Зависимость

      Кавех был без ума от кофе. От ощущения слабой горькости, почти полностью перебиваемой сладкой молочной пенкой, обязательно с каким-нибудь сиропом. От лёгкого обжига языка, когда излюбленный напиток приходилось выпивать залпом ещё горячим, только-только приготовленным, ошпаривая горло, за пять минут до начала занятий или давно запланированной встречи. Он нисколько не жалел тратить последние оставшиеся деньги, заменяя золотые монеты, холодящие нежные ладони, на теплый картонный стаканчик или раскидывающую во все стороны пар прозрачную стеклянную чашку.       Без стакана латте с утра настроение падало дождем, крупными каплями бьющим по сырому камню, руки, холоднее льда, обессиленно качались вдоль тела, а собственные недостатки в виде расстрепанных светлых волос, мятой снежной рубашки, перепачканных грифиллем тонких пальцев, темных синяков под глазами, или, напротив, самих глаз, красных не от того, что сама их радужка была кроваво-алой, а от непрекращающихся ночами истерик, эти моменты от чего-то сильнее обычного бросались в глаза.        У Кавеха, подающего надежды ученика, что всеми силами старался пробиться, получить уважение, стать лучше, жертвуя и сном и здоровьем вместе, было две зависимости, которые тот каждый раз усердно отрицал. Самой безобидной была зависимость от кофейных напитков и ничего отталкивающего или запретного в этом не было. Вторая — тяга к сигаретам. Доставать их было почти невозможно и делать это приходилось чуть ли не окольными путями, через многочисленные связи и долги, чужими руками получая одну, а если сильно повезет, то и две пачки табачного изделия из тёмного переулка. О том, что он курит, почти никто не знал, однако догадки и слухи так или иначе периодически всплывали среди обучающихся, а преподаватели недоверчиво хмурились, стоило тому пройти мимо них по коридорам. Запах дыма, какими заклинаниями не пытайся от него избавиться, все равно плотно впитался в его одежду, смешиваясь с тонким запахом одеколона и въедаясь в его пропитанную горечью душу. Уловить хотя бы мгновение, когда появится возможность припасть искусанными губами к тонкому фильтру и почувствовать как лёгкие наполняет приятной тяжестью, было невероятно тяжело. В обычное дневное время повсюду сновали люди, во время отдыха в спальной он никогда не оставался один, а соседи четко дали понять о своем непринятии к чужому недостатку. Получать выговор и лишаться очков факультета не хотелось, поэтому приходилось под темным куполом ночного и черного, почти угольного неба, бесшумно шагать по опустевшим помещениям, прижимаясь к стенам, задерживая дыхание и оборачиваясь каждые две секунды, словно параноик. Больше, как считал сам парень, он ни от чего не зависел и ничто больше не держало его в оковах, а из его персональной клетки из всего двух прутьев выпорхнуть было проще простого. Однако, если бы кто-то в его присутствии проявил смелость заявить о зависимости от «кого-то», Кавех не испугался бы ни выговора, ни потерянных очков, спокойно приставив палочку к чужому горлу. Благо, до такого не доходило, а вступать в споры или перепалки с блондином решались только самые рискованные или, как пробка, самые тупые. Либо чертовки умные (чего Кавех не признает даже под угрозой смерти) и до невозможности раздражающие своей надменностью и хладнокровием. Если говорить ещё проще, то в целом вступать с эмоциональным парнем в перепалки готов был только один человек. Только Аль-Хайтам. Надменное отношение бесило, умственное и физическое превосходство ядом отравляло разум, а противоречия в их отношениях заставляли Кавеха чувствовать себя по меньшей степени психически нездоровым. Они бесили, раздражали и переплетали огромную паутину сомнений на душе, запутанную со всех сторон и норовящую захватить тебя в плен, сделать жертвой обстоятельств, принуждая ломать голову над тем, кем они всё таки друг другу приходятся. Так не ведут себя просто знакомые. Не ведут друзья. Но и до статуса врагов им было далеко, хотя каждый старался это отрицать. В его присутствии блондин пополнялся энергией и в то же время эмоционально истощался, чужой образ чертовки манил и отталкивал одновременно, хриплый голос вызывал желание заставить собеседника навсегда замолчать, но растекался сладкой дрожью по телу, в его присутствии Кавех хотел либо смотреть, ни отрывая взгляда и полной грудью вдыхать аромат одеколона, либо лишиться зрения и обоняния. А ещё чертовки хотелось курить. Слава богу, что в последнее время эти встречи почти полностью снизошли на нет, то ли по случаю, то ли просто кто-то старался избегать присутствия второго. Сейчас это не имело значения. — Ваш тыквенный латте, прошу. Уверяю, кофе вкуснее, чем в нашей лавке, вы не найдёте! — на чёрную глянцевую поверхность столика опускается дымящийся стакан, полностью заполненный, до середины — оранжевой горячей жидкостью, до краёв — взбитыми сливками и шоколадной крошкой, а от самого напитка тянулся тонкий шлейф запаха тыквы. Девушка приветливо улыбается, поправляя алую прядку волос и принимает протянутые несколько монеток в качестве оплаты, тут же ловко пряча их в глубокий карман мантии. Кавех был с ней знаком, пускай они особо и не поддерживали связь: девушка часто сидела в гостиной факультета либо читая новые книги рецептов, всегда задумчиво накручивая на ладонь Гриффиндорский галстук, либо под незамысловатый такт музыки плавно покачиваясь в подобии танца. Выходило у нее очень даже красиво, только подробнее расспросить о подобном роде занятий все никак не удавалось. Да и сама девушка, — кажется, что девочки с факультета назвали её не иначе как Нилу — парня не могла не запомнить, с его то частотой посещения лавки. — Спасибо. Я знаю. Кончики губ слабо приподнимаются в подобии улыбки, блондин подхватывает в руки стакан, обжигая ладони о горячее стекло и довольно отпивает один глоток, пачкая губы в сладкой молочной пене. Вкус напитка совсем сладкий, нежный, а ярко-выраженный тыквенный сироп придают ему вяжущий эффект, почти перекрывая основную горечь кофейных зёрен. Он покидает заведение в приподнятом расположении духа и плевать на очередной прогул урока по прорицанию. Все равно никогда не любил туда ходить, а профессорша Мона Трелони чересчур пугала своим энтузиазмом и погружением в пророчества. По большей части, Кавех просто не верил, что судьбу можно предсказать, вот и всё.       Лёгкий ветер приятно холодил щёки и кутался в светлых прядях, играясь с наспех сделанным пучком, аромат мокрой травы, сирени и дурманящей свежести заволакивал всю грудную клетку, тяжёлые капли прошедшего дождя, тягой сдавливающие деревья, грузно капали с сырых листьев на макушку, скатываясь по лицу, очерчивая линию скул, скапливаясь у острого подбородка или собираясь на пухлых красных губах и изредка попадали на длинные ресницы, скатываясь ниже, к карминовым глазам, заставляя их обладателя каждый раз забавно жмуриться и активно моргать в попытке убрать нежеланную влагу. Такая погода, на удивление, приходилась по душе. Спокойная, как унылое завывание старого граммофона, безмятежностью оседающая в дебрях души. Это шло в противовес с его собственной личностью, яркой, как палящее солнце и изумрудная трава, тянущаяся самыми кончиками ближе к свету. Дождь был отголоском того, что происходит в голове. Будь его воля, он бы и не подумал уходить с улицы вплоть до скончания погодной стихии, под которую приятно было растягивать удовольствие от потребления кофейного напитка, но в этот раз назначенную встречу он запланировал заранее и она была не из ряда тех, от которых вполне можно было урвать часть времени себе, объявишись в самый последний момент. И как только с таким настроем он всё ещё продолжал свое обучение в школе магии, а совы раз за разом доставляли ему письма прямиком из Хогварста? Кавех только пожимает плечами, словно отвечая на вопрос, слишком ярко всплывший в его голове. Он и сам не знал. С каждым годом приходилось всё тяжелее и тяжелее. Деньги почти полностью прекратили свое существование в его жизни и добывать их приходилось всеми возможными способами, внезапная гибель отца, уважаемого человека из министерства образования, подкосило и без того шаткое положение в социуме и совсем отчаявшаяся мать благополучно отпустила свою прежнюю жизнь, уехав из Лондона и забыв о существовании сына. Не без его помощи, конечно. Кавех как сейчас помнил, насколько тяжело было унять дрожь и не впасть истерику, как сложно было дрогнувшей рукой достать палочку и едва ли приоткрытыми губами произнести заклинание забвения. Но так было лучше. Проще, если не для него самого, то для самого близкого человека. А ради счастья близких он никогда не скупился жертвовать собственным, совсем слабо теплившимся в груди и готовым погаснуть от лёгкого дуновения ветра перемен. Благо, что авторитет отца сыграл свою роль и у парня осталось место жительства в виде их старой квартиры, оплата за которую полностью покрывалась за счёт самого министерства. А иначе ему попросту негде было бы жить. Ветка под ногами противно хрустит, разламываясь пополам с