлёнными? Более того, был ли дневник действительно неодушевлённым? Казалось, что у него была своя жизнь и разум, и он довольно много общался с Гарри. Лично. Гермиона резко выпрямилась. Боже, как я могла быть такой глупой?! Она упустила из виду важный-основной ресурс, кого-то, кто имел даже больше контактов с дневником, чем Гарри. Она практически сбежала из библиотеки, запихнув перья и бумагу в сумку, и на бегу взмахнув палочкой, чтобы расставить по местам книги, которые читала.◄••❀••►
— Я бы сказала, что она живая, да, — медленно произнесла Джинни, заправляя волосы за ухо. — Настолько живая, насколько может быть жива книга, я полагаю. Гермиона сделала еще одну быструю пометку. — Если бы тебе нужно было классифицировать ее, ты бы назвала ее одушевленной или неодушевленной? Джинни улыбнулась, слегка нервничая. — Не знаю. И то и другое? Ни то, ни другое? Оно… о многом говорило со мной. Но никогда без моего предварительного вопроса. — И о чем же вы говорили? Младшая девочка покраснела и переключилась на другую тему, что было ее особенностью. — Много о чем. Я была ребенком, правда. Слушай, Гермиона, что все это значит? — Джинни обняла подушку, прижав ее к себе, и на мгновение стала похожа на ребенка, которого так пыталась оставить позади. Этому образу противоречило огромное количество карт и книг вокруг нее, разбросанных по всей Выручай-комнате, которая за последние несколько недель все больше превращалась в штаб-квартиру АД. Если Джинни и была ребенком, то ребенком войны. Они все были такими. Гермиона потерла глаза. — Я действительно не могу тебе этого сказать, Джинни. Просто ради твоей же безопасности. — Похоже, ты много чего не можешь мне рассказать, — проворчала Джинни. Гермиона посмотрела на подругу очень усталым взглядом. — Ты уже должна была привыкнуть к этому. — Можно подумать, — усмехнулась Джинни и посмотрела на свои руки. — Если я тебе не отвечу, ты прикажешь своему мужу выжечь мне глаза? Уизли попыталась повысить голос, перевести свои слова в шутку, но у нее ничего не вышло. Обе девушки замерли, как животные, заметившие охотника, затаившегося в засаде. — Мне нужна твоя помощь, — медленно попыталась Гермиона. — Я не собираюсь тебя принуждать, но ты уже должна была понять, что есть вещи, которые я не могу объяснить. Вещи, которые… могут выглядеть как одно, но на самом деле быть совсем другим. Гермиона пыталась хитрить, пыталась передать скрытое послание, но Джинни не любила уловок и не ценила закодированных фраз. Не то что Северус. — Я думаю, что это смело, то, что он сделал, — выпалила Джинни, выпятив подбородок вперед. — Романтично, почти. Он поступил так с Притчардом, потому что тот причинил тебе боль, верно? Лавина противоречивых эмоций обрушилась на старшую гриффиндорку, и на мгновение все они отразились на ее лице. Боже, если бы именно ее муж покалечил Притчарда, Гермиона бы сочла это романтичным, в ужасном смысле, в смысле Северуса; но это был недостаток ее собственного характера, а не Джинни. Джинни, как никто другой, не должна была думать, что мучить одноклассника, защищая кого-то другого, уместно, не говоря уже о романтике. Но ведь это не Северус растерзал Притчарда, это была она, и если бы она рассказала об этом Джинни… Гермиона знала, что единственная дочь Уизли воспримет это как негласное разрешение вершить подобное правосудие. Гермиона отбросила свои более мягкие манипуляции и перешла в атаку. — Я делаю всё возможное, чтобы защитить тебя, — ее голос был таким холодным, что слова, слетающие с ее губ, обжигали, как обморожение. — Мы делаем всё возможное, чтобы защитить тебя. Чтобы защитить вас всех. Каждый в этой войне делает всё возможное, чтобы выжить, и чтобы увеличить ваши шансы на выживание, я намеренно держу людей в неведении, насколько это возможно. Ты понимаешь? — Нет, — выпалила Джинни горячо и стально, как ударила молотом по наковальне. — Нет, на самом деле, нет, я не хочу этого понимать, потому что я устала от того, что ты, Гарри и все остальные думаете, что вы какие-то мученики, или герои, или спасители, или что-то в этом роде. Ты сражаешься, терпишь пытки и получаешь травмы, а мы что? Сидим сложа руки, терпим побои, переводим книги, ждем, когда ты спасешь нас? Плохо скрытая насмешка. Именно тогда Гермиона поняла, что ее собственные ногти впиваются в ладони, оставляя на коже темно-бордовые полумесяцы. — Вы должны благодарить меня, — прошипела