Я с тобой

      Тик…так.       Тик…так.       Тик…так…       Практически осязаемая тишина гостиной, лишь изредка прерываемая звуком иерихонской трубы, источником которой по некоторым предположениям был Лестер, и мерный ритм маятника старинных настенных часов накрывали помещение странным плотным покрывалом. Густой спёртый воздух по-прежнему оставался сырым и безжалостно душил, пускай полыхающий камин и более десятка человек общими усилиями прогревали вечную мерзлоту.       Приказ генерала действительно имел смысл — вот уже несколько ночей подряд группа спала в величественном зале, и за это время неприятных инцидентов не случилось вовсе. На виду у всех люди чувствовали себя в безопасности, а при малейшей внешней угрозе без лишнего промедления можно было объединиться и дать отпор. Но незваные гости к огромному облегчению всех больше не заглядывали, и только гнетущий маятник и тёмные тени, бросаемые на безмятежные лица игрой пламени, могли вызвать дрожь и уныние столь убогой картиной.       Внезапно в комнате раздался судорожный вдох — неподконтрольный сознанию, он был похож на стон кита, когда-то выброшенного на берег и принимающего свою тяжелую участь. Не будь отряд так утомлен предшествующей дневной вылазкой, не будь он так вымотан вечной борьбой за существование и, в конце концов, в кои-то веки не ощутив он благодатной возможности отдохнуть и восстановить свои силы, он непременно бы проснулся. Но к счастью Лэйн, ни одна голова не поднялась из своих спальных мешков, ни один голос не потревожил ночной покой залы — ни один человек не шелохнулся, продолжая странствовать по прекрасным долинам и ужасным лесам царства Морфея. В мрачном свете луны на бледной коже лба сверкнули капельки холодного пота, пока широко распахнутые глаза вновь привыкали к темноте и тихой, успокаивающей действительности.       Черный смерч, настигший её в самый уязвимый момент, закрутивший в бешеном танце среди странных предметов, каких-то перьев и алых капель и наверняка желающий просто её уничтожить, благодаря Богу или Сатане всё же выкинул из страшного потока, почти выплюнул обратно в жизнь, усмехаясь и как бы говоря, что она — не хозяйка своей судьбы, что она — никто; нечто, зависимое и подчиненное кому-то очень могущественному, злому и определенно не желающему добра, если не ей, то людям, окружающим её.       Пальцы Лэйн нащупали молнию спального мешка, освещаемого тусклым огнём камина и, найдя собачку, со скрежетом дёрнули вниз, будто желая разорвать нить между сном и явью. Резко поднявшись и скрестив под себя ноги, девушка обхватила руками голову, больно сжав виски — возможно, это был единственный способ вернуться в настоящее — зажмурилась до вспышек в глазах, лишь бы унять безумный страх, обуявший сердце, прежде забытый, но вдруг вспыхнувший с особым остервенением. Отметина на запястье снова пылала и жгла, пальцы дрожали, но прекратить эти пытки она не могла, ибо сейчас она не была хозяйкой даже собственному телу. Этот шрам, ритуальный символ — был ли он добрым знаком, а быть может, проклятой меткой, отравляющий остатки её души, теперь же помог отвлечь от жуткой паники; он перетянул внимание на себя, заставив её опасно взглянуть только раз на жгучие линии и вдруг начать яростно расчёсывать нежную кожу ногтями в попытке беспощадно содрать ненавистное клеймо, которое приносило ей одни неприятности, делало её столь другой, непохожей на нормального человека, и стирало последние воспоминания о её прошлом, о том, что такое эмоции и чувства.       Как, как избавиться от этого чудовищного проклятия? Как стать такой же, как обычные люди? Что она сделала не так в своей жизни, за что сейчас платит тем, что толком даже не понимает?       Как вернуть себя и стать хотя бы такой же, как… как… как он…?       Только на мгновенье в её голове пронеслась эта мысль, разум которой, кажется, до сих сопротивлялся и отметал, находя тысячи предлогов невозможности в её положении иметь подобную идею… подобное чувство в принципе, когда оглядывая силуэты размеренно дышащих тел, девушка наткнулась на то особое место вдалеке от очага камина, в непрогретом углу комнаты рядом с парой бессмертных, которое по странным стечениям обстоятельств в данный момент пустовало.       