необычайной лёгкостью, а взгляд от чего-то плывет, размывая взор лучше навесной стены, продолжающей лить, как из ведра, увесистой влагой оседая на коже, одежде и волосах, потемневших на пару тонов. Рука неосознанно обхватывает теплый сухой коробок в кармане. Преимущественное «нельзя опоздать» ломается с треском. Пальцы осторожно выхватывают сигарету, с жадностью прижимая ее к губам. Пустой стакан оставляют на темном деревянном столе во дворе, а блондин, воровато оглядываясь, скрывается за широкой колонной, как можно сильнее вжимаясь спиной в кирпичную стену. Щелкает зажигалка, кончик слабо подсвечивается и тут же вспыхивает маленькой искрой огня, лёгкие тяжелеют и наружу вырывается серое облако дыма, витиевато закручивающееся и тут же испаряющееся, принимая в свой последний миг самые незамысловатые формы. — Снова курите, о достопочтенный гений и любимец всего Гриффиндора? Голос, прозвучавший совсем близко, призрачно знакомый, глубокий и тягучий, слишком резко бьёт в голову, заставляя испуганно вскрикнуть, почувствовав, как внутренности холодеют, а внутри словно что-то падает, тяжестью скручиваясь внизу живота и глаза испуганно округляются от страха быть пойманным, что до замыленного сознания едва ли способно дойти понимание происходящего. Хотя куда там до понимания, если даже голову в сторону источника звука повернуть страшно, а конечности словно заледенели, отказываясь двигаться? Появившийся в поле зрения слизеринец, однако, произведенным эффектом остался доволен: его губы растянулись в почти заметной ухмылке, а в надменном взгляде так и сияло превосходство. Аль-Хайтам. Конечно, кто, если не он? А ведь Кавех едва ли успел сделать первую затяжку. — Ты.. — На место испуга неожиданно пришли злость и раздражение, и блондин вымещает всё своё недовольство одним только взглядом снизу-вверх, скрещивает руки на груди, плотно сжимая пальцами сигарету и ощущая, как по подушечке указательного жгучей волной растекается болезненная нега от мимолётно оставленного ожога, — советую уйти по-хорошему и больше не попадаться мне на глаза. — Мгм. Не боитесь ли вы, что я могу любезно воспользоваться вашей просьбой, направившись прямиком в кабинет профессоров? Они явно будут рады предоставленной информации, к тому же, давно следят за твоими жалкими попытками скрыться с их глаз, а я великодушно предоставлю доказательства на волнующую их тему. Уж мне врать им незачем, они это знают как никто другой. Ну, кроме тебя, конечно. — он скрещивает руки на груди и слегка склоняет голову набок, позволяя серебристым прядям укрыть ровные скулы и бледную правую щеку. Он выжидает терпеливо, делая паузу. Он жаждет увидеть чужую реакцию и искренне заинтересован в этом, — так что, господин Кавех? Вы всё ещё хотите, чтобы я ушел прямо сейчас? Снова перешёл на формальный тон. Кавех готов был поклясться, что настолько искусного и профессионального навыка выводить людей из себя ещё ни у кого не было. — Чего ты хочешь? — голос как назло ломается и звучит совсем тихо и сломленно, далеко не так, как хотелось. Кавех старается делать вид, что так и должно было быть, но настойчиво избегает зрительного контакта, удерживая взгляд на чужом зелёном, идеально завязанном галстуке. Посмотреть в глаза означало бы заведомо проиграть, потому что эти бескрайние оливковые омуты, отражающие в себе густой и тягучий лес, полностью ломали, завораживали, точным ударом под дых и парень под ним сразу терялся, упуская тонкую нить, тянущую его к спасению. Снова делает затяжку, позволяя сизому дыму окутать шею и одежду, едким запахом оседая в воздухе. Хайтам недовольно морщится. Ненавидит сигареты и курящих людей, а запах никотина невыносимо его раздражает. Кавех незаметно ухмыляется. — Ничего. — А? Аль-Хайтам пользуется чужой неосмотрительностью слишком нагло, в считанные секунды оказываясь совсем рядом, выхватывая из рук тлеющее изделие и не без удовольствия бросая его в мокрую траву, под тихое шипение вдавливая фильтр мысочком ботинка в землю. Наклоняется совсем близко, словно кто-то мог услышать и полушепчет почти в самое ухо пробирающим до дрожи низким тембром: — Советую завязывать, Кави. Тебе несказанно повезло, что тебя увидел именно я. И тебе.. не идёт быть таким. Он отстраняется, чуть дольше положенного задерживаясь рядом с чужим лицом. Кончики пальцев слабо дёргаются, словно в порыве сделать что-то ещё, но вовремя останавливаясь. Аль-Хайтам возвращает своему лицу привычно холодную маску и поправляет темную ткань съехавшего пиджака. Мягкая и сокращённая форма собственного имени болезненным трепетом бьёт в самое сердце. Почему-то только сейчас, ещё не успевший опомниться от такой внезапной близости, с горящими от стыда и злости щеками, Кавех зацикливает взгляд на чужой просвечивающей рубашке. Та, совсем тяжёлая и темная от влаги, уже не белоснежной, а прозрачной оболочкой облипляет рельефное тело, идеально обхватывая накачанную грудь, сильные мышцы и божественного вида пресс. Когда он только успел? «Оказывается, у этого занудного и помешанного на учёбе гения есть какие-то достатки» — думает про себя Кавех, откровенно палясь и не скрывая восхищенного взгляда. Хайтам, увлеченный рассматриванием потухшей и раздавленной сигареты, изорванной пополам и с вытекшим наружу табаком, либо правда не замечает излишнюю заинтересованность, либо просто делает вид. Кавех, вовремя опомнившийся, совершенно не хочет знать на это ответ, потому что собственные щеки уже предательски загорелись ещё сильнее и парень мысленно благодарил всех богов за стекающие по лицу капли дождя, успешно отвлекающие от отвратительного и нежеланного румянца внимание. — Тебя не должно волновать, что я делаю и каким я выгляжу, Та-ами. Передразнивать его не хотелось. Но чужие слова неприятно цепляли подорванную гордость, сдаваться в лапы хищника добровольно и без боя — не его тактика, поэтому приходится собственноручно натянуть на себя волчью шкуру, осыпая язвительными комментариями и обнажая клыки. Только для самообороны. Даже под приставленной к горлу палочкой и с застывшим на языке оппонента непростительным заклинанием, даже включающим в себя слог «Авада», он не признал бы, что слышать это ласковое «Кави» из уст Хайтама было.. приятно. Сам слизеринец уже порывается что-то сказать, но резко замолкает, с силой опрокидывая неожидавшего такого исхода Кавеха на землю, при этом бережно подложив руку ему под голову, смягчая падение, близ каменной стены, где их безопасно укрывала зелёная листва большого куста. Недалеко слышатся негромкие шаги и приглушённые голоса, и блондин понимает, что они с Хайтамом.. попали. Его тело сжимают чужим, на удивление горячим с такой силой, словно его самого хотят насмерть вдавить в сырую поверхность. Рука больно сжимает его челюсть, лишая возможности говорить и блондину остаётся лишь молча принять свое положение, с недовольством поглядывая на нависающего над ним парня и судорожно вслушиваясь в увеличивающийся звук чьего-то разговора. Лежать в таком положении было крайне неудобно, потому что Кавех больно навалился на собственную руку, и до дрожи смущающе, потому что чужое лицо было всего в паре сантиметров от его собственного. А ещё, как факт: от Хайтама чертовки приятно пахло. Лёгкие почти обжигало от яркого запаха мускуса, мужского одеколона, мяты и чертового кофе. Парень часто пил по утрам американо. Дурманило не хуже сигарет. До обострившегося слуха доносится тихий разговор и знакомые тембры сливающихся с шумом воды голосов. — ...Тогда я совсем ничего не понимаю. Он обещал прийти. — Может случилось что-то? Или он забыл. — Нет-нет, он не мог забыть! Он ответил мне минут двадцать назад, что все в силе. Куда он мог деться?.. — Я бы знал. Более чем уверен, что опять не уследил за временем. Ну, или прохлаждается в обществе того типа со Слизерина. Кавех отнимает горячую ладонь со своего лица, опуская ее справа от головы и осторожно поворачивается, взглядом стараясь выловить почти неразличимые, но с каждым шагом приобретающие все более четкие очертания силуэты. — Ты про Хайтама что-ли? У блондина замирает сердце. Буквально, оно словно перестает биться, а тело обволакивает холодной тяжестью страха. Внутри словно что-то падает. Сквозь покачивающиеся на ветру листья, он цепляет глазами длинные пушистые уши. Тигнари перешагивает сломанную ветку и поворачивает голову в сторону своего собеседника. Его темные волосы, к кончикам перетекающие в салатовый, от влаги липнут к лицу. Лучший друг Кавеха, на встречу к которому второй не сильно то и спешил. — Ага. До сих пор не понимаю, зачем они продолжают контактировать, если так ненавидят друг друга, — парень оборачивается на внезапно замершего парня и алые глаза щурит непонимающе. Кавех узнает в нем Сайно. Своего однокурсника с Гриффиндора. — Что не так? — Стой, чего?.. ты с чего решил, что они друг друга ненавидят? — Разве это не так? Я думал, все так считают. — Боже.. и это тебя-то профессора считают наблюдательным? Не ожидал. — Эй, да скажи уже нормально! — Очевидно же, что между ними что-то большее, чем вражда. Даже если они это