она, — вы все должны благодарить меня за то, что я делаю. Знаешь ли ты, каково это — делать подобный выбор? Решать, кому жить, а кому умереть, кого замучить, а кого ослепить? — Это нам приходится жить с вашими решениями! — парировала Джинни. — Вы делаете этот выбор, а потом нам приходится жить с последствиями! — Мы все должны жить с последствиями! — воскликнула Гермиона. — Все мы! Думаешь, я сплю по ночам, Джинни? Думаешь, я развлекаюсь и добиваюсь славы? Что именно, по-твоему, я делаю? Неужели ты думаешь, что после всего этого у кого-то останется хоть капля сочувствия ко мне? Они обе тяжело дышали. Обе девушки плакали, и в их глазах стояла ярость, которую мог прогнать только гнев. — Что ты наделала, Гермиона? — прошептала Джинни. — Что ты собираешься сделать? Внезапно между ними не стало воздуха, легкие Гермионы оказались пусты, потому что мысль мелькнула в ее сознании яркой неоновой вспышкой, когда ее нейроны установили связь между двумя людьми. Безрассудно. Джинни была безрассудной. Стремилась к славе. Стремилась к надежде. В этом смысле она мало чем отличалась от Сириуса Блэка. А что случилось с Сириусом? Его держали на коротком поводке, в клетке до тех пор, пока он не ухватился за малейшую возможность сбежать, и это убило его. Дамблдор, великий и могущественный Дамблдор, отбросил его в сторону, как только он перестал быть полезным, и это привело Блэка к гибели. Она не могла допустить, чтобы Джинни постигла та же участь. Это было бы слишком тяжело пережить. — Если я расскажу тебе, что делаю, Джинни, и кто-то об этом узнает — тебя убьют. Ты понимаешь? Джинни все еще тяжело дышала, но ее плечи поникли. — Я знаю. — Я не могу рассказать тебе всего, — начала Гермиона и не столько села, сколько рухнула обратно в кресло. — Я могу рассказать только то, в чем мне нужна помощь. Младшая Уизли откинулась на спинку кровати, ее глаза внезапно загорелись обещанием. — Отлично. Итак, приняв еще одно решение, из-за которого Гермиона будет мучительно сожалеть и которое навязчиво вспоминать после окончания войны, Гермиона рассказала Джинни все, что могла. Она начала с крестражей Волан-де-Морта и их с Гарри и Роном первоначального плана. Она рассказала Джинни о своих родителях, отредактировав часть о том, как ей сразу после содеянного пришлось сбежать из родительского дома, потому что они подумали, что она незваная гостья. Она рассказала Уизли о том, как тщательно все это спланировала, сколько книг и заклинаний изучила, готовясь к тому что они втроем бросят школу. Она рассказала Джинни о том, как после того, как ее вынудили выйти замуж за Снейпа, Гарри и Рон продолжали жить без нее. Она не рассказала Джинни, что планировала напасть на другого ученика, чтобы спровоцировать Кэрроу. Она не сказала Джинни, что это именно она ослепила Притчарда. И уж тем более она ни словом не обмолвилась о своей привязанности к Снейпу. Когда она закончила, Джинни сидела, уставившись на нее с открытым ртом. — Дневник был крестражем? — Ты единственная, кто имел с ним длительный контакт, — устало подытожила Гермиона. — И Гарри был тем, кто смог его уничтожить. В библиотеках больше ничего нет, я не могу найти ничего полезного. — Сколько их всего? — Мы не уверены, — призналась Гермиона, — но Гарри и Дамблдор считают, что всего их было сделано семь. Один находился в книге «Того-Кого-нельзя-называть». Дамблдор уничтожил один, Гарри уничтожил другой. Кольцо и дневник. — Семь крестражей? — голос Джинни стал высоким и ломким. — И ты не знаешь, что это такое и где они? И только Гарри и Рон пытаются их найти? — По сути, — сказала Гермиона, лукаво улыбнувшись. — Теперь ты знаешь, почему это невозможно, Джин. Это то, что Дамблдор поручил нам сделать. Мы все старались изо всех сил. Но мы не можем убить Волан-де-Морта, не уничтожив сначала его крестражи. Это было еще не все. Гермиона не рассказала Джинни никаких подробностей о своем плане избавиться от Кэрроу, но, похоже, этого было достаточно, чтобы насытить Уизли. Чтобы она почувствовала себя причастной. Достаточно информации, которая, как надеялась Гермиона, удержит Джинни от побега и совершения какой-нибудь глупости, например, от самоубийства. Это был просчитанный риск, который, как надеялась Грейнджер, в конце концов окупится. — В той книге, которую оставил тебе Дамблдор, — медленно произнесла рыжеволосая, — ничего не говорилось о крестражах? — Нет, — сказала Гермиона с