Лёгкая морщинка пролегла между бровями Лэйн, невольно выдав непонятный дискомфорт, что она почти сразу попыталась обуздать. Однако маленький острый осколок упорно отбрасываемого разочарования проник гораздо дальше, откуда она уже не могла его достать, и будто намеренно впиваясь глубже, предательски вынуждал вновь и вновь выискивать глазами того, при ком в последнее время она ощущала хотя бы что-то, кто пробуждал в ней такие странные необъяснимые реакции из далекого прошлого; того, на ком почему-то хотелось задержать свой взгляд дольше, чем было положено — рассматривать удивительно мужественный профиль, чёрные как смоль волосы, блестящие на свету, его колючие прозрачные глаза, где под слоем льда на самом деле плескались горячие живые волны, трогающие своим приливом что-то высокое в ней самой; того, кто в отличие от нее в деталях помнил драму своей жизни и каждый день мирился с этой реальностью; и того, кого сейчас в отчаянии и нелепой потребности защиты от терзающих её еженощных кошмаров, которой, пожалуй, Лэйн даже не осознавала, она старалась увидеть в поле своего зрения. Но его не было. Его, чёрт его возьми, нигде не было.       Часто ли его мучила бессонница? Скорее всего… Наверняка.       Сквозняк, продувающий вязаный костюм насквозь, заставил девушку поежиться, и в последний раз осмотрев помещение, она тихо встала. Стараясь не наступать на раскиданные тут и там ноги, руки и туловища, она аккуратно пробралась к очертанию тёмного прямоугольника на стене, что по-видимому являлось массивными дубовыми дверьми. Осторожно отворив засов, она бесшумно выскользнула из комнаты. Её горло горело — жажда нещадно мучила, утолить которую можно было только в самом сердце особняка — кухне, что была необычно уютной для заброшенного поместья, пусть и находилась несколько обособленно от остальных залов.       Подобно призрачной тени Лэйн прошла по царственному холлу. Местами прогнившие половицы поскрипывали, смешиваясь с завываниями суровой сибирской вьюги, гуляющей где-то на чердаке. Но наконец мелькнула знакомая дверь.       « — …Ты одна. Вокруг незнакомые люди, новый мир. Не на кого положиться, не у кого просить помощи или совета. Нет никого, в ком ты уверена и кто был бы на твоей стороне. Чтобы не поддаться отчаянию и панике, тебе нужно найти эту поддержку в себе…»       Всë тот же мрак. На газовой плите ещё можно было рассмотреть накрытую крышкой сковороду с простой луковой поджаркой, кастрюлю с гречневой кашей и чайник, обычный железный чайник, кое-где закоптившейся и покрытый тонким слоем жира.       Странный диалог воскрес в измученной памяти тогда, когда Лэйн прикоснулась пальцами к ещё теплому металлу — вероятно, чайник вскипятили совсем недавно — и на её лице вдруг отразилось подобие такой же теплой и светлой улыбки, ведь именно сейчас она, кажется, в полной мере осознала ту важность и интимность разговора, заведенного Дмитрием по собственной воле.       «— Сила всегда происходит из слабости. Найди своё самое больное, никчемное и уязвимое место и обрати его в оружие…»       Было ли такое место у него самого? Естественно — она узнала о нём совершенно случайно, быть может, даже против желания мужчины. Смог ли он обратить это место в оружие? Безусловно — закалённый, очерствевший и спрятавший свои эмоции в крепкий нерушимый кокон, он научился быть безжалостным, объективным… Генералом.       « — У меня нет к тебе личного отношения. Ты в отряде только потому, что это необходимо…»       Да, он научился отбрасывать всё личное. Всё, что могло помешать его работе, всё, что хоть как-то могло пошатнуть его стержень, всё, что могло встать в противовес возложенной на его плечи ответственности. Но принеся подобную жертву, был ли он по-настоящему счастлив…?       