отрицают, я вижу, как Кавех на него смотрит и как ведёт себя с ним Хайтам. Клянусь, у них явно симпатия друг к другу. Блондин кожей ощущает чужое удивление: губы Хайтама прямо напротив его щёки изумлённо приоткрываются и с них слетает резкий, короткий, тихий выдох. Кавех готов засмеятся от безысходности и всеми силами сдерживает это секундное желание. Становится неловко. Парень сам не знает, с чего вдруг у него такая реакция, если отношения с отвратительным знакомым, как он сам считал, были вполне понятными, аргументированными и одинаковыми для обеих сторон. Исключено, для хотя бы малейшей симпатии в них не было места. Быстро бьющееся сердце, горящие щёки, мысли — жалкий итог переутомления, злости или, на крайний случай, мигрени. Объективно, Аль-Хайтам был красив: острая линия скул, ровный нос, глаза-изумруды с пренебрежительным лисьим прищуром, веером темных ресниц идеальной формы, пепельные волосы, тонкая линия губ, наверняка теплых и сухих, хорошая фигура, телосложение как у бога, рельефная грудь, накачанные мышцы рук. Кавеху, как настоящему ценителю искусства и заядлому эстету было невозможно не оценить по достоинству его внешность. Все в нем было до идеальной точности утонченно и правильно, что аж выть хотелось, почему такому красивому волшебнику достался такой скверный характер. И все же, он его на дух не переносит. Любая встреча с ним предвещала новую словесную перепалку, ссору, в которой каждый будет с особой жестокостью внедрять в кровь другого убивающий токсичный яд, и остаётся только надеяться, что это не перетечет ещё дальше, не доведёт до необратимого взрыва. Обычно собранного и хладнокровного, трезво мыслящего Хайтама не раз доводили до трясучки в руках и сбившегося дыхания. Не любящего перепалки, но слишком эмоционального Кавеха не раз доводили до истерик. Они — две математические ошибки в примере, неправильно поставленная запятая в предложении, айсберговый лёд и пылающее пламя, те, кому никогда нельзя было встретиться, но судьба раз за разом сталкивала их вместе. Единственное их «общее» состояло из взаимной ненависти. Разве могли их отношения быть иными? Мог бы Кавех искренне любить его? Мог ли Хайтам думать о нем не как о предмете для издевательств? Бред какой-то. — Бред какой-то. — Хм.. спорим? А вот тут становится интересно. Это почти отражается в карминовых глазах, вспыхивая в глазах ярким пламенем. Отнюдь, Кавех не был азартным человеком, но споры темой для него всегда были пусть и болезненной, но близкой сердцу. Особенно когда он сам являлся их причиной. Ушную раковину жжёт горячим шепотом: «что бы ты сейчас ни придумал, не смей делать глупости». — На что? — На желание, конечно. А проигравший месяц делает чужое домашнее задание и отдаёт свою порцию сливочного пива. — А ты жестокий.. — Какой есть, родной. Так что? — По рукам. Но учти, мое желание будет не сладким. — Ха! Боюсь, ты даже не успеешь его придумать. — Это мы ещё посмотрим. В чем суть спора? Тигнари улыбается победно, хитрым взглядом окидывает парня рядом и наклоняется близко-близко, к лицу чужому прижимаясь вплотную, говорит что-то тихо совсем, что в кустах лежащие услышать не смогли и отстраняется, поцелуй невесомый оставляя на щеке. Сайно кивает и ухмыляется, принимая вызов, приобнимает собеседника за плечи и уводит за собой, скрываясь в глубине величественного замка. Кавех позволяет себе облегчённо выдохнуть, поворачиваясь обратно к Хайтаму. От былого смущения под накатившим адреналином словно не остаётся и следа. — Долго собираешься на мне лежать? Ты не лёгкий, если не в курсе. Горячее тело неспеша отстраняется и блондин морщится недовольно от пробирающего холодного ветра, заменившего чужое тепло. Приподнимаясь с земли, потяжелевшая рубашка начинает до мерзкого обтягивать тело, четко выделяя стройную фигуру и худые ребра. По спине водопадом начинает стекать вода, плотную хлопковую ткань превращая в жалкий кусок, в лучшем случае, тюли. Она неприятно липнет к коже, поддевая ее волной дрожи. Ранее светлые волосы мрачнеют ещё на пару тонов, превращаясь в тёмный блонд и прижимаясь к щекам и шее. Приходится обнять себя руками, в полной мере чувствуя, как мороз пробирает до самых костей и тело трястись начинает, чтобы сохранить тлеющие, ускользающие крупицы тепла. — Ты прямо в таком виде собрался до комнаты идти? — У меня выбор по-твоему есть, умник? Кавех цокает недовольно, передние пряди смахивая с лица. Хайтам смиряет его нечитаемым взглядом лишь пару мгновений, прежде чем скинуть с себя темный пиджак и накинуть на дрожащие плечи. — Если не сильно брезгуешь идти в таком виде, так ещё и в моей компании, то можешь дойти до моей комнаты. Сейчас там никого нет, находится она куда ближе твоей и я великодушно пожертвую тебе одну из своих рубашек. — Ого-о, что это такое нашло на нашего великого мудреца с каменным лицом и сердцем? Откуда такое милосердие и стремление к акту пожертвования? Ваша черствость наконец дала трещину? — О, ну если вы горите желанием промокшим насквозь жалким котёнком идти через весь корпус и засветиться в таком состоянии перед господином Сайно, который явно в ближайшее время вернется в комнату и, более того, в сопровождении своего дражайшего друга с привелегиями, у которых, конечно же, совершенно не возникнет вопросов о твоём внешнем виде и которые видели меня до встречи с тобой, то пожалуйста, иди. Я тебя выгораживать не собираюсь, но лишние слухи ни тебе, ни мне не нужны. Или ты считаешь по-другому? — Завались уже. Пошли. — Пф.

***

      Пустая комната встречает полумрачной серой атмосферой, свет здесь исходит только из широкого незашторенного окна, за которым мокрые деревья вяло покачивались из стороны в сторону и темное небо грузно роняло тяжёлые слезы вниз. Свечи, мирно покоящиеся на прикроватной тумбе, с натекшим воском и каждая разной длины, были потушены. Хайтам пропускает Кавеха первым, заходя следом и закрывая за ними деревянную дверь, вынимает отточенным движением палочку из кармана и лёгким взмахом зажигает мелкие языки пламени, помещение пусть и немного, но обогащая светом. Радовало, что добраться досюда удалось без лишних свидетелей. Кавех осматривается заинтересованно, рассматривая все детали интерьера: в дальнем правом углу, около окна, стояла высокая и широкая кровать с прикрепленным к потолку балдахином нефритового цвета, идеально заправленная темно-зеленым постельным бельем. В противоположном углу стояла точно такая же, разве что одеяло там было слегка мятое и подушки лежали с не настолько выверенной ровностью. Вплотную к панорамном окну стоял темный стол, на котором из вещей уместилось совсем немногое — стопка книг, перо, чернильница, аккуратно сложенные пергаментные листы и черная лампа. Прямо рядом с кроватью покоился небольшой дубовый шкаф, две тумбы с обеих от него сторон, рядом с ними —книжные полки, набитые всякими летописями, учебниками и научными материалами с излишне заумными названиями. Левая сторона комнаты была идентичная, отличий почти не имеющая. Рядом с дверью стояли совершенно безвкусные старые напольные часы, тяжёлый золотой маятник в них тяжело покачивался из стороны в сторону, глухим стуком отбивая летящие секунды. Кавех мысленно удивляется настолько чистому и полупустому содержанию. В его собственной комнате всегда царил творческий беспорядок и его эстетическое видение раз за разом добавляло туда новые элементы. По его собственному мнению, комнате Хайтама совершенно не хватало деталей. Например, банального горшка с фикусом в углу, ажурной вазы, парочки картин и подушек разных оттенков одной цветовой гаммы. Настолько мрачным и скучным казалось ему это место. Хайтам рядом вальяжной походкой доходит до сокрытых дверцами вешалок, вынимая оттуда чистую рубашку и протягивает прямо в Кавеховы руки, так что тот берет её почти на уровне рефлексов. — Новая почти, я её только три раза надеть успел, так что можешь сильно не брезговать. — Спасибо. И замирает с ней в руках, тушуясь под внимательным взглядом, не решаясь больше ничего делать. Слизеринец, напротив, опускает руки в карманы брюк расслабленно, склоняет голову набок и смотрит выжидающе почти. — Ну и? Переоденешься может? — Ну так отвернёшься может? Хайтам брови хмурит непонимающе равно секунду, прежде чем лицо его обратно примет каменную маску, разве что губы едва приоткроются в подобии буквы «о», которую он протянет на коротком выдохе, и обратно сомкнутся. — Никогда бы не подумал, что кто-то вроде тебя, так ещё и с любовью к открытой одежде, способен стесняться. К твоему сведению, сейчас подобие ткани на тебе не скрывает ничего. Под недовольный взгляд парень поднимает руки вверх, мол, ладно, твоя взяла, и отворачивается. Кавех теперь радуется здешнему полумраку — слабый свет от свечей идеально маскирует его вспыхнувшие щёки. Он опускает неуверенный взгляд на свой торс, убеждаясь в словах знакомого. На нем и вправду словно не было верхней одежды, а сквозь прозрачную рубашку просвечивали розовые соски, рельеф слабо подкачанной груди и плоский живот. Ладони рывком стягивают с себя пиджак, а после и неприятную