may i kiss your scars like no homo?

Савва

Вечер томным быть не собирался. По дороге к общежитию Савва споткнулся. Вот так просто. Раз — и поцеловался коленками с асфальтом. И ведь не над чем-то задумался даже! Мыслей как будто в голове не было. Пустая коробка, телевизор, что выводил на экран ошибку 404. Коленки ныли, ныл и порез от ножниц, что уже, конечно, не кровил, но при соприкосновении с прохладным вечерним воздухом щипал ранку. Все было какое-то никакое. Проходившие рядом ребята из параллели громко смеялись. Савва был уверен, что именно над ним, но встретиться взглядом духом не хватало, а потому он просто сделал то, что и обычно. Схватил рюкзак и побежал быстро. Дыхалка у него была бездарная, поэтому буквально секунд через тридцать Савва выбился из сил. Его тело над ним смеялось, как и остальные окружающие. Как будто правда не подходили они с Саввой совсем. Коленки ныли нещадно, правая штанина была надорвана, торчали нитки и кровило немного. Еще и очки совсем доломал этим дурацким падением. Алинка ушатала правую дужку, Савва разбил уже стекло. Теперь смотреть можно было разве что как через лупу. И то, если очень сильно постараться. Хорошо, конечно, что хотя бы успел перешить все. С остальным, думает, что в целом и так справится. Общага встретила тишиной могильной. Тут их было совсем ничего, потому что остальные московские или переехавшие, но кому родители оплачивали жилье. Остаточные (как по остаточному принципу) жили здесь в обшарпанных стенах, что маскировали перед открытыми днями, как могли. Хорошо, конечно, что всем места хватало. Местные были разбросаны по общаге хаотично, видно, где работал хоть как-то душ, там и поселяли, поэтому никто ни с кем не общался и даже не особо виделся. И Савва был здесь как будто совершенно один. На всю большую старую общагу один. Один. По крайней мере, думается ему, никто не будет видеть его позора. Его можно будет спрятать в пустынных коридорах и мерцающих лампочках. Стыд перед кем-то уступит место вине, потому что кому еще Савву винить во всех своих бедах, как не себя самого? Может быть, конечно, эволюция в его лице поспешила и ему стоило остаться на уровне животного, возможно, даже моллюска, что, закрывшись в ракушке своей, просто дрейфовал в океане в тишине. Но чего Савва не ожидал увидеть, так это кое-кого в его комнате. Сначала ему показалось, что совсем из ума выжил, галлюцинации от этого дня настигли. Такой вот отложенный таймер замерших эмоций, что вывалились в это. В «это» по имени Костя. Савва даже протер глаза, потому что возникновение Трубачева в его комнате было чем-то совершенно невозможным. — Зачем мне, чтобы меня кто-то трогал? — Хмурится. Но в этом дурацком вопросе и есть Костя, настоящий, что не укладывается в его логику жизни. — Мне не нравится, когда меня трогают, — и говорит же ж правду. Истомину не нравятся чужие прикосновения, они несут с собой опасность, поэтому Савва предпочитает быть на расстоянии замаха, чтобы не попасть под удар. Сегодня вот пересек эту границу безопасности и получил. — И мне не интересно, зачем ты пришел. Больше то, как ты сюда попал. Честно говоря, Савве очень некомфортно от понимания, что Костик как-то попал в его комнату. Комнату, что обладала замком, чтобы его, Истомина, защищать от внешнего вторжения. У бабки замков не было, поэтому его комната была обезоружена, когда она решала, что в два часа ночи самое то, чтобы зайти и начать что-то делать. Старческий маразм, конечно, как он есть. Но безопасности все равно не было, а тут, в общаге, у него был замок. Его замок, что должен был охранять то, что немножко его на время пребывания в этой школе. То, что Костя так легко сломал. И Савва снова остался беззащитен, даже комната и та — предала. — Да зачем я вообще тебе сдался? — Он выдергивает руку, словно ошпаренный кипятком. — Ты высмеял меня перед всей школой, твоя девушка влепила мне пощечину на глазах у всех, ты взломал мою комнату… — Савва хочет сказать еще что то вроде «Ты заставил меня смотреть на…», но не может, потому что не заставлял, он сам не отвернулся. — Ты даже кафтан умудрился изговнять! — За кафтан Истомину до сих пор больше всего обидно. Пальцы еще ноют после бусин и бисера. — Что мне с того, что ты помнишь? Мне все равно, веришь ты или нет. Савва садится на свою кровать и закрывает лицо руками. Отложенные реакции нагоняют его. Их много. В голове все сумбурно. И плохо как-то невыносимо. — Не хватило моих унижений? Еще хочешь поглумиться? — Плечи подрагивают, воздуха тоже становится как-то мало. Переизбыток эмоций для Саввы — страшно, он не знает, как с ними справляться, его нервная система не предназначена для того, чтобы это все переживать. Он даже не до конца понимает, что в нем так болит. Как будто ссадины с коленок на все тело распространяются. Ноют и ноют. — Что мне сделать, чтобы ты от меня отстал уже наконец? И комната беззащитна, и Савва тоже. Костик вламывается везде, куда хочется. Савве и спрятаться некуда.