Лишь сейчас, сидя на стуле за простым деревянным столом, обняв себя за ноги и рассматривая переливающиеся блики луны в граненом стакане, в тёмном веществе головного мозга высеклась искорка, как зажигается новорождённая звезда в ночном ясном небе, осветив закутки её обнажённой души. Вдруг нахлынули с новой мощью воспоминания о чувствах, что она испытала тогда при его блеклых, безэмоциональных словах, будто бы полных презрения и равнодушия. Неужели тогда она действительно обиделась? Обиделась несвойственно своему новому «я», будто его мнение что-то для неё значило, попыталась свести это к чувству задетой гордости из-за обесценивания её профессионализма, еë знаний, еë приличного опыта работы… Однако теперь осенившее предположение кольнуло где-то глубоко в груди — она ведь врала самой себе… Так ли она хотела, чтобы он заметил в ней именно «специалиста»? А быть может, она хотела только одного — чтобы его черствость оказалась глупой маской, чтобы он увидел в ней не пустое место и не врага, а обычную хрупкую девушку, обессиленную и просто уставшую от вечных обвинений и подозрений со стороны всего мира, нуждающуюся хотя бы в одном человеке, на которого она могла бы опереться…?       Глухой гул дыхания стен — это был голос истории поместья, полного ужасных тайн, отдавался в старинных коридорах, долетая до слуха Лэйн. Казалось, она была совершенно одна. И в цепких глазах, что обычно смотрели с особым недоверием и ожиданием подвоха со стороны каждого, блеснули первые живительные слезы. Они бы оставили свой след на бархатной щеке, прорвали бы этот жгучий ком, вставший поперек горла и душащий, душащий, душащий… Но им не суждено было пролиться.       Шевельнувшаяся в углу кухни тень отвлекла девушку от вороха мыслей.              Она вздрогнула, наверное, слишком явно показав мимолетную уязвимость. И всё же быстро оценив своё положение, Лэйн, не мешкая ни секунды, потянулась к стоящей на столе подставке для ножей, и резко выхватив первый попавшийся нож, выставила впереди себя. Лезвие сверкнуло, отражая белый холодный свет.       — Эй! Спокойно! — услышала она чей-то насмешливый голос, — что, реально убить меня захотела?       Затаившая дыхание девушка, наконец смогла спокойно выдохнуть, до сих пор ощущая ритмичные удары в зоне висков, а загадочный силуэт соизволил выйти в лунные лучи. В темных неухоженных волосах и коренастой фигуре она узнала парня из их отряда — Матео. Лэйн общалась с ним только в крайних случаях и исключительно по делу, впрочем, как и с половиной группы. Но почему-то именно этот парень, в котором текла горячая — то ли мексиканская, то ли индейская — кровь, отвращал девушку особенно сильно.       — Ещё немного, и я подумаю, что ты и правда укокошила Ника.       — Ты меня напугал, — выдохнула та.       Под внимательным и физически ощущаемым неприятным взглядом пронзительных глаз, она осторожно вернула нож на своё законное место.       — Правильно, убери-ка это подальше, — проследил он за её действиями, а затем уселся на соседний стул, придавливая ночную гостью к своему собственному и словно не давая покинуть помещение. — Бессонница? — вдруг спросил он.       — Вроде того.       — Хах, вот и у меня.       Уголок его губы чуть приподнялся вверх, но вскоре ухмылка и странный прищур глаз сменились выражением некой озадаченности, при которой руки Матео вдруг переместились себе на бедра в обхлопывающем движении. Кажется, в одном из многочисленных карманов своих штанов он смог обнаружить то, что искал, и довольно улыбнувшись, выудил оттуда маленькую коробочку и, по-видимому, скрутку. Коробочка оказалась спичечным коробком. Воздух на кухне, который был до этого по-горному свеж и чист, необъяснимым образом стал сгущаться, и положение ухудшилось больше, когда в пространстве раздался резкий чиркающий звук, и лицо обоих на мгновенье осветила короткая вспышка света. Прикрывая ладонью пламя, парень поднёс его ближе ко рту, и от зажатой в губах сигареты потянулась тоненькая полосочка дымка.       На несколько минут воцарился долгожданный покой, но, впрочем, ненадолго… Должно быть, странная напряженность в теле девушки, которой до сих пор было не по себе от этого нежелаемого столкновения, её взгляд, загипнотизированный оранжевым то вспыхивающим, то потухающим огоньком не ускользнули от парня, и слегка приподняв свои широкие брови, он протянул тлеющую скрутку ей в предлагающем жесте. Как бы спрашивая: «Будешь?».       — Не курю, — бесцветно отозвалась Лэйн.       По-свойски перекинув ногу на ногу и показывая полную расслабленность и открытость беседе, Матео пренебрежительно усмехнулся.       — Ну и зря. Травка-то что надо.       — Откуда? — сам собой сорвался вопрос.       — Сам сделал. Типа неприкосновенный запас. Сегодня правда особый повод.       — Какой? — спросила девушка, но пробубнив что-то нечленораздельное, он замолчал.       Наступила гробовая тишина.       Минуты утекали сквозь пальцы, как песок в стеклянных часах, но Лэйн этого не замечала. Пагубный дым всё больше находил лазейку в её сознание — сквозь эти подлые впадинки носа, зовущимися ноздрями — и вдыхая его ещё глубже, она не могла сдвинуться с места, удерживаемая какими-то сверхъестественными силами, пусть в груди и начинало закрадываться волнение, набегающее волнами, как прилив, — возможно, остатки той интуиции, которая ещё делала её человеком. Чем пристальнее чёрные глаза Матео, подернутые тёмным туманом, всматривались в бледное безучастное лицо, тем неуютнее ей становилось — под странным липким взглядом, Лэйн будто погружалась в едкую смолистую жидкость, отмыться от которой было просто невозможно.       Две чёрные дыры, утягивающие в себя космические звезды, светила, кометы, грозили своим притяжением вырвать и её опустошенное сердце. Настоящая бездна.       — Я пойду. Спокойной ночи, — сглотнув и наконец превозмогая себя, всё же тихо промолвила она.       — Да ладно тебе. Останься. — Уверенно, самодовольно, словно нет ничего лучше, чем провести это время вместе с ним, словно это так правильно…       Не успев ответить и даже удивиться, девушка ощутила жар на своей коленке, жар неуместный, отвратительный, выворачивающий наизнанку; быстро опустив взор, чтобы убедиться в реальности происходящего, она увидела его ладонь, его неестественно короткие мясистые пальцы, сжимающие коленную чашечку, призывно поглаживающие и без стыда заходящие ещё дальше — ко внутренней стороне бедра. Недвусмысленный прожигающий взгляд, в котором сейчас просквозила какая-то скрытая угроза и сила, на доли секунды перехватил дыхание, создал ту самую гнетущую паузу, быть может, даже в чём-то спасительную для Лэйн — появившаяся возможность сориентироваться, выждать, предугадать дальнейшее поведение.       Но никто ведь ей не поверит. Чужая в этом мире и в этом обществе, она не имеет ни одного друга, кто поддержал бы её, с кем она вообще могла бы поделиться правдой — ведь истиной для всех будет то, что скажет этот чертов Матео. Наверняка, он уже продумывает, что наплетет остальным, когда сделает то, для чего решил встать посреди ночи, для чего шел за ней по пятам всё это время, а затем тихо наблюдал за картиной безнадежности — за отчаянием красивой, одинокой, слабой, никому не нужной девушки, которую сейчас так легко сломить, прогнуть, и жизнь которой каждый день висит на волоске, завися от общего мнения. Она не сможет сказать ничего в свою защиту, ведь обязательно будет подвергнута всеобщему осуждению — сама виновата, сама спровоцировала и сама же решила выставить себя жертвой…       Мгновенья звенящая тишина прерывалась гулким стуком в ушах, сопровождаемым беспорядочным поднятием грудной клетки — то было её сердце, что от обиды, боли, несправедливости сошло с ума и готовилось вырваться из мрачной костной темницы. И только одна спасительная мысль теперь сверкнула в разуме — а поверил бы он?       Ведь не приснилось же ей то легкое, безобидное соприкосновение колен под столом, такое деликатное и доверительное, когда она так невовремя заснула; ведь чувствовала она его теплую улыбку, нашедшую наконец своего хозяина при виде беззащитности и особой уязвимости этой девушки; ведь сделал он за неё практически всю работу, которую сам же ей поручил, пусть потом вновь скрывал это за беспристрастной маской. Ведь это был не жестокий сон? Правда же? Это был не сон?       «…— Ты её полная противоположность: тихая, скрытная, себе на уме. Контролируешь реакции и оцениваешь происходящее… Люди для тебя — просто функции. Поэтому попробуй использовать своё хладнокровие на себя…»       — Это плохая идея, — тихо вдохнув остатки спасительного кислорода и дернув коленом, ещё стараясь управлять своими эмоциями и тоном, произнесла она.       