кривой усмешкой, — нет, не говорилось. Это просто сборник старых детских сказок. — Почему он оставил тебе ее? Почему не, ну не знаю, карту? Или книгу о крестражах? Гермионе хотелось рассмеяться, хотелось спрятать лицо в ладонях и разрыдаться, но вместо этого из нее вырвался сдавленный звук, смесь того и другого. — Я не знаю, если тебе удастся выяснить, почему Дамблдор оставил мне старую книгу волшебных сказок, дай мне знать. — Глупый старик, — фыркнула Джинни. Она посмотрела на Гермиону, а затем отвела взгляд. — Прости, что наорала на тебя. Я просто… хочу помочь. Я хочу чувствовать себя полезной. — Ты полезна, — сказала Гермиона, слегка улыбнувшись. — Ты поможешь мне найти крестражи. И даже видя, как Джинни загорается от восторга, Гермиона понимала, что это ложь. Она позволит сделать Джинни абсолютный минимум, будет оберегать ее, насколько это возможно, потому что вся тяжесть последствий должна лечь на ее собственные плечи. Если кто и был ответственен за студентов, так это она и если кому-то и предстоит умереть за это, то только ей. Джинни не нужно было идти на такие жертвы.◄••❀••►
Северус Снейп смотрел, как Алекто Кэрроу запихивает в рот еду, и безуспешно пытался удержать себя от того, чтобы не скривить губы от отвращения. Кэрроу были головорезами, глупыми и жестокими — идеальное сочетание для верных солдат Темного Лорда, но если они в чем-то и превосходили его, так это в рабской преданности чистоте крови. По иронии судьбы оба Кэрроу были полукровками, но их отец умер при не самых благоприятных обстоятельствах, когда близнецы были совсем юными. Их мать, мерзкая женщина, воспитала их в том же духе пуританского безумия, что и большинство высокородных домов. Темный Лорд был известен тем, что не делал различий между чистокровными и полукровками. «Все равны у моих ног», — напевал он, но Северус не хуже других знал, что это объясняется стратегией, а не какой-то верой в равенство. Если бы только чистокровные могли следовать за Темным Лордом, то в его армии было бы меньше сотни солдат. Ряды чистокровных редели с каждым поколением, и каждый новый отпрыск был больнее и слабее предыдущего. — У тебя милая женушка, — громко сказала Алекто, выведя Снейпа из задумчивости. — Хорошенькая. И, похоже, послушная. Северусу пришлось сосредоточиться на своей тарелке, чтобы не смотреть на еду во рту Алекто. Ее манеры явно не соответствовали чистокровной линии ее родословной. — Она хорошо поддается воспитанию, — сказал он, изображая скуку. — Итак, — продолжила Алекто, запихивая в рот очередную порцию пудинга, — это ты или она покалечили того мальчика, Притчарда? Северус взглянул на нее. Женщина широко улыбалась, ее щеки были полны еды, а глаза злобно блестели. Это явно был выстрел в темноту — Алекто была идиоткой. И ненавидела его жену, это было совершенно очевидно. Это был ее шанс напрячь мускулы и попытаться выяснить его лояльность. Маленький утомительный ритуал, к которому Северус уже давно привык. — Если ты думаешь, — проворчал Северус, — что у моей сопливой женушки хватит темперамента на такое злодеяние, то ты еще менее умна, чем я предполагал ранее. Алекто расхохоталась. — Сопливой! Мерлин, я-то думала, тебе хотя бы нравится эта маленькая грязнокровка, — она подцепила еще одну порцию еды на вилку и сделала паузу, прежде чем запихнуть ее в рот. — Или тебе просто нравится ее трахать? Северус ничего не ответил и сделал глоток вина. — Амми думает, что ты неравнодушен к ней, — Кэрроу вытерла рот рукавом и откинулась на спинку стула. — Как и некоторые другие. — Меня не волнует мнение тупоголовых дураков, — отрезал Северус, допивая свой кубок. — Ты уже должна была это понять, Алекто. Алекто по-волчьи ухмыльнулась с набитым картошкой ртом, как будто это был именно тот ответ, которого она ждала. — Амми неравнодушен к ней, — промурлыкала она. — Думает, что она хорошенькая. Я имею в виду, для грязнокровки. Я этого не вижу — грязнокровки все такие мерзкие, знаешь ли. Но Амми был бы рад попробовать ее. Ему нравится пачкать руки. Как и тебе, я полагаю. Северус долго смотрел на Алекто, его зрение затуманилось. Мысли, что Амикус Кэрроу — свинорылый, с отвисшей челюстью кровопийца Амикус Кэрроу — прикасается к Гермионе, прикасается к его жене, было достаточно, чтобы он покраснел. Он не двинулся с места, лишь сузил глаза, собираясь с мыслями; грубая попытка Алекто манипулировать им стала еще более очевидной