вещь, натягивая предложенную форму и подрагивающими от холода пальцами застегивая пуговицы. Рубашка, ожидаемо, ему велика. Линия плеч на ней у Кавеха начинается немного ниже, рукава полностью закрывают ладони, отчего их приходится немного закатать, а подол покрывает за собой половину его бёдер. Верхняя часть слегка съезжает набок, обнажая часть плеча и ключицу. — Всё? — Да. Кавех разглядывает висящую на себе одежду придирчиво и снятый пиджак тянет через чужое плечо, дожидаясь, когда его заберут из его рук. Хайтам не глядя подхватывает его и вешает аккуратно на вешалку, решая, что его сушкой он займётся потом, после чего поворачивается назад, на непривычно притихшиго парня, оценивая его внешний вид. Кавех может поклясться, что только что видел, как кончики губ его дрогнули, а глаза на секунду изумлённо распахнулись, открывая расширившиеся зрачки, на короткий миг забравшие себе мятные радужки, и поплывший взгляд чужому взору. Игра воображения? Помешательство? Стоило только в недоумении склонить голову, кротко моргнув, как лицо перед ним вернулось в прежнее свое состояние. Кавех решает не зацикливаться на этом. — Я верну ее тебе завтра, после обеда. — Можешь оставить себе. — Тебе настолько неприятны вещи, которые меня касались? Ох, нет, подожди, я переформулирую: тебе настолько неприятен я, раз ты не хочешь забирать её после ношения мной? — Не говори глупости, Кавех. Я просто не хочу чтобы ты бегал весь день в поисках меня и тебя кто-нибудь заметил. К тому же будет странно, если в свою комнату ты вернёшься с чужой рубашкой, нежели со своей. Поэтому оставь себе, у меня их полно. — А моя? — Кавех пальцем указывает на бесформенный комок мокрой ткани. — Уж я найду способ вернуть ее так, чтобы остаться незамеченным. — Настолько в меня не веришь? — Скорее не доверяю никому настолько сильно, как себе. Парень отворачивается, поднимая чужую рубашку и относя в неизвестном Кавеху направлении. Блондин лишь хмыкает на это, проходя ближе к окну, взглядом обводит поверхность рабочего стола, идеально чистую, и замечает край выглядывающей из книги фотографии с его, Кавеха, изображением. Пальцы легко цепляют находку и глаза жадно изучают выцветшую поверхность, на которой он сам довольно улыбался, а рядом, чуть склонив голову, с едва заметной ухмылкой, стоял и сам Хайтам. На обратной стороне, ранее идеально белой, теперь же с желтыми пятнами, разводами от пролитых на неё напитков и следами от пальцев, аккуратным каллиграфическим почерком в самом низу была едва заметная подпись, которую сам Кавех не смог бы разобрать, если бы не помнил, что там написано: «Второй курс обучения. Успешное окончание года, начало совместного проекта». — Ты всё ещё хранишь её у себя? — Как я мог ее.. В смысле, знаешь, она отлично подходит на роль закладки. Я даже почти забыл про неё. Хайтам тушуется под похолодевшим взглядом двух карминовых глаз, в которых ранее царствующий штиль над кровавым морем медленно утрачивал свое былое спокойствие. — О, конечно. Было бы странно, если бы кто-то вроде тебя придавал значение таким мелочам. Знаешь, ты совсем не меняешься. Хайтам узнает этот тон. Таким тоном извещали о грядущей буре, он сигнализацией кричал в голове, мигая красной лампочкой, им говорили о скором наводнении и шептали о том, что выхода нет, им в магловских страшилках предвещали о скором появлении беды. Разумные люди обошли бы его стороной. Хайтам — по своим собственным меркам, тоже разумный. Но от чего-то нарушает все законы классики, игнорируя предупреждения «Опасно! Не трогать», не церемонясь снимая все предохранители и дёргая разом все провода. Не разбирая ни синих, ни красных. — А я должен? Не тебе решать, каким я должен выглядеть, Ка-ави. — передразнивает неосознанно, хмыкая недовольно, руки скрещивает на груди и взгляд серьезный косит на собеседника, — Ты тоже совсем не изменился. Я почти поверил в то, что ты смог вырасти и перестать вести себя как ребенок. — Так это я по-твоему так себя веду? Ты... Ты, — быстро вздымающаяся грудь - слишком плохой знак, — как был бесчувственным пофигистом с надменными взглядами на все что тебя окружает, так им и остался. Неудивительно, что тебя никто не любит. Твой дорогой профессор оставил тебя по этой причине, не так ли? Удар ниже пояса. Хайтам ощущает его почти физически. Выдержки ему, вообще-то, всегда было не занимать, а сломить ее мог только один человек. Одним выстрелом ровно в центр мишени. Слизеринец резко выдыхает из лёгких весь воздух, темная луна зрачка значительно расширяется от комом к горлу поступившей злости, взгляд визуально делая темнее и опаснее. Парень хватает другого за запястье, больно надавливая на тонкую кожу и вжимает тело перед собой в стену, сжатую руку его умещая над макушкой. Вторую ладонь раскрытой ставит сбоку от удивленного лица, а сам телом льнет ближе, не давая ни единого шанса на побег. — Сейчас только ты похож на человека, которого оставили, Кавех. Истерики по любому поводу - это мы любим, правда? Самоутверждаешься за чужой счёт, просто потому что боишься, что никому не нужен. Потому что именно тебя, а не меня, постоянно бросают все твои близкие люди. Друзья. Семья. О чем речь, если тебя предают даже твои клиенты, для которых ты так усердно потеешь, сидя ночами напролет за своими излюбленными холстами и рисуя портреты их мерзких лиц? Можешь строить из себя самого умного и прекрасного, на каждом углу орать, насколько ты хорош и как ты себя обожаешь, но ни себя самого, ни меня ты точно не обманешь. Так что прекращай гнуть свою идиотскую линию с причинением боли мне, если со своей собственной ты справиться не способен. Всхлип. Первое, что доносится до чуткого слуха, когда Аль-Хайтам глубоко и жадно глотает воздух после агрессивной тирады, совершенно случайно и резко выданной его умом. Сознание почти мгновенно проясняется и гнев уходит — впрочем, он никогда не задерживался в слизеринской голове надолго, слишком выматывая и отдавая место скорее безразличию или лёгкой задумчивости. Парень взгляд поплывший фокусирует на вмиг потерявшем всю спесь знакомом, который ни руки вызволить из цепкой хватки не может, принимая отчаянные попытки и слабо дергаясь в надежде их вытащить, ни слезы позорные этими руками утереть. Глаза кроваво-красные опускает и старается не смотреть, не думать, не чувствовать чужой проницательности. «Кавеха разозлить так же легко, как и сломать» — думается Хайтаму, когда он молчаливо анализирует чужие эмоции. Блондин подавляет ещё один всхлип, мотает головой из стороны в сторону слабо, взгляд слезливый, обиженный до невозможного и почти отчаянный направляет обратно, чтобы глаза в глаза и душа в душу. Глаза ведь — зеркало души, так он в книгах читал ещё в семилетнем возрасте. — Отпусти. — голос звучит спокойно и нейтрально, как просьба, брошенная в повседневном диалоге, но слизеринец знает, каких усилий стоило парню произнести ее ровно, не позволив поддеться дрожью или сломаться к концу слова. Хайтам не знает, что движет им в этот момент, но послушно разжимает руку, то ли по рефлексу, то ли по проснувшемуся голосу разума, а потом губы поджимает виновато, когда замечает на бледных запястьях тонкие, короткие кровоточащие линии, оставленные от его собственных ногтей. — Извини, — прежде чем Кавех успевает кинуть на него недоумевающий злобный взгляд и вернув себе самообладание напасть с новой волной колкостей, Хайтам перебивает его, палец указательный умещая на мягких губах, — тш-ш.. Правда, извини, мне не стоило так поступать. Я.. перегнул немного, признаю, но ты сам виноват в том, что это начал. Я не отказываюсь от своих слов, но объективно поступил безрассудно в данной ситуации и мне.. искренне жаль. Просить прощения — тяжело почти до физической боли, ощутимо давящей на виски и колыхающейся бешенно в груди. Но Хайтам готов уступить, отдать победу в маленькой борьбе, зная, что исход полноценного сражения все равно останется за ним. Всё-таки, получить заветный выигрыш можно и не самым честным способом, пользуясь слабыми местами своего врага. А может быть, парень просто не хотел признавать, что сердце щемило при виде грустных глаз, подрагивающих уголков вишнёвых губ и прозрачных капель слёз, что самому на подсознательном уровне было неприятно от собственных слов и что улыбка мягкая красивому лицу шла намного больше. — Ты считаешь, что я никому не нужен? По ушам бьёт вопрос, прозвучавший ну как-то слишком уныло и тревожно, с отчётливым ударением на второе слово. — Почему ты вдруг спраш.. — Просто ответь: да или нет. — Нет, я так не считаю. На секунду в комнате застывает тишина, оседающая липким комом и густо концентрируясь в воздухе, словно делая его тяжелее. — Мгм. Хорошо. Эм.. А.. кому тогда, по-твоему, я нуж... Стук. В дверь. Торопливый, прерывистый и слишком неожиданно ворвавшийся в пространство. А потом незнакомые голоса, смех и отдаленные звуки, складывающиеся в диалог, смысл которого разобрать не выходит из-за внезапно подступившей к горлу паники. Кавех глаза округляет, резко оборачиваясь на такого же озадаченного и испуганного парня, который, впрочем, в