Матео, приоткрыв рот, кажется, что-то намеревался сказать, определенно что-то убедительное, принуждающее, давящее титановым прессом и размазывающее в лёпешку, однако увидев отстранившуюся девушку, вдруг подозрительно промолчал. И стоило ей только сделать шаг в сторону двери, намеренно плавный, как течение тихой, перекрытой плотиной реки, абсолютно контролируемый и не вызывающий, будто сглаживающий углы в этом нелепом разговоре, она тут же ощутила грубый перехват руки — в том самом месте, где находился болезненный шрам. Успев только шикнуть от боли — дальше у нее не было возможности говорить. Твердая стена, тяжесть чужого тела, придавившего её к камню, эта мерзкая ладонь, накрывшая ей рот, из-за которой можно было услышать только обессиленное мычание — всё смешалось в один ужасный водоворот грязного моря, пена которого осела на её чистой коже шеи, щек, волос, насильно оставляемыми поцелуями омерзительно влажных губ.       — Слушай, — ещё могла она слышать его шепот, — у нас тут с бабами очень туго… Сама же видела. Я уже несколько месяцев не трахался. Анна — лесбиянка, с Кирой — всё равно, что с мужиком.       На секунду он оторвал руку от её губ, чтобы опустить её ниже и варварски сжать ягодицы, и она успела выкрикнуть, пусть голос не слушался, а горло предательски сдавило в самый тяжелый момент:       — Пусти меня! Матео, не делай этого, прошу! Помо… гм-м-м!       Вспышками возникли в памяти удары Киры, их животная схватка, которой…которой она к своему ужасу не хотела сопротивляться… Что это было? Её ли душа, или наоборот, что-то нечеловеческое, занявшее ее тело как пустой сосуд, забившее её истинное «я», вырвалось на волю, желая причинить вред своей обители? И сейчас, чувствуя грубость и силу, с которой это животное касалось её, Лэйн боролась сама с собой: чувство гордости и самоуважения вдруг нашли своего врага — жажду причинить себе настолько сильную душевную и физическую боль, чтобы эта встряска вернула ей себя… чтобы, в конце концов, вернула воспоминания и воскресила в ней жизнь, яркую и насыщенную… чувствами.       — Тише ты! Всех перебудишь! — рычал её насильник, — хватит ломаться!       Она не могла дать отпор — он был сильнее. Она уловила момент, когда он добрался до резинки её штанов, поспешно дёрнув вниз; как его рука прикоснулась к ней — больно, неприятно, лишь как к средству удовлетворения своей потребности; как тяжело он дышал, наслаждаясь своим преимуществом, когда в её глазах вместе со злостью блеснули искренние, горячие слезы… Вот он миг, когда она станет либо всем, либо никем…       Миг и…       Вдох. *       Выдох.       Вдох.       Выдох.       Вдох.       Проступающие сухожилия на левой кисти и оплетающие их голубые речки вздутых вен то приближались, от отдалялись от сфокусированного взгляда. Обзору мешали лишь несколько темных полосочек — выбившихся прядей, ставших сейчас влажными и растрепанными под естественным притяжением к земле всех существующих в этом мире предметов. Капельки солёного пота скатывались по светлому решительному лбу; на черной футболке, плотно облегающей напрягающиеся и расслабляющиеся мышцы сильных рук и тренированной спины, в нескольких местах красовались мокрые пятна.       Ритмичное волевое дыхание, явственно слышимое в полупустом зале, занятым парой шкафов, разбитым столом, бессчетным количеством книг, несколькими вешалками и черт знает каким ещё хламом, вводило в глубокий транс. Не только потенциального наблюдателя, который мог бы оказаться здесь совершенно случайно и лицезреть ночную, особенную тренировку Дмитрия, но, прежде всего, его самого.       Согнув левую руку в локте в последний раз и отняв заложенную за поясницу правую, он шумно выдохнул, и наконец выставив впереди себя обе конечности… Нет, он не ловко встал и отпил глоток воды, как делал это всегда, он даже не оттолкнулся задними ногами от пола, чтобы собрать себя в закрытую сидячую позу — он просто лëг плашмя на ледяной паркет, раскинув обе руки в разные стороны, будто рассчитывал впитать своим раскалённым телом весь холод этого особняка.       За окном была совершенная мгла. И только в узких зрачках ясных небесных глаз блестел кислотный зеленый огонек — свет одного из старых ХИСов разливался по промерзшей насквозь комнате, не успевшей даже отсыреть от активного движения воздушных потоков, вызываемых последнее время обитателями жилища, и бросал тени на резкие от усталости черты лица. Но вот дрогнули длинные ресницы, прозвучал спокойный тихий вдох, когда мужчина наконец отпустил себя, быть может, невольно перестал контролировать своё состояние, потому что организм и так был изнурен и требовал банального отдыха, ведь, как оказалось, даже глубокой ночью ему не давали спуска. Однако он всё же взял свое.              