благодаря ее небрежной улыбке. Если он отреагирует сейчас, это подтвердит ее подозрения, что он неравнодушен к своей предполагаемой пленнице, а если он отмахнется от нее, Амикус, несомненно, расценит это как разрешение преследовать его жену. В конце концов, пленники Пожирателей Смерти обычно считались общественной собственностью. Тем не менее, это была неуклюжая попытка загнать его в угол. Ему и раньше удавалось выскользнуть из более тесных тисков. Очень осторожно Северус поднялся и подошел к Алекто. К ее чести, она не отшатнулась, и ее улыбка не дрогнула. — Скажи своему брату, что я не делюсь тем, что принадлежит мне, — вкрадчиво произнес Северус, находясь в нескольких дюймах от лица Кэрроу. — И что любая попытка вмешаться в мои планы или покуситься на мою собственность будет доведена до сведения Темного Лорда. Лицо Алекто вытянулось, а брови нахмурились. — Темному Лорду насрать на жизнь грязнокровной пизды, — выплюнула она. Он наклонился еще ближе, его голос стал еще более ровным, теперь он был едва ли громче угрожающего мурлыканья. — Темный Лорд не вовлекает таких, как ты и тебе подобных, в свои планы, — усмехнулся он, — и если ты не понимаешь, насколько важна одна из лучших друзей Гарри Поттера и насколько она будет полезна, если использовать ее в качестве приманки, чтобы выманить мальчишку из укрытия, то, возможно, тебе лучше подойдет мытье туалетов в Азкабане, где тебе самое место, чем преподавание. Алекто была глупа, и ее движение было широковещательным и очевидным — Северус заблокировал заклятие, которое она в него бросила, ленивым взмахом палочки. Потребовалось меньше секунды, чтобы обезоружить ее. Боги, она была ужасной дуэлянткой. Она вскочила на ноги, раскрасневшаяся и разъяренная, но Северус плавно прервал ее. — Если ты еще раз вмешаешься в дела Темного Лорда, я без колебаний расскажу ему о твоем вероломстве, — прошипел он. — Не забывай ни о своем месте, Алекто, ни о своей роли в этой войне. Если я обнаружу, что ты сорвала планы Темного Лорда, я позабочусь о том, чтобы он признал тебя и твоего слабоумного братца персонально ответственными. Он швырнул ее палочку к ее ногам, она со звоном упала на каменный пол Большого зала, и унесся прочь. Назад в свои покои. Назад в пьянящий, роскошный рай, который он осмелился украсть для себя в разгар кровопролития.◄••❀••►
Когда он вошел в свои покои и закрыл за собой дверь, его окружала нервная, даже бешеная энергия. Гермиона была окружена книгами, её густые волосы были растрёпанными, словно живыми, и она яростно делала какие-то заметки. Три книги, левитируемые без помощи палочки, парили вокруг нее. Это было похоже на то, что она попала в центр торнадо. Как только она увидела его, ее глаза загорелись. При виде ее явного восторга от его возвращения у него в животе что-то сильно и быстро сжалось. Кто еще когда-либо смотрел на него так? — Кажется, я поняла, что пытался сказать мне Дамблдор, — взволнованно выпалила Гермиона. — История о трех братьях… Думаю, я знаю, почему он хотел, чтобы я ее прочитала. — Да? — спросил Северус, снимая верхнюю одежду и вешая ее на крючок у двери, как будто это было его привычкой. — Мне еще предстоит найти причины для половины поступков совершенных Альбусом в его жизни. — Я думаю, он хотел сказать, что эта история правдива, — сказала Гермиона. — Я такая глупая, не знаю, как я не додумалась до этого раньше. Изучая палочки магглорожденных, я наткнулась на небольшую сноску конкретно о старших палочках и о легендах о необычайно могущественной палочке, Палочке Судьбы. — Подобные истории рассказывают тысячелетиями, — небрежно бросил Северус, садясь напротив жены, ужасно желая сесть рядом с ней и почувствовать ее тепло, но вместо этого садясь как можно дальше от нее. — Я сомневаюсь, что в них есть хоть капля правды. — Но что, если так и есть? — продолжила гнуть свою линию Гермиона. Она была яркой и сияющей, как мыльный пузырь надежды. — Иначе зачем Дамблдор оставил мне эту книгу, и пометил в ней определенную историю? В волшебном мире есть истории о могущественной, непобедимой палочке, и я точно знаю, что мантии-невидимки существуют… — Любой дурак с пятьюдесятью галеонами в кармане может зайти в «Борджин и Беркс» и купить себе мантию-невидимку, — вежливо перебил ее Северус. Она встала, книги поплыли за ней. — Идеальную мантию-невидимку? — с вызовом спросила она. — Такую, которая не рвется, не пачкается