Костик

Тишина после слов Истомина стояла такая, что можно было услышать, как из-под приоткрытой входной двери в комнату просачивался сквозняк. Или призрак умершей веры в справедливость. Савва сидел с лицом, закрытым руками. Как будто пальцы — последнее, что могло бы его защитить от Костика. Мнимая надежда. Но он не был глупым. Нет, тут было что-то другое, понял Костя. Истомин под пальцами прятал себя от него. Как вампир от очень яркого солнца, на котором неминуемо начинал плавиться, растекаться, не справляться. И Костик замер. Кто бы мог подумать, что простое появление его здесь вызовет такой эффект, которого у него не получалось добиться ни в школьных туалетах, ни с помощью Буги и который вообще он видел только раз в жизни, когда бешеный накуренный Савва полез на него с поцелуями. Костик даже чуть подался вперед. Не чтобы пожалеть или развернуть этот слом на полную, а просто чтобы запомнить. Потому что такое реально случается всего раз в жизни. Внезапно он понял, что все его усилия, все ниточки и слова — все, чего он добивался — повторить этот «раз в жизни». Когда Истомин живой. Когда Истомин на грани. И, господи, как же он прекрасен в этом. Костик засунул руки в карманы. Не из равнодушия, а потому что они подрагивали, а Истомину этого показать было никак нельзя. Подумает еще, что Костик на него давит или, вон, глумится. Костик не давил и не глумился, просто некоторые люди воспринимали уже само существование других людей как агрессию и немотивированное насилие. Насилие же Костика в случае Истомина было очень даже мотивированное. Костику нужно было, чтобы Истомину стало неловко. Стыдно, неудобно, тепло, жарко, смешно, все сразу. Он прошелся до двери, тронул ручку. Просто чтобы Савва поверил, что уйдет. Что щас закроется дверь, и все закончится. Дверь закрылась. Ничего не закончилось. Пальцы Истомина дрожали, а спина была натянута, как струна. Костик мог видеть, как в нем что-то ломается. В прямом эфире. Он смотрел жадно, и внутри него все пело. Как будто он десятки раз пытался вскрыть сейф, и вот наконец в нем что-то щелкнуло и дверца распахнулась. Истомин не справлялся. Больше не мог делать вид, что ему все равно. Ему было так же все равно, как Костику пешком до Эйфелевой башни. Ему стало очень важно, и именно Костик был тому причиной. Костик заслужил этот момент. Своим умом, своими вторжениями, своим правом не отступать. Савва разваливался, и Костик чувствовал себя живым как никогда. Как хирург, который впервые почувствовал под пальцами бьющееся сердце. Как музыкант, полый и глухой инструмент заставивший зазвучать. Костик торжествовал молча, чтобы не спугнуть этот момент, хрупкий, как пыльца на стекле. Этот момент теперь поселился в нем, как что-то, что не стерлось бы из памяти, и это было лучше любого прикосновения. Он мог бы сказать многое. Например, «скажи спасибо, что пощечина была всего одна, пока я не перехватил, поверь, Алинка только разминалась». Или «прикинь, когда ты говоришь «кафтану неприятно», я хочу отрезать себе язык». Вместо этого он сказал: — Ого, Савелий. Пик драмы в комнате номер семнадцать. Зря не попросил себе роль. В лучших традициях костиковой терапии: пальцем в рану, языком по шраму, взглядом по самому уязвимому. Истомин не ответил. Не отстранился, не