отличие от него самого, быстро берет себя в руки, под нос бубнит что-то похожее на: «чёрт, почему так рано», хватает гриффиндорца за предплечье и тянет в сторону, ловко запихивая его в шкаф, предварительно отдернув немногочисленные вешалки с одеждой в одну сторону. Уже готовится отойти и закрыть парня в своеобразной одиночной камере, оставшись снаружи, но планы его рушатся, когда в глазах кровавых читается: «не посмеешь меня так подставить» и уже сам блондин дёргает Хайтама за плечо, прижимая к хлипкой деревянной стенке напротив себя и дверцы закрывая изнутри. И стоит только погрузиться в темноту, которая как молнией разбивалась только слабой струйкой огненного света, просачивающейся сквозь мелкую щель, как в комнату заходят, судя по разным тембрам, человека три, которые неспеша проходят внутрь и умещаются на одной из кроватей. — Повезло ещё, что этого зануды здесь нет. Он бы не оценил твоего появления здесь. — раздражённо и ядовито, по змеиному совсем шипит незнакомый блондину парень с чернично-синими волосами. Сосед Хайтама, очевидно. — О, это точно! Хотя сам постоянно ошивается рядом с тем красивым блондинчиком, как преданная собака. Нет, главное, как самому с другими факультетами общаться и мутить, так это пожалуйста, к вашим услугам, а как другим разрешить хотя бы раз в комнату друзей привести, так нет, пф, так не делается, так нельзя. — сквозь щель удается высмотреть и второго, высокого парня в зелёной толстовке с лохматыми рыжими кудрями и лисьей ухмылкой. Его часто было видно с трибун при очередной игре в квиддич: тот был едва ли не лучшим игроком, который вытягивал команду вплоть до выигрыша. Кажется, его имя начиналось на букву «Ч». — Ох.. Неужели он правда такой «зануда», как вы говорите? Может быть, он просто чего-то не договаривает. Да и с этим «блондинчиком» как ты выразился, они только и делают, что ругаются. Его, к слову, Кавех зовут. — Парень в шкафу изумлённо выдыхает. Ему не нужно видеть, чтобы знать кто это. Каэдэхара Кадзуха. Мальчик с Гриффиндора, на курс младше, с выразительными глазами, цвет которых почти точь в точь был идентичен его собственному, с совсем светлой шевелюрой, обычно собранной в хвост и выделяющимися красными прядями. Он часто выручал Кавеха, когда тому нужна была поддержка, а ещё делился с ним некоторыми вещами, такими как последняя оставшаяся книга или даже забытое парнем перо. — Да вообще похую. Мы сюда не за этим пришли. Кадзу. Ты точно не передумал? — Нет, конечно нет. Но я всё ещё не имею ни малейшего представления о том, как мы собираемся это делать. И я, ну.. не совсем уверен, что это законно. —Ха-ха, эй, да брось! Тебе уже не привыкать. О, и, к слову, совсем забыл вас поздравить. Сегодня ровно два месяца, как я вас свёл! — рыжий улыбается довольно, смеясь на грубый толчок в бок и возмущённое: «Чайлд, блять!», — всё-всё, молчу! Не думал, что ты такой скромный. Если по теме, то идти предлагаю вечером, когда все лягут спать. Хайтам только рад будет, если мы лишь к утру объявимся, хоть отдохнёт от нас за ночь. Зато у вас официально будет самое лучшее свидание! — По рукам. Тогда тебе стоит идти и заняться подготовкой всего необходимого. А мне ещё по делам идти, я обещал подойти к профессору Моне, когда освобожусь. Скар, а ты.. — Кадзуха на парня своего смотрит задумчиво, но тот лишь рукой машет, кивая. — Я тут останусь. Вопрос с нашим соседом сам собой не решится. Я точно найду способ с ним договориться так, чтобы он ничего не заподозрил. Каэдэхара кивает, склоняется чуть ближе и губ легонько касается, поцелуй невесомый на них оставляя, Чайльд рядом улюлюкает довольно, с постели встаёт, дожидается друга и вместе с ним покидает комнату. Скар ухмыляется легонько, в полный рост растягиваясь на изумрудной простыни, подхватывает из-под подушки черные мягкие наушники, заглушающие лишние звуки, — у него всегда была излишняя чувствительность к окружению, когда он старался уснуть — надевает их на голову и глаза закрывает, плавно погружаясь в сон. Хайтам вздыхает обречённо, голову задирая кверху и на «блондинчика» стараясь не смотреть. Стоять в тесном шкафу метр на метр было до жути неудобно и, пожалуй, самую малость смущающе. Кавех, ниже на целую голову, находился вплотную к нему, прижимаясь всем телом к его собственному и горячо дыша в самую шею, левая рука его по-прежнему держалась за плечо, в то время как другая теперь была плотно прижата к большой рубашке между их туловищами. Положение слизеринца более завидным отнюдь не было, одна из ладоней его придерживала чужую макушку, аккуратно соприкасаясь со светлыми мягкими локонами, вторая крепко сжимала чужую правую руку чуть выше локтя. И если Хайтам был только немного напряжен и недоволен, холодным расслабленным взглядом прожигая потолок шкафа, то состояние Кавеха оставляло желать лучшего: дыхание его было прерывистым, кончики пальцев слегка подрагивали, брови хмуро сведены у переносицы, а щёки укрывал теплый пудровый румянец, в полумраке мебели совсем незаметный. Стоять так приходится в полной тишине ещё минут десять, чтобы точно убедиться в их безопасности, полностью основанной на погруженном в царство сновидений парне. Тогда Хайтам предпринимает первую и единственную попытку посмотреть и завести с блондином диалог тихим шепотом почти в самое ухо, который голову поднимает сразу, как только чувствует на себе пронзительный взгляд. К этому времени глаза как раз привыкают к неполноценной темноте. — Надо было, чтобы я остался там. — Ха, и чего бы ты добился? Оставил бы меня здесь, до самой ночи? Ну спасибо. — Я бы нашел способ отвлечь его и незаметно вытащить тебя. Тогда нам бы не пришлось сидеть здесь вдвоем. — Да ты!.. Представить себе не можешь, как ты меня раздражаешь. Кавех пытается пошевелится, но выходит из ряда вон плохо: руку лишь плотнее зажимает чужим телом, а внезапно наклонивший голову Хайтам, из-за того, что парень слегка выпрямляется в спине и чуть выше задирает голову, оказывается непозволительно близко к его шее, горячими сухими губами соприкасаясь с бархатной кожей. Кавех от неожиданности выпускает весь воздух из лёгких, ресницы светлые дрожат от нервозности, а с губ непроизвольно слетает тихий полу-вздох-полу-стон. — Кавех? — Блять. Извини. Прости пожалуйста. Забудь то, что только что было. — Ладно. Хайтам непроизвольно прикрывает глаза, текущее положение решая не менять. Молча замирает на месте, вслушиваясь в беспокойное дыхание и ускоренное сердцебиение. — Слушай, а ты ведь не ответил на мой вопрос. — Какой? — Ну.. Кому, по-твоему, я нужен? — Ты уверен, что хочешь знать ответ? — Нет, я по приколу спросил. Не задавай глупые вопросы, иначе я начну сомневаться в твоей общепризнанной гениальности. Слизеринец вздыхает обречённо, уже полноценно жалея, что при своём всплеске эмоций затронул эту тему. Желание сказать то, что уже долгое время камнем лежит на душе, остро вертится на языке, обжигает почти ощутимо, но парень на это старается не реагировать, когда мозг быстро генерирует подходящий ответ. — Тигнари, например. Уж он точно ценит тебя как хорошего друга. — Да? Да. Да, ты прав. И всё? Блондин молчит какое-то время, так и не дождавшись ответа, словно что-то обдумывая для себя, а потом тянет неуверенно максимально: — Ты меня тоже извини. За мои слова про твоего профессора. Я знаю, что на самом деле это не так и он, ну.. не просто оставил тебя. Неудобно перед тобой получилось. — Не знал, что ты способен извиняться. — С тобой невозможно нормально разговаривать. Ну почему ты хотя бы раз не можешь побыть нормальным человеком? Ты меня невыносимо раздражаешь. — О, это взаимно. Видишь, у нас с тобой есть хоть что-то общее. — Ты отвратителен. Я почти поверил, что ты способен быть адекватным. — Тогда я тебя разочарую, в твоём обществе невозможно провести время не потеряв здравый рассудок. — Насколько искренним тогда было твоё извинение, м? И вообще, это ты во всем виноват! В том, что мы заперты здесь, что мне приходится терпеть твоё общество, что я постоянно получаю выговоры от преподавателей, что меня обсуждают почти все факультеты, это все из-за тебя! Ты постоянно все портишь, это ведь ты бросил меня тогда, с проектом этим несчастным! Для тебя ведь наша дружба тогда ничего не значила, да? Ты — Жалкий муд.. м-мф!? Ругательство тонет в возмущенном мычании и Кавех настолько сильно удивляется, что кажется даже конечности немеют от шока, отчего ни вздрогнуть, ни пошевелиться не выходит. Раз. Его голову резко поднимают вверх. Два. Длинные пальцы сжимают волосы в районе затылка. Три. Чужие горячие губы грубо прижимаются к его собственным. Хайтам глаза прикрывает устало, тело обмякшее с силой вжимает в стенку шкафа и целует-целует-целует. Языком по чужой нижней губе ведёт, слизывает сладкий привкус вишнёвого блеска, кусает легонько совсем и внутрь проникает, по нёбу ведёт с особой осторожностью, касается острых клыков и прижимается к напряжённому языку своим, отчего Кавех, кажется, забывает, что людям, вообще-то, иногда нужно дышать. Хайтам, кажется, отпускать его и не собирается, мертвой хваткой