и не истончается со временем? Муж, как она и ожидала, понял ее с полуслова. — Поттер… — Плащ Гарри идеален, — продолжила Гермиона, — он принадлежал его отцу и, вероятно, был у него еще во время учебы в Хогвартсе. Много ли ты знаешь мантий-невидимок, которые сохранились достаточно хорошо, чтобы передаваться из поколения в поколение? Наверняка отец Гарри часто пользовался ею, когда был студентом, и, Бог свидетель, Гарри постоянно пользовался ею, когда был здесь. Заклинание невидимости никогда не теряло своего эффекта, а мы довольно часто ее использовали. Тебе не кажется, что это по меньшей мере подозрительно? Джеймс Поттер определенно пользовался мантией-невидимкой, когда был студентом, и так часто, что у Северуса развилась изнуряющая паранойя. Эта паранойя сослужила ему хорошую службу, когда он стал шпионом, но в юности она нанесла ему огромный урон. Тем не менее Северус не хотел думать о своем заклятом враге, пока его жена вышагивала перед ним, а ее книги следовали за ней по воздуху. — Итак, если мы знаем, что мантия-невидимка реальна, то и остальные дары должны существовать, и я уже нашла текстовые доказательства, подтверждающие существование волшебной палочки. Это означает, что воскрешающий камень тоже реален, и если… Она замолчала, ее мозг заработал. Он практически видел, как он жужжит мозг в ее черепной коробке. — Должно быть, он уже догадался об этом… Сам-Знаешь-Кто. Он, должно быть, ищет волшебную палочку, глупо было бы этого не делать, и если Дамблдор смог это выяснить, я смогла это выяснить, то и он уже наверняка это сделал. Северус откинулся на спинку кресла и покачал головой. — Это не новость, — резко сказал он. — Темный Лорд всегда искал нетрадиционные способы захвата власти. Он гонится за баснями. Эти истории не имеют под собой никакой основы. — И что? — возразила Гермиона, и книги вокруг нее опустились, аккуратно расположившись на столе. — Неважно, что они не реальны, пока он верит в то, что они реальны. Если он тратит свое время, гоняясь за ними, вместо того чтобы гоняться за Гарри, значит, он считает, что это важнее. А если это важнее Гарри то, это может решить исход войны. Разве ты не понимаешь? Она была блестяща, наэлектризована, захвачена процессами собственного разума. В этот момент Северус понял, что невозможно не любить ее, невозможно не быть захваченным подводным течением ее величественного великолепия. — Разумнее было бы продолжить поиски крестражей, — посоветовал он ей, сам себе не веря, — а не гоняться за сказочными призраками. Даже если ты найдешь палочку раньше Темного Лорда, она не поможет его убить, пока не будут уничтожены все крестражи. — Я уже исследовала крестражи, — раздраженно сказала Гермиона, — и это ни к чему не привело. Ничто из того, что я нахожу, не содержит даже намеков на них, не говоря уже о том, как их уничтожить или вычислить Если я смогу разыскать бузинную палочку, я могла бы… — Осторожнее, Грейнджер, — сказал он и схватил ее за запястье. Она остановилась, чтобы внимательно посмотреть на него впервые с тех пор, как он вошел. — Преследуя ту же цель, что и Темный Лорд, ты, несомненно, предупредишь его о своем плане. — А если я буду молчать об этом? — ответила она почти дразняще, явно все еще вибрируя от энергии. Она подошла ближе, склонилась над ним, наблюдая, как он отслеживает линию ее тела, тень ложбинки между грудями. — Что, если ты поможешь мне? — Не испытывай меня, — прорычал он, когда она без усилий оседлала его колени, пока он сидел в своем любимом кресле, образ, который теперь навсегда запечатлелся в его памяти. — Кажется, я припоминаю, что ранее брал на себя обязательство помогать тебе в устранении Кэрроу, но не увидел почти ничего за свои усилия. Как ей удалось так легко затронуть его? Она была так решительна в своем приближении и так очевидна в своем желании, что инстинкты подсказывали ему, что это должна быть ловушка, что у ее поступков должен быть какой-то скрытый мотив. Но когда Гермиона прижалась к его зарождающейся эрекции, широко раздвинув бедра, Северус почувствовал, как сильно она хочет его. Тут его было не обмануть — у него было острое чутье на обман, особенно в сексе. Он всегда мог сказать, когда люди не хотели к нему прикасаться. Это стало еще более очевидным из-за того, как часто Гермиона инициировала секс с ним и как легко это ей давалось. Два его предыдущих партнера не разделяли этого энтузиазма. Даже