бросился на него в ответ, как в медпункте. Просто сидел, скрючившийся, как сломанная скрепка. И Костик знал: это не молчание, это сдача высоты. Тот самый момент, когда замок начинает сыпаться с верхних этажей. И он, блять, ликовал. Улыбка расползлась по лицу сама. Он нашел кнопку. Наконец-то. Вот он, Истомин. Настоящий. Треснувший. Дышащий. Как разбитое стекло в витрине дорогого магазина — слишком хрупко, чтобы не смотреть. — Зачем ты мне сдался? Это вроде очевидно. Это же ты. — Взгляд ставит метку на дрожащих плечах. Он напрягается. Плечи выдают. Костик движется ближе. — Ты смотришь на меня иногда так… как будто я все нервы твои вывалил наружу. Это лестно. Понимаешь? Савва поднимает голову. Лицо у него как после грозы: красное, влажное, преисполненное. Костик улыбается чуть мягче. — Серьезно, Савелий, ты не представляешь, какой ты красивый, когда на грани. Это комплимент, если что. Не извращение. Он не улыбается в ответ. Но глаза его цепляются за Костиковы. Поймал. — Видишь, работает. Ты не можешь меня игнорировать. Удобный, холодный, правильно сидящий Савва — пропал. Остался вот ты. С красными глазами, сбившимся дыханием, пощечиной на щеке и мной вот здесь, — он ткнул указательным себе в висок. Костик присел на корточки перед Истоминым, ладонь положил на край кровати — не снисходительно, не хищно, чуть выше пола, не выше него. Чтобы заглянуть под эти ладони впервые снизу. Истомин вздрогнул от близости, и у Костика под кожей эндорфиновая нефтебаза разгорелась взрывами. — Давай хором: «Костя, ты мудак». Не отрицаю. Но как по-другому, если, — он отвел взгляд в сторону, как будто искал в воздухе подтверждение, — вокруг все всегда репетиция? Все плоское и декоративное, пустая пустота, как у Земфиры. Смотрю кинчик жизни со стороны. А потом вижу тебя — щека горит, губы сжаты, дышишь с таким смешным гневом и вот эти твои «отъебись» и разбитые колени. — Смещает взгляд на оные, сглатывает, чтобы не всковырнуть красную сукровицу. — Это же форменный пиздец, — тихо. — Меня током бьет на расстоянии. Ладони Истомина приоткрываются. Ноги затекают, Костик усаживается здесь же на пол, согнув колени. Вдыхает глубоко, как актер перед важной репликой. Только без реплики. Потому что никакой сукин Шекспир не подготовил его к Савве Истомину. — В девятом на мхк училка угорела по теме социалки, и мы смотрели «Школу» Германики. Хрен с ним, с сериалом, там половина треш. Но хочешь прикол? Они снимали в обычной школе, по вечерам. И вот ты смотришь: в классе светло, за окном крупным планом машины, бабки, жизнь, прям видно, что улица. Только это не улица. Это просто контровой свет. За окном по факту темнота. Вот и я так живу — все типа светит как надо, а на самом деле за стеклом ни черта нет. А потом ты, Истомин, с этими своими трясущимися руками и расшитыми кафтанами. Все-таки эти разбитые колени его примагнитили. Он провел пальцем по одной, замечая, как Истомин морщится. Интересно, остановит ли? Он же не любит, когда его «трогают». А потом Костик встал. Легко. Как будто ничего не было. — Собирайся. Василек дала мне ключи от учительской. Сказала, чтобы я проверил, закрыли ли окна. Ну мы и, — он глянул на него с прежней легкостью, — проверим. Знаешь, как дует ночью через стеклопакет? Холодно.