сжимая в своих руках: его не останавливает даже жалобный скулеж и попытки задыхающегося от нехватки кислорода блондина отстраниться. Слизеринец сильнее оттягивает длинные локоны, до приятной боли сжимая их в собственном кулаке, жмется сильнее-ближе-теснее, языком вылизывает чужой рот, толкаясь глубже, до звенящей пустоты в чужой голове, заменяющей разом все пошлые ассоциации с этим поцелуем. Отпускает лишь тогда, когда парень напротив перестает наконец дёргаться, крепко зажмурив глаза и послушно расслабляется в сильных руках. Дышит громко, словно тонул до этого примерно в Северном Ледовитом, а сейчас, наконец, нашёл способ вцепиться дрожащими пальцами за берег и ухватиться за слабые попытки спастись, хотя ощущения с этим схожи, вот только океан здесь — глаза, зеленее первой весенней травы, темные совсем, как промокшая и потяжелевшая под июньским дождем листва, губы сухие, горькие, словно слезы, но не от грусти, а всего лишь от утром выпитого кофе, послевкусием отдающие чем-то терпким, горьким и сладким одновременно, а берег — тлеющие, ускользающие крупицы самоконтроля. Кавех правда старается выровнять дыхание и успокоиться, не позволить пьянящим желаниям подчинить себя и совершенно случайно выдать их впоследствии, но Хайтам планы его пресекает на корню, спускается ниже, мажет по открытой шее и неожиданно кусает. Осторожно сжимает солоноватую кожу неяркими клыками, языком ведёт мягко совсем, играючи, пока под умело выверенными действиями на бледном полотне проявляется красный след. Блондин лишь руки сильнее в кулаки сжимает, глаза закрывает, дышит через нос излишне активно и губы до крови прокусывает, пока в груди теплая вибрация растекается, грозясь со рта слететь удивлённо-восхищенным возгласом. — Когда ты молчишь, ты мне нравишься намного больше. Хайтам чужую реакцию предугадывает с ходу, руки с трудом опускает вниз, вплотную соприкасаясь локтями с деревянными стенами и ладони горячие под рубашку свою-чужую запускает, сжимая холодную талию и выше осторожно поднимаясь, надавливая мягко на выделяющиеся ребра. Кавех решает оставить желание высказать свое возмущение до лучших времён и сильнее стискивает зубы, шумно дыша через нос и взглядом активно блуждая по серой макушке. От чего-то смотреть на чужое, смущенное до красных пятен на щеках и шее, но оттого нисколько не поубавившее своей уверенности лицо, на темные-темные радужки глаз, потемневшие от расширившихся от ощутимо витающего в воздухе напряжения зрачков, совершенно не хотелось. Как и не хотелось осознавать в полной мере, а какого черта, собственно говоря, вообще происходит и почему сопротивляться на такие отвратительно-завораживающие действия совершенно не хочется. Разве что совсем чуть-чуть. Ради приличия и попытки не упасть в собственных глазах ещё ниже. — Х.. Ах.. Хайтам-мф.. Подожди.. Постой п-пожалуйстаа.. Что ты делаешь? — Разве это не очевидно? Ты вовсе не глупый, Кави, чтобы понять все самостоятельно. Не говори мне, что ты и впрямь нуждаешься в объяснениях. — Хайтам скептически выгибает брови и языком горячим ведёт по шее, оставляя влажный след, прикусывает и втягивает кожу, оставляя ещё один, лиловый, как спелая слива. — Это.. неправильно. И не должно так быть. Это.. мне не нравится. — О, неужели? Твоё тело, кажется, говорит об обратном. Слизеринец почти полностью уверенный в том, что блондин оставил попытки отстраниться, разочарованно вздыхает, крепко стиснув Кавеховы руки в своих, когда тот неслабо дёргается, пытаясь доказать свою правоту. До чего же глупый упрямец. — Ты правда думаешь, что я ничего не знаю? Что стал бы делать это всё, не зная? Ты.. о боги, как же сложно. Я с самого начала знал. С того дня на первом курсе, когда защитил тебя от лживых обвинений в твою сторону перед преподавателями. Как ты посмотрел на меня тогда и больше не переставал смотреть таким взглядом. О, и, конечно же, твои щеки. Они постоянно выдают твоё смущение в моем обществе. Слишком часто для того, кто вроде как старательно делает вид, что меня ненавидит, тебе так не кажется? У Кавеха сердце словно останавливается, а в горле ком встаёт поперёк, так, что не хватает сил даже вдох нормальный сделать. Возможность сохранять хладнокровность стремительно падает по шкале вниз, уходя в минус и голос держать ровно становится намного сложнее. — Что.. Не говори бред. Не смотрю я на тебя никаким таким взглядом. И вообще не надумывай себе всякие глупости. Или ты настолько в себе уверен, раз считаешь, что можешь мне нравиться? — Кавех... — Ха! Чтобы ты, да мне, да я никогда.. — Кавех. — Ну ты конечно, скажешь тоже.. Как ты можешь мне... — Кавех! — Да что?! — Ты мне тоже. Вернее нет, не так. Для меня слишком иррациональны любые проявления чувств, мешающих нормально думать и функционировать, но я слишком долго анализировал свое поведение, чтобы не прийти к нужному выводу. Я люблю тебя. В силу своей способности любить в целом. У гриффиндорца возникает четкое ощущение, что ему жестоко выстрелили прямо в сердце, а потом склеили из кроваво-красных осколков новое, бьющееся быстро-быстро и сильно-сильно, так, как никогда не могло позволить себе предыдущее, ломкое, болезненное и побитое. Острое чувство удивления, страха, радости и надежды одновременно стыдливо прикрылось простынью, с красноречиво вышитым: «а что происходит вообще?» — А.. погоди.. ты? Меня? Ты точно уверен, что это любовь, а не, не знаю, дружеская симпатия? Помешательство там, эм.. — Точно уверен. Даже не сомневайся в этом. — Ага.. — Да. — Хорошо. — Ага. — Хайтам, скажи честно, ты идиот? — Что? Кавех прожигает его смущенным и от чего-то сердитым взглядом, после чего, ловко извернувшись и освободив собственную руку, пихает своего.. пока что не шибко понятно какого статуса знакомого, в плечо. — Ты столько времени молчал об этом, хотя знал почти с самого начала, просто потому что.. анализировал? Боги, Хайтам, серьезно? — блондин склоняет голову набок, качает ей из стороны в сторону и улыбается мягко, пока из груди тихим урчанием рвется смех, — Я знал конечно, что ты не особо догадлив в плане.. ну, чувств, но чтобы настолько? И ты даже не отвернулся от меня и все равно был рядом, даже.. после стольких лет? — Всегда. Я всегда знал, что не стоит упускать тебя из виду. Ты первый, кто настолько сильно сломал мое понимание людей и их поведения. И, если ты не против.. я бы хотел подробнее изучить именно твое. — Просто скажи, что я тебе интересен. К чему столько ненужных слов? — Ладно. Ты мне интересен. — Так намного лучше. И я ещё спрошу с тебя за свои страдания. — О, не сомневаюсь. Блондин кивает, скорее для собственной уверенности, вздыхает со свистом слишком резко и губы поджимает неуверенно. Скованность в движениях не исчезает, как и нежелание посмотреть в глаза напротив. Да и как тут вообще спокойно смотреть в чужие глаза, особенно после такого внезапного признания, если жгучее чувство радости в груди журчащим потоком смешивается с растерянностью? Кавех сжимает до побеления костяшек подол собственной (просто потому что слизеринцу он теперь точно её не вернёт) рубашки, вытягивая ее края до едва слышного хруста ткани, пока широкая теплая ладонь не сжимает уверенно его руку и теплое дыхание не обжигает лицо.. настолько близко. — Ты нервничаешь. — Ого, да ты сама наблюдательность, Аль-Хайтам! Кто бы мог по.. — Эй. Все хорошо. Посмотри на меня. Кавех обязательно рассмотрит возможность использования заклинаний без прямого взаимодействия с волшебной палочкой, просто потому что противиться бархотному мягкому тону невозможно. Взгляд находит чужой, теплый и надёжный, непривычно доверяющий и вызывающий доверие. Кто бы мог подумать, что он вообще может смотреть так? А потом мятно-зеленая радужка прячется под веером темных длинных ресниц, пальцы осторожно хватаются за обе кавеховы щеки, все таких же красных, и губы сухие чутко накрывают его. И гриффиндорцу больше не хочется сопротивляться слишком очевидному желанию. Не хочется бороться, злиться, думать. Не хочется пытаться вырваться на свободу своего одиночества, прислушиваться к здравому смыслу. Не хочется. Ничего ему не хочется. Он чувствует, что тонет, медленно и глубоко, но теперь кроме желания оказаться на самом дне, далеко, но вместе, цельно, едино, нет ничего. Страх плавно растворяется прозрачной дымкой в темно-синих волнах полного чувства защищённости. Поцелуи рассыпаются по бледной шее, оставляют ожоги на плечах и на тонкой коже острых ключиц, мокрой линией касаются скул, щек и носа, с тихим причмокиванием выводя единое: люблю. Кавех жмурится довольно, льнёт ближе-ближе-ближе, подставляет больше участков своего тела теплым губам и сам прижимается к ним с не меньшей инициативой, кусает, облизывает, просто потому что хочет почувствовать. То, что так долго не позволяла гордость, тоже единая на них двоих. Кавех ладони умещает на груди напротив, дрожащими кончиками пальцев тянет белые пуговицы, позволяя одежде разойтись в стороны, чтобы коснуться кожей к коже, близко и горячо, обвести рельеф груди, оставить на ней влажные следы губами, а дальше глаза закрыть и