сейчас, расстёгивая его тёмную рубашку своими аккуратными маленькими пальчиками, она без колебаний провела пальцами по его груди (он был поражен этим). Легко. Без усилий. — Мне кажется, ты многое получил за свои старания, — сказала Гермиона и, словно в подтверждение своих слов, стянула с себя рубашку через голову, оставшись в юбке и гольфах сидеть у него на коленях. — Шалунья, — он провел руками по ее бокам. Ее соски, мягкие и розовые, притягивали его. Рана на ее груди превратилась в узкие розовые линии. Это было похоже на граффити, нацарапанное на картине Рембрандта. — Всего лишь два плана, — поддразнила его Гермиона. — Конечно, два плана — это не слишком много для великого Принца-полукровки. — Я едва поспеваю, — сухо ответил Северус и тут же пожалел о своем выборе слов, потому что она сильнее прижалась к нему. Он чувствовал ее жар сквозь тонкую ткань трусиков. — Может, мне стоит дать старику передышку? — поддразнила она его на ухо, обдав горячим дыханием его челюсть. Она издала негромкий звук, который можно было бы мягко охарактеризовать как визг, когда он пососал след от укуса на бледном столбике ее шеи. Северус впился пальцами в бедра своей юной жены, прижимая ее к себе, зная, что она чувствует его твердую длину между своих бедер. — Старику? — повторил он. — Да, — вздохнула, осмелев, Гермиона, и прильнула к нему в глубоком поцелуе. Отпечатки его пальцев становились татуировкой на ее бедрах, синие и коричневые пятна на нежно-золотистой коже, и какая-то дикая, отчаянная часть ее души хотела сделать их постоянными. Она хотела носить с собой что-то его, какое-то тайное свидетельство его увлеченности. Ее руки нащупали застежку на его брюках, расстегнули пуговицу, расстегнули молнию, не останавливаясь до тех пор, пока его член не оказался в ее руке. Прикосновение было мгновенным и электризующим, и Северус не смог сдержать стона; Гермиона резко прервала поцелуй, улыбнулась и, выгнувшись, потянула ткань своих трусиков. Даже через мягкую хлопчатобумажную преграду он почувствовал, как под ними стало влажно. Трение сводило его с ума. Однажды, пообещал он себе, слепо отодвигая в сторону ее трусики, позволяя ей выпрямить одну ногу, чтобы их можно было снять должным образом, он не будет торопиться. Однажды у них будет время, и они окажутся вместе в постели, и они смогут часами, днями или неделями разрывать друг друга на части руками, ртами и телами. Эта фантазия была хуже любой пытки, которую ему приходилось испытывать. Даже сейчас он знал, что для них не будет конца. Не будет неспешных совместных воскресных обедов. Этот фиктивный брак распадется в конце войны, и то только в том случае, если они оба выживут. Без давления неминуемой смерти, нависшей над ними, они перестанут быть теми, кем были сейчас. Она опустилась на него, погружая его член в себя дюйм за дюймом, неумолимо продвигаясь вперед, пока не оказалась вровень с ним. Все рациональные мысли вылетели из его мозга. Северус чувствовал, как ее влажные мягкие локоны прижимаются к нему. Запомни это, — попытался он, но утонул в мягком замшевом свете ее глаз с черными от желания зрачками. Вспомни это, когда умрешь. Жара. Давление. Трение. Гермиона едва позволила себе приспособиться к его размеру и длине, прежде чем поднялась и снова опустилась на землю с такой силой, что им обоим стало больно. Подпрыгивание ее грудей завораживало его, быстрое движение сосков вверх, когда она выгибалась назад, следуя инстинктивному ритму, было просто недосягаемым. Северус знал, что она действует слишком быстро, слишком жестко, но ей это нравилось — ей это нравилось, вспомнил он с содроганием и рванулся вверх, подстраиваясь под ее скорость. Ее крики были такими искренними. Выражение ее лица, раскрасневшиеся от жара щеки, закрывающиеся глаза по мере того, как она взбиралась все выше, — это был образ, который Северус будет помнить до самой смерти. Она была такой красивой. Северус захватил ртом один из ее мягких сосков и сомкнул зубы, причинив жене жгучую острую боль. Она снова негромко ахнула, и он почувствовал, как она крепко сжалась вокруг него. Он был так близко, что это обжигало, так близко, что он мог чувствовать напряжение в тыльной стороне своих ног, но он отчаянно хотел, чтобы она кончила на его, хотел почувствовать быстрые, трепещущие сжатия ее влагалища по всей своей длине. Это было блаженство — чувствовать, как она кончает, слышать, как она кричит и всхлипывает, хватая ртом воздух. Однажды, пообещал он себе, ненавидя себя за это, однажды у них будет время. Однажды он сможет любить ее. Но не сегодня. Сегодня для этого не было времени, он не мог любить ее сейчас, в этот момент, когда она была золотистой, тяжело дышала и обнимала его. Но однажды он это сделает.◄••❀••►