Как он вообще очутился здесь, в какой-то забытой всеми, захламленной комнате, видимо, выполняющую функцию кладовки, где-то на отшибе поместья, один, вдобавок ко всему, без оружия…? Ведь ещё некоторое время назад — кажется, прошло минут десять… двадцать… пятьдесят — он находился в общей гостиной, обогреваемой монументальным камином, и пытался уснуть… безрезультатно.       А вот она спала. Эта девчонка, которая каждый день делала ему проблемы, спала. Не так безмятежно, как он хотел бы это видеть, но тем не менее. Почти как тогда.              Дмитрий открыл глаза, с удивлением обнаружив — на его губах играла легкая улыбка. И впервые за столько дней он не попытался стереть её с лица; впервые не пожелал откинуть мысли о ней, плавящие его кованную выдержку; и, как не прискорбно, впервые он не смог в край измучить себя физическими нагрузками и довести до того, чтобы в голове осталась бы только спасительная пустота, потому что её облик был теперь так ярок, что казался практически осязаемым.       «… — С твоим появлением в отряде я с завидным постоянством стал читать книги…»        Он зацепился взглядом за одну внушительную стопу старых изданий. Корешки и переплеты были истерты, местами уничтожены временем, отчего с расстояния было не разобрать их названий, а потому мужчина, всё же признав окончание своей тренировки, поднялся с деревянного пола и подошел к книгам. Последнее время в его руках побывало много разной литературы: в основном, конечно, исторической — об истории города, его жителях, или в более узком направлении — о демонах, об ангелах, обо всём, что было связано с мрачной реальностью. Поэтому когда на первой обложке он увидел всеми знакомую фамилию, то добродушно улыбнулся — старая добрая русская классика была бы сейчас невероятной отдушиной. И прихватив один из томов Достоевского, он вышел из комнаты.              Может быть, раньше он вовсе отмахнулся бы от этих глупостей, занятый более важными делами генерала, например, ушёл бы на очередной обход или исследование местности, контролировал бы каждую ячейку их небольшого общества, отдавал приказы, влияющие на судьбы многих людей… Однако эта девушка, свалившаяся как снег на голову в самый неподходящий момент, успевшая создать столько неприятностей для окружающих, но каким-то необъяснимым образом умудрившаяся пустить корни в промерзлую почву его сердца и осесть там, пускай он как трудолюбивый непреклонный крестьянин старался выкорчевывать их, сподвигла его вдруг задуматься над тем, кто он есть в этом мире. Чтение книг — лишь капля в море, лишь видимое изменение, произошедшее в суровой душе, что среди хаоса и отчаяния вспомнила о высоком.       Не важнее ли то, о чём обмолвился Дмитрий в лесу?       «… — Было бы грустно потерять человечность, охотясь за монстрами, и стать таким же монстром в глазах других. Надеюсь, я ещё не пересек эту черту?..»       Будто её мнение что-то для него значило.              Сдавленный стон, чье-то копошение где-то за дверьми, которые смогли пробиться сквозь поток нескончаемых мыслей, заставили Дмитрия замедлить ход, затем совсем остановиться и прислушаться. Ещё один, более явный крик… Крик девушки… Знакомый голос… Неужели это…       Это... это Лэйн?..       На мгновенье его пробрала дрожь, и он мог поклясться, что на своей шее он почувствовал чье-то ледяное дыхание, сковывающее все тело. Но уже через секунду в перехваченном горле открылось второе дыхание, и не существовало больше никого и ничего, кроме нее. Той, чей голос сдавленно взывал на помощь; той, кто сейчас был в опасности, пока он спешно старался понять источник звука; той, за кого он так боялся, ломясь во все встречные на пути двери, дергая ручки, помогая при этом мощным плечом.       Но он нашел дверь. Он открыл дверь. *       Вдох, почти вытаскивающий из небытия, хоть немного отрезвляющий разум, вдох, благодаря которому страшная темнота перед глазами отступила, сменившись уже знакомыми очертаниями. Ну а затем — безучастность. Бесследно исчезли из организма все органы чувств — уши не слышали, язык не ощущал вкусов, нос не улавливал запахов, дрожащие руки не слушались — будто никогда их там и не было. Осталось только зрение, которое, впрочем не выполняло свою функцию в полной мере, ведь нельзя видеть всю картину через мутную пелену.       Пропали все мысли. Только где-то на подкорке сознания быстро пронеслось, что стоит Лэйн сейчас со спущенными штанами, а их надо бы поднять, чтобы не было так унизительно; что на голове — бардак, и надо бы немного пригладить волосы, чтобы не было так вызывающе; что лицо невозможно красное от поднявшегося давления, и надо бы умыться… Но где? И вот блуждающий взгляд наконец остановился на двух силуэтах… Вот он, этот Матео, распластавшийся по полу, обездвиженный, обезвреженный, никакой… А вот Дмитрий, нависающий сверху и пребывающей в каком-то своём мире, военном мире насилия и жестокости, а вместе с тем, в мире справедливости, пока его руки, сжатые в кулаки, раз за разом оставляли отметины на роже этого ничтожества.       Лэйн не слышала ни болезненных стонов, ни криков. Безмолвной тенью стояла в оцепенении в уголке, без сил не то, что подать голос, а просто вздохнуть; в настигшем, наверное, шоке, то ли от того, чего смогла избежать волею проведения, то ли от разворачивающегося сейчас на её глазах. Молча наблюдала, как обрушивается град безжалостных ударов на массивную челюсть, на широкие жирные скулы, на огромный висячий нос; как расцветают бордовые цветы на желто-красной коже; как струится горный алый ручей от разбитой брови, от размозжённого носа, наверняка уже сломанного; как с каждым замахом стального кулака заплывают две чёрные щелки, когда-то бывшие глазами; и как превращается в одно кроваво-красное месиво что-то, что называлось когда-то лицом.       Кажется, в дверном проёме уже показались чьи-то головы, с интересом заглядывающие внутрь, но Лэйн было всë равно. Их взгляды неизменно натыкались на двоих мужчин, устроивших грандиозное представление, а затем удивлённо переводились на стоящий неподалёку призрак девушки, но она не смотрела им в ответ. Никто не мог прервать кару, которую вершил сейчас генерал, и им оставалось только вздыхать, кричать и предусмотрительно искать в особняке аптечки, чтобы потом по приказу Дмитрия привести парня в человеческий облик.       И вот словно почувствовав достаточность сурового наказания, уже выходя из какого-то морока, что не всегда был ему другом, не желая пересечь зыбкую черту, чтобы не напугать её, мужчина в последний раз отпустил хлесткий удар, а затем смерив взглядом лежащую под ним тушу и будто оценивая проделанную работу, он непреклонно проговорил:       — С этого дня ты под особым надзором. Дистанция, — не сводя глаз с отупевшей физиономии, он махнул рукой на девушку с вытянутым указательным пальцем, — десять метров. Увижу тебя хоть на сантиметр ближе положенного — разговор будет ещё короче. Тебе повезло, что отряд нуждается в людях, иначе я вышвырнул бы тебя за двери прямо сейчас.       Не желая больше здесь задерживаться и любоваться кровавой картиной, которая не приносила ему ни малейшего удовольствия, а лишь одно отвращение, Дмитрий поднялся с пола, и удачно заметив в руках кого-то из отряда уже подготовленные полотенца, взял одно, прикрывая им руки.       — Приберите здесь всë, — спокойно сказал генерал, а затем встретился взглядом с той, кто волей рока опять стал причиной серьёзной проблемы, — Лэйн.       Девушка сдвинулась с места, ведомая, пожалуй, только странной мягкой интонацией, с которой было произнесено её имя, каким-то негенеральским, нежным тоном, который, может быть, просто хотела слышать. Она все ещё пребывала где-то не здесь, а потому даже не заметила, как они вместе с Дмитрием оказались за пределами навсегда помеченного места. *       Тепло. Так тепло… Что-то живое и удивительно сильное вздымалось под её головой; какое-то необъяснимое биение, несомненно чужое, но такое знакомое, раздавалось в ушах, безбожно унося в мир грёз; чьи-то пальцы сжимали её плечо и бедро, прижимая ещё и ещё ближе к источнику этого тепла и даря неоспоримую уверенность в собственной безопасности…       И вот она почувствовала, как уходит эта жизнь на второй план, сменяясь чем-то мягким, но совсем не дышащим и даже не теплым; услышала тихие шаги, начавшие отдаляться и заставившие сквозь придавивший сон нахмуриться, что-то сказать, что больше было похоже на слабый стон… И тут же расслабиться, выдохнуть, стоило только этим шагам вновь приблизиться, остановиться где-то совсем рядом, так, что можно было снова почувствовать человеческое тепло, словно его хозяин в данную секунду наблюдал за хрупким силуэтом, лежащим на кровати в его комнате, и боролся с чем-то, над чем истощенный ум девушки пока не хотел размышлять, но зато определенно хотел, чтобы этот миг растянулся во времени на долгие часы…       Дмитрий не хотел тревожить её, потрясенную и утомленную этой ночью — стоял, не зная, куда себя деть, уйти или остаться. Но, кажется, Лэйн опять решила всё за него — приоткрыла глаза, встретившись с которыми, он тут же разглядел в них надежду.       И он опустился на свободное место кровати рядом с ней.       Это была комфортная тишина. Насколько она растянулась, пока эти двое, такие упертые и такие одинаковые, сверлили друг друга взглядами? Но не было ни в том, ни в другом былой дерзости и вызова, не было подозрений, осуждения, обвинения. Зато было доверие. Неозвученное, но такое явное и искреннее, что подключенный бы в этот момент кардиограф к их организмам, непременно бы показал одинаковые кардиограммы.       Только на миг в разуме мужчины проскочила страшная мысль, которая заставила его нахмуриться, обеспокоенно начав скользить взглядом по телу девушки, будто что-то выискивая, что она, конечно, сразу заметила и удивлённо подняла брови. И встретившись с незнакомыми топазовыми глазами, услышала тихий вопрос, на самом вдохе:       — Он не…       — Нет. — Оборвала она его.       — Хорошо, — облегченно прикрыв глаза, выдохнул Дмитрий, и через некоторое время, вынырнув из своих тяжелых мыслей, сказал зло и решительно, уже не смотря на девушку, а куда-то в пустоту, — он слабое звено в нашем отряде. Я добьюсь от Донован его исключения.       Лэйн кивнула на его слова механически, бесцветно, ведь не то, не то всё это было. Не это должно было сейчас звучать в этой комнате. Не это она хотела услышать.       А чего, собственно, она ждала от него? От него, на чьей наклоненной от усталости голове остановился её взгляд, на чьи ладони он опустился дальше… вдруг сорвав с её губ невольный удивленный вздох.       — Твои руки…       Дмитрий, отвлеченный её окликом, только сейчас осмотрел свои разбитые окровавленные костяшки, сжав несколько раз для проверки в кулаки; усмехнулся по-доброму странно. Ответил наконец:       — Со мной случались вещи и похуже.       — Я знаю.              Она знает… Она знает! Ни черта она не знает, как не знает и того, что сейчас происходит в его мозгу, который подчинить старается себе непокорный язык, всё никак не способный сказать самое главное. Самое нужное. Вот уже и морщинка сожаления пролегла между её бровями; вот уже и взгляд уводит, ощетинивается, надевая на себя стальную броню. Нельзя… нельзя допустить, чтобы эту оттаявшую корку льда вновь тронул студеный ветер, заморозил бы с ещё большим остервенением и утолщил этот слой на несколько сантиметров.       Не здесь. Не сейчас…              — Лэйн. — Твёрдо, но то ли из-за громкости сказанного, то ли из-за вложенного в это слово чего-то особенного, прозвучавшее непривычно ласково, — посмотри на меня.       Она не посмотрела, не дёрнулась даже на звук его голоса, отчего его сердце сжал давно забытый противник — его совесть, неприятно режущая что-то глубоко внутри, но неожиданно заставившая бережно протянуть руку к её чёлке, закрывающей такой прекрасный вид; непреднамеренно пропустить по её телу табун мурашек, коснувшись её и заправив выпавшие прядки; приподняв хмурые брови, с болью увидеть горячие ручейки, скатывающиеся по нежным щекам и на миг вернуться к самому первому разговору…; развернуть её лицо к себе, осторожно, деликатно прикоснувшись к подбородку…       — Ты в безопасности, — обожгло горячее дыхание её губы, пока светлые глаза не могли остановиться на чём-то одном, мечась между желанными чертами, — я с тобой.       …И обвить её талию, найдя её солёные губы своими. Мягко, незнакомо податливо, не снося бешеным напором