позволить вести себя до самого конца, до луны и обратно. Ему кажется, что настолько хорошо он себя ещё никогда не ощущал и это тепло внутри настолько сильно рвет изнутри, словно ища выход, что блондин не может отказать себе в порыве обнять парня, крепко и нежно, руки сжав на обнаженной сильной спине и носом уткнувшись в шею, вдыхая глубоко и жадно. Хайтам, кажется, даже теряется от такого напора, аккуратно сжимая ладони на талии, так плавно, что Кавех почти готов заплакать от удовольствия. Слово с языка слетает само, непроизвольно. Такое короткое, простое, но несущее в себе что-то невероятно сокровенное и важное. — Спасибо. Хайтам на это лишь улыбается краешком губ и втягивает в очередной поцелуй, довольный, мокрый и тягучий, опьяняющий похлеще самой качественной и дорогой медовухи. Кавех теряется в этом ощущении до тех пор, пока вся одежда плавно не стекает по его телу и не становится до невообразимого горячо, даже не столь на физическом уровне, сколько на подсознательном. Когда по ушам бьёт красноречивое: «можно?», а после чувствительную шею мягко кусают и ладонь теплую умещают аккурат на давно влажный и болезненно требующий к себе внимания член, мысли мгновенно улетучиваются и становится невыносимо хорошо. Кавеху не хватает сил даже на кивок, но рука многозначительно и выжидающе останавливается, позволяя собраться с мыслями и лишь после короткого и тихого «да», набирают осторожный, неспешный ритм. Блондин едва ли может сдерживать довольные вздохи, жмурится до дрожи и зубами подхватывает висящую на хайтамовом плече ткань, стараясь хоть как-то заглушить вырывающиеся из груди звуки. Он вполне мог бы закрыть рот рукой, если бы обе из них не были зажаты между двумя горячими телами. Это мог бы сделать и Хайтам, если бы свободная его ладонь не была замкнута между голой спиной гриффиндорца и шкафом. Места для лишних движений попросту не хватало и выбирать между удобным положением и одурманивающим наслаждением не приходилось. Ладонь ускоряется, сжимает плотнее, крепче, горячее, двигается намеренно быстро и ровно. Сильнее обхватывает основание, резко поднимается вверх и большой палец давит на алую головку, поглаживает достаточно мягко и одновременно ощутимо, а после вновь возвращается к движению. Вверх-вниз. Сжать. Вверх. Надавить чуть сильнее. Вниз. До белого света перед глазами. Приятно тянущее нечто, поселившееся в животе, тягучей медовой негой разливается изнутри и растёт единым объёмным плотным комом, покрытым тонким слоем, едва ли сдерживающим его, точно хрупкие стены мыльного пузырька, готового лопнуть от малейшего касания. И он, в самом деле, лопается, быстро и легко, позволяя горячей тяжести вылиться наружу. Прерывистое глубокое дыхание рваными потоками вырывается, когда Кавех, полностью обессилев, упирается лбом в чужое плечо и закрывает устало глаза. Приятное наслаждение мягко окутывает тело и разум, и блондин отдается этой безмятежности, позволяя сознанию ненадолго потухнуть, и расслабляется невольно в мягких объятиях. Длинные ресницы мелко дрожат от напряжения и Кавеху не хватает сил даже сказать «спасибо». Хайтам, впрочем, кажется прекрасно понимает его и без слов. Он аккуратно, но с достаточным усилием вытаскивает руку из-под чужой спины и умещает на светлой макушке, с особой нежностью перебирая шелковые локоны, давая парню время на то чтобы прийти в себя и восстановить сбившееся дыхание. Ему хватает пяти минут, чтобы помутившийся рассудок наконец собрал оставшиеся крупицы трезвости воедино. — Всё в норме? — Х.. ха.. Да. Да я.. все хорошо. А ты? Я имею в виду, твоё... Кавех смущённо опускает взгляд на чужой пах, плотно натянутый в области темных брюк. — Это уже моя проблема. Не думай об этом. Блондин уже хочет возразить, но всё-таки смиренно кивает, когда примечает уверенно-расслабленную позу Хайтама, так и говорящую о том, что переживать действительно не стоит. Кавех чуть-чуть откидывает голову назад — ровно настолько, насколько позволяет тесное пространство, для того чтобы убрать мешающие, свисающие на лицо пряди, затем вздыхает неровно и в глазах его теперь, кажется, ничего не отражает той бури эмоций, пережитой им секундами ранее. — И что теперь? — Смотря про что ты говоришь. — Про всё. Слизеринец молчит секунд пятнадцать, взгляд нечитаемый, привычно отстранённый (в котором Кавех, к своему же удивлению, теперь замечает теплые и хорошо скрываемые проблески), задерживает на лице напротив и губы сжимает в тонкую линию. — Мы должны выйти из шкафа, для начала. Не спугнув моего психически-неуравновешанного соседа, который не сильно обрадуется твоему.. да и моему присутствию здесь, — он, кажется, замечает неполную удовлетворенность Кавеха ответом, а потому уверенно смотрит в карминовые глаза и сжимает крепко руку на плече, — я знаю, о чем ты думаешь. И я совершенно точно не располагаю знаниями о том, что люди обычно говорят в подобных случаях. Кави, я далеко не идеальный человек для каких-либо отношений и ты должен понимать это как никто другой. Я не смогу дать тебе то, что смогут дать другие. После того что ты пережил, ты заслуживаешь кого-то более стабильного, комфортного и надёжного. Но отказывать тебе я не собираюсь и отрицать, что я хотел бы попробовать.. почувствовать всё это, я не буду. Поэтому, если ты действительно хочешь этого, то я вправду готов тебе это дать. Ровно в той степени, в которой смогу. Блондин тихо смеётся, кончики его губ трепетно приподнимаются в мягкой улыбке. Он слегка покачивает головой из стороны в сторону, прежде чем начинает говорить, чувствуя, как в груди растекается приятное и воздушное тепло. — Глупый. Мне было бы достаточно простого: «хочешь ли ты вступить со мной в отношения?». К чему столько слов? Но-о. Я тебя понял. — Это «да»? — Конечно, это «да». Разве мог я ответить иначе? На его губах застывает невесомый поцелуй, который кажется настолько хрупким и невинным, что внутренности сворачиваются в букет из нежности и трепещущего «нечто». — Хорошо, — Кавех едва ли может заставить себя перестать глупо улыбаться и через две успешно проваленные попытки бросает это дело: все равно ни к чему не приведет, — хорошо. Я думаю, мы можем попробовать уйти отсюда тихо, не разбудив того гиперчувствительного ко звукам парня, но это может оказаться сложнее, чем хотелось бы. Но больше стоять здесь я не смогу, я итак почти не чувствую своих конечностей. — В конце концов, если он проснется, я мог бы просто использовать заклинание забвения, чтобы заставить забыть его о нашей возможной нежелательной встрече. Для его же блага. — О боги, Хайтам, ты.. на полном серьёзе предлагаешь это только сейчас?! Спустя несколько долгих минут моего пребывания в том адском тесном шкафу? Ты невыносимый. Хайтам на это лишь хмыкает. На то чтобы вернуть себе одежду и относительно приемлемый настолько, насколько в их ситуации вообще возможно, вид, уходит ещё долгих пятнадцать минут. Потом он аккуратно открывает дверцы шкафа, позволяя свету окутать их, поддеть огненными всполохами поднявшуюся из-за распахнувшихся дверей пыль, ослепляя на пару мгновений из-за отвыкших к такой освещенности глаз, плавно поддеть золотом светлые локоны, отразиться между ресниц, окрасить заревом обойму ярких глаз и найти свое солнечное отражение в капельках пота, медленно стекающих по вискам. Кавех в комнату вываливается первый, глаза жмурит, подавляя желание облегчённо выдохнуть, тихо разминает затёкшие руки, пока затуманенный взгляд вновь не возвращает себе способность видеть и.. не натыкается на абсолютно пустое помещение. Пустое. Ха.. О том, что здесь взаправду кто-то был, говорило только измятое после сна одеяло, которое по памяти Кавеха было идеально ровным, недавно потушенная свеча и оставленные мягкие наушники на взбитой подушке. — С этого момента я могу сказать, что стал ненавидеть тебя ещё сильнее. Горло неприятно першит и Кавех заходится в приступе кашля, в полной мере ощущая, насколько отвык разговаривать в нормальный голос, не снижая его до полушепота. Тревога горячей тяжестью начала скапливаться в груди, поэтому блондин постарался мысленно успокоиться, отсчитывая про себя количество глубоких вдохов и таких же ровных, длинных выдохов, не позволяя неприятному тянущему чувству разрастись. — Он никому ничего не скажет. Думаю, ему хватило ума понять, что происходило, и хватит ума на то, чтобы сообразить, что об этом действительно никому не стоит рассказывать. Ради его же выгоды. Просто, сегодня я без вариантов буду ночевать за пределами этой комнаты, и в целом до конца своей жизни хранить молчание о безотвественном и безрассудном поведении моего соседа с его привилегированным другом. Это же касается и тебя. — Отвратительно. — Отвратительно, — Хайтам кивает, соглашаясь, — но другого выбора у нас нет. — И всё-таки.. Я могу как-нибудь, ну.. — Нет, Кавех, все в порядке. Ты ничего мне не должен и я ничего не хочу от тебя в ответ. То, что я делаю — я делаю исключительно для тебя, а не ради чего бы то ни было ещё. И мне достаточно того, что тебе это нравится. Но если тебе так сильно надо, можешь купить мне кофе.

***

      На гладкую деревянную поверхность стола с глухим стуком опускают ровный стеклянный бокал, до краёв наполненный густой жидкостью шоколадного цвета, плавно перетекающего в светло-ореховый. От него веет сладким дурманящим ароматом какао-бобов, и более терпким — от корицы и имбиря. Какой-то фирменный маггловский напиток, с недавних пор занявший чуть ли не первое место в списке самых популярных видов кофе. Кавех не стал исключением из тех людей, которые стремились купить его с утра пораньше. К тому же, если для него это было совершено бесплатно. Да, кажется, он был первым и единственным человеком, согласившимся пробовать все экспериментальные напитки, которые готовила Нилу по вечерам, оттого и основные привилегии достались именно ему. Блондин глубоко вдыхает приятный запах, он наполняет легкие и скапливается призрачной сладостью на языке, заставляя чуть ли не жмуриться от удовольствия. Приятно. Контраст горячего стекла с холодными кончиками пальцев ощущается слишком явно, придавая побледневшей коже более живой оттенок и согревая замёрзшие руки даже без непосредственного контакта: достаточно было просто поднести их к стакану, оставив расстояние в пару жалких миллиметров. Где-то рядом кто-то шумно вздыхает, опуская руку на кавехово плечо. Едва ли ощутимо, но более чем нежно сжимая кожу под светлой тканью свитера. — Прекращай смотреть на меня так, как будто в моих руках сейчас не стаканчик с кофе, а бутылка сливочного пива. Блондин пихает сидящего по правую сторону от него парня в бок, а на возникшую на чужом лице недовольную гримасу лишь победно усмехается. — Прекращу, только когда перестанешь пить это приторно-сладкое недоразумение. — Сам ты.. недоразумение. Я считаю извращением пить самый настоящий горький кипяток с таким невозмутимым видом, как ты — Кавех показательно наклоняется к чужому бокалу, склоняясь над столом и делает торопливый глоток, тут же отстраняясь от него с ощутимым выражением боли и начиная активно махать руками в сторону своего языка, — Пресвятой Мерлин, настолько горячий? Хайтам молчит, пододвигая свой напиток обратно к себе, чтобы не дай боже его персональное несчастье снова не обожглось. Теперь, надобность следить за его здоровьем заняла первое место в списке его обязательств. Как бы старательно они ни пытались делать вид, будто ничего не произошло, уже через неделю с начала их отношений щепетильные волны слухов и догадок расплылись по всем коридорам школы. И чем сильнее они продолжали играть на глазах людей в ненависть, тем меньше окружающие в нее верили. Сейчас, их общее, витающее в воздухе «что-то», одно на двоих, раньше напряжением сгущающее и электризующее нагнетающую атмосферу, ощущалось чем-то совсем лёгким и невесомым, как то, до чего можно было дотронуться самыми кончиками пальцев, чтобы хотя бы мимолётно почувствовать хрупкий вкус нежности. Однако это не было тем, к чему они привыкли. Кавех всегда отчаянно хватался обеими руками за все, что его окружает, не позволяя исчезнуть, утечь сквозь пальцы. И Кавех держался за их «что-то» так же яростно, как если бы тонул и пытался вынырнуть на берег. Он цеплялся за эту атмосферу, просто чтобы распробовать, насытиться, почувствовать, и Хайтам всецело ему это позволял, сам вдыхая и погружаясь в это настолько глубоко, насколько мог себе позволить. И притяжение между ними, наверное, не заметил бы теперь только слепой. На светлую скатерть опускают ещё один стакан. Светлый и пузырящийся, с густой белой пенкой и сладким запахом. — Ваше сливочное пиво, прошу, — Нилу мягко улыбается, опуская его под четыре внимательных взгляда и уходит, оставив после себя тонкий шлейф лавандового масла и кофейных зёрен. Напиток тут же довольно подхватывает бледная ладонь, легонько взбалтывает и, приподняв его словно в молчаливом тосте, подносит к губам, под три заинтересованные пары глаз. Тигнари приоткрывает глаза, щурится легонько, облизывая губы, с глухим стуком ставит стеклянную ёмкость обратно и улыбается солнечно совсем. — Спаси-ибо, дорогой, — тянет, искренне наслаждаясь чужим недовольным взглядом. Мягко умещает голову на твердом плече, обнимая теплую руку и смеётся тихо от чужого возмущения, когда Сайно строит ну слишком недовольную гримасу. — Чтобы я ещё хоть раз... — Да-да, я это уже слышал — перебивает, не давая договорить, щелкает по носу и уже было ретируется на другой конец дивана, как цепкие ладони притягивают его обратно. Вплотную. Без единого шанса на побег. А потом в воздухе виснет ещё один возмущенный голос и теперь, вместе с парнем смеётся уже и Сайно. — Вы поспорили? Серьезно? Что на этот раз? — Кавех недоуменно склоняет голову набок, скрещивает руки на груди и переводит взгляд от невозмутимого лица своего парня на два бесстыже довольных напротив. А потом окончательно давится воздухом от возмущения, потому что, ну.. а какого черта вообще? Он знал, что новое пари его друзей было напрямую связано с ним и Хайтамом, но чтобы так? — На ваши отношения, разумеется. Оказывается, Сайно не настолько наблюдателен, как о нем говорят, а чувства друг к другу между вами были для него не так очевидны, как для меня. С учётом того, что он продолжал отрицать их даже тогда, когда я рассказал ему о том, что вы чуть не сломали шкаф в спальне Слизерина. — Что.. Тигнари, ты знал?? — Боже, ну разумеется! — Хайтам? Но слизеринец лишь хмыкает, расслабленно откидываясь на мягкую спинку. Делает глоток кофе и уголки его губ, кажется, едва ли заметно приподнимаются, в жалком намёке на улыбку. — Я не хочу принимать в этом участие. У Кавеха в голове взрыв эмоций, первоначальная паника и куча вопросов. Кавех знает, что информация в школе, иногда, наверное, распространялась даже слишком быстро. И знал он это на своем собственном примере. А потом Кавех думает, а почему, собственно, его это волнует? Наваливается на теплую грудь Хайтама, жмётся ближе, вдыхая терпкий аромат его одеколона и расслабленно прикрывает глаза. В самом деле, это было так просто. Кто-то вдалеке удивлённо охает, но блондин лишь увереннее отпускает тяжестью лежащий на сознании груз, согреваясь в теплых руках под довольное хихиканье Тигнари. И теперь, пускай даже только для себя, молча, в самых укромных уголках его сознания, он теплит сладкое осознание и принятие. Да, у него действительно есть зависимости. И первая из них, до нелепого странная, но горячо любимая, так долго отрицаемая, всегда была для него самой главной. Зависимость от кого-то, кто на деле, будучи врагом, оставался самым близким. Кавех абсолютно точно был зависимым от Аль-Хайтама. Только вот вслух он этого все равно никогда не скажет.