Застать Крэбба в одиночестве оказалось намного сложнее, чем ожидала Гермиона. Луноликий поклонник Драко Малфоя всегда был с кем-то, либо на уроке, либо в окружении отряда своих злобных маленьких приятелей. Очевидно, между Крэббом и Гойлом назревала размолвка, поскольку они старательно избегали друг друга и бросали друг на друга злобные взгляды в коридорах, но Гермиону не особенно заботило по какому поводу поссорились эти два хулигана. После безвременного ухода из школы Притчарда охрана только усилилась. Старосты совершали дополнительные обходы, а старшекурсники Слизерина были уполномочены сообщать о любых правонарушениях. Кэрроу каким-то образом всегда были на виду — не проходило и дня, чтобы Гермиона не видела уродливую физиономию Амикуса Кэрроу, злобно глядящую на нее из-за угла. За ней следили, это было очевидно. Одна оплошность, и на следующей неделе она снова подвергнется Круцио. Несмотря на то что Гермионе нравились синяки и следы укусов мужа, она не хотела повторять опыт предыдущего допроса. Боль ради боли — не то, что ей особенно нравилось. Итак, Гермиона ждала, в свободное время исследуя древние палочки и крестражи, разрабатывая теории, и своевременно выполняя домашнее задание, как делала это всегда. Жалостливые взгляды от профессоров участились в десятки раз, они находили небольшие способы передать ей ободряющие послания. МакГонагалл подарила ей целую корзину миниатюрных кексов, заявив, что домовые эльфы оставили их в ее кабинете. Профессор Синистра разрыдалась и дала Гермионе неделю выходных от школьных занятий, заявив, что маленькой девочке нужно время для отдыха и восстановления сил. Все ее оценки были отличными, даже за те задания, которые Гермиона поспешно выполняла посреди ночи. Ее свидания с Северусом становились все реже — нетерпение Волан-де-Морта по отношению к Гарри нарастало, и Северусу было поручено каким-то образом лично обследовать половину Лондона. Она несколько дней не видела его, измученная беспокойством, с тревогой представляя, как он лежит мертвый в канаве со вспоротым животом; когда Северус вернулся, изможденный, с затуманенными от усталости глазами, они заснули на диване перед камином, ее голова лежала у него на коленях, а его пальцы зарылись в ее волосы. (Они проснулись посреди ночи, и при свете угасающих углей Гермиона заставила Северуса грубо трахнуть себя в рот, из её глаз текли слёзы, когда он безжалостно использовал её горло. Эта маленькая встреча насыщала ее на протяжении нескольких следующих недель, заставляя повторять его резкий шепот: «Вот так, идеально, превосходно, Грейнджер»). Итак, Гермиона была одна, беспокойная и жадная, когда наконец застала Крэбба одного — три вещи, которые всегда предвещали катастрофу. Крэбб тяжело упал от её «Ступефая», и она беззвучно подняла его с пола через мгновение после того, как он упал на землю. Гермиона не хотела рисковать и ждать ещё неделю или около того, пока он снова окажется один. Взмахом палочки она зачаровала его и двигаясь быстро, продолжила левитировать к лестнице. Занятия скоро закончатся. В Хогвартсе было полно старых классных комнат, переоборудованных под что-то другое или вовсе заброшенных, и ей не потребовалось много времени, чтобы найти тихий уголок на третьем этаже, где она могла бы безопасно освободить своего пленника. Это должно было произойти быстрее, чем с Притчардом. Она не была уверена, сколько у нее будет времени, и в любом случае, Притчард был тем, кого она действительно хотела. Крэбб же был скорее галочкой. Он совершил что-то ужасное и должен был понести наказание — за этим ее решением не стояло никаких эмоций. Полное связывание тела. Диффиндо. Вот он, она его заполучила. По своей прихоти она наколдовала черный шелковый шарф и обмотала им голову своего пленника. Оставить его в темноте было более разумным решением — по крайней мере, так он не смог бы ее опознать. — Ренервация, — скучающе произнесла она, наблюдая, как напрягается каждый мускул в теле Крэбба. Она прошлась вокруг него, отпихивая ботинком клочья его одежды. — Ты счастливчик, ты знаешь это? — спросила Гермиона со вздохом. Он не пошевелился. Конечно, он не пошевелился — он не мог. — Ты можешь не чувствовать себя счастливчиком, но это так, — продолжила Гермиона и пошарила по карманам. Монеты звякнули друг о друга. — И это потому, что ты попросил только половину призовых денег, а не всю сумму. Очень мудрый ход. Итак, ты получишь только пять, разве это не мило? Она достала из кармана горсть монет, ощущая их тепло в ладони. — Однако за грубость тебе причитается, — Гермиона бессистемно рассыпала монеты. Их было больше пяти, и она их посчитала — семь. Они беспорядочно падали на грудь, бедра, руки слизеринца — один невезучий галеон угодил в складку между бедром и животом туда, где кожа была тонкой и мягкой. С Притчардом она медленно нагревала монеты, наблюдая, как они шипят и погружаются в его плоть, наблюдая, как поднимается дымок. Она ждала, пока у нее не сдали нервы и только затем остановилась. С Притчардом все было по-другому. Теперь же она была опустошенной. Гермиона, не притворяясь, рубанула палочкой вниз, нагрев монеты до максимума, мгновенно обжигая кожу Крэбба. Он не пошевелился. Конечно, он не пошевелился — он не мог. Она подождала, пока ей не наскучит, и остановилась. Монеты остыли. Запах горелого мяса заполнил комнату, и волосы зашевелились у нее в носу. Каждое вздувшееся ожоговое пятно было окружено широкой полосой красной, воспаленной кожи, покрывавшей его тело, как пулевые отверстия. Она смотрела, как монеты медленно проникают сквозь плоть, сквозь мышцы, шипя и сжигая все на своем пути. Если бы Крэбб мог двигаться или кричать, она бы чувствовала себя хуже; возможно, она чувствовала бы себя так же, как с Притчардом, когда убегала с места происшествия с липкими руками и накатывающими на нее волнами тошноты. Но Крэбб просто лежал там с прилипшими к нему галеонами. Позже Гермиона подумает, что поступила глупо. Небрежно. Слишком торопилась. Если бы она была терпелива и внимательна, как в случае с Притчардом, все могло бы быть иначе. Она бы услышала, как кто-то подошел к ней сзади. Она не стала бы просто использовать старую классную комнату. Но тут дверь позади неё скрипнула, и Гермиона обернулась, держа палочку наготове, на её губах застыло проклятие, когда она увидела, кто это был. — Гермиона, — прошептала Лаванда, ее рот был открыт, а глаза полны слез. — Ты не… Она увидела себя глазами Лаванды, настолько четко, что это могло быть видением, или мысли Лаванды были настолько громкими, что она смогла увидеть их без легиллименции. Гермиона была похожа на какого-то бешеного зверя: волосы всклокочены, тело трясётся, глаза бездонны от ярости, она стояла над голым, бессознательным, окровавленным слизеринцем. Она совсем не походила на добродушную ведьму, которая слонялась по школе с книгами в руках, на безобидную всезнайку, у которой всегда был ответ на все заданные учителями вопросы. Она не была похожа на сонного, хихикающего подростка, который напился с Лавандой, когда они вдвоем лежали на полу и с которой они стали друзьями. Она была похожа на животное. Она выглядела как монстр. Это была рефлекторная реакция, инстинкт, желание прогнать увиденный образ. Остановить это. Ее палочка взмахнула прежде, чем Гермиона смогла остановить себя, прежде чем она услышала слова, слетевшие с ее губ. — Обливиэйт!◄••❀••►
Именно Алекто нашла Крэбба, все еще окаменевшего, брошенного на полу старого класса, как будто он значил немногим больше старой парты. Пожирательница Смерти была в ярости, немедленно потребовала полной изоляции школы, остановила все занятия и запретила классам покидать кабинеты, лихорадочно разыскивая виновного. Конечно, она думала, что это была Гермиона Грейнджер. Но на этот раз у маленькой грязнокровки было алиби — одна из глупых гриффиндорских девчонок, Лаванда какая-то, упала в обморок в коридоре и Грейнджер привела ее, заплаканную и обезумевшую, в Больничное крыло, боясь, что ее драгоценная подруга была ранена. С девушкой все было в порядке. Небольшая шишка на голове. Ничего особенного. Но это означало, что кто-то еще нападал на слизеринцев от имени Гермионы Грейнджер. И это не мог быть Снейп, потому что летучая мышь-переросток развлекалась с Долоховым, выбивая маггловские двери и разыскивая отродье Поттера. Кто-то еще скрывался в школе, у всех на виду, и совершал месть во имя достоинства грязнокровки. И у Алекто уже была на примете подозреваемая.