Савва

Взломанные замки заставляют его закрываться на внутренние. Дистанцироваться. Говорить, что он этого всего не касается, не находится здесь и сейчас. Когда вламывалась бабка, он в голове утопал в снегу, представляя ее призраком бестелесным, что не может навредить, как бы ни пыталась. Он читал где-то, что призракам нужно разрешение, как и вампирам, чтобы коснуться живого. И в ночи той он говорил себе, что она всего лишь дух, ведомый какими-то незаконченными делами на земле, что ищет что-то для успокоения, что он ей не нужен. И сработало. Раз только, правда. Через пару месяцев все повторилось, только вот закончилось оплеухой. Савве сложно было понять, а почему оно так, если разрешения не было? Потому что он сам бестелесный призрак тоже, или же потому что вещь, что ищет бабка? То, что держит ее здесь? Может быть, конечно, ответ таит в себе оба вопроса — призрачная вещь, неосязаемая и проклятая, что притягивает к себе все дурное. Может, в этом и его предназначение? Беды забирать на себя? Ведь кто-то же, как будто, должен служить громоотводом и принимать ненастье, чтоб оно не обрушилось на других, как пощечина громкая? Смогла бы Алина ударить Костю? Вряд ли. А Машу? Тоже сомневается. А вот Савву как будто и можно было. Как будто так и должно было. Как будто для этого и предназначался. Безопасное. Потому что что он сделать-то смог бы? Ничего. Просто стоять и принимать, опустив голову, как подсолнух, у которого ветер сломал стебель. И как бы ни пытался поднять голову, не мог. Мог лишь закрывать ее руками, как листьями, стыдясь собственной слабости. Тихие шаги на разрыв расстояния. Немое: «Да уйди ты уже наконец!» Савве хочется завернуться в одеяло и болеть. Болеть от ссадин на коленках и пощечины, от крика и насмешки. Температурить так, чтобы все забыть. Может быть, немного поплакать в тишине. Но слезы скованы присутствием Костика. При других плакать сложно. Бабка на слезы обычно злилась еще больше, и лишь подушка принимала их. Закрытая дверь как облегчение. Судорожный вздох, он, кажется, забыл, что надо дышать. Глупое тело, что дрожит от напряжения. Слишком много эмоций в один день, чтобы справляться как-то, словно в аквариум выпустили сотни рыбок, за которыми одновременно не уследить. Но насмешка не ушла, она таилась в словах и усмешке. Савва мог бы ее нарисовать без подглядывания. После бы порвал наверняка, ибо не мог стереть с лица человека. Слова Костика ранят. Савва не видит в них ничего красивого, как и в себе. Не понимает, зачем вываливать нервы, которые потом не запихнуть обратно, ибо жгутся, как оголенные электрические провода. Для Саввы красивое, когда ровное, почти безжизненное, как ледяная гладь, что закрывает все внутреннее, охраняет толщей льда. Там спокойно и тихо. Как в зиме студеной. А у Костика все громкое и буйное, как в зной летний, что оставляет красные ожоги по всему телу, даже мысли и те захватывает ядовитым плющом, заставляя лишь прятаться и отворачиваться, так быстро все зарастает кустарником. Савве не нравится, что сердце громкое, а не спокойное. Не нравится, как еще больше предают руки, что не находят себе места. Не нравится, что его не слушают, как никто и никогда не слушал. Как будто слово его — пустое. — Я не такой. Таким ты хочешь меня видеть. И правда, Савва совсем другой. У Саввы пусто в голове: там лишь обрывки сочинений и много снега. Он укрывает все то, что болит пушистым покровом, сохраняет, как подснежники от внешнего мира. Бить, пусть и током, для Саввы всегда про наказание. — Ты через меня себя наказываешь? — Он видит руки Кости рядом с собой и пытается ужаться так, чтобы исчезнуть. Прикосновения — это бить током. Это неприятно. Это что-то горячее, от которого трудно дышать и думать. — Ты делаешь меня таким… — Савва не знает, каким. — И делаешь мне плохо. И делаешь другим плохо тоже. И я за это тоже получаю. За тебя — получаю. Алина знает, что ты здесь? — Савва помнит, что было. Красть чужое неправильно. Он даже не просил этого, в тот момент решил, когда перешивал кафтан, что не хочет быть, как камешки, что будут срезаны обязательно. Только у камешков есть Савва, а у Саввы никого нет. Даже замка нет, что защитит. Пальцы Костика проходятся прямо по ссадинам. Ноет все. Неприятно. — Тебе все смешно, мне — нет. Мне от тебя плохо, — Савва трогает свой лоб, что горит. То, что успокоиться должно было, снова возрастает. — А в школе кто? Алина? Буги? Весь класс? Что там еще, что сделает мне хуже? Мысли вихрятся. Нарастает паника. Она бьется в закрытом сознании, как птица. Ее много. Так, что рук бы хватило собрать. Савва подрывается с кровати. Говорит что-то в голове, что бежать надо, двигаться куда-то надо. — Я сделал проще кафтану и вернул все на место, а себе не могу, потому что тебя не отрезать ножницами. Я знаю, что ты смеешься надо мной. Как мне убить тебя вот здесь? — Савва прикладывает пальцы в голове, вторя движениям Костика. — Убери себя из моей головы. Костика там, и правда, слишком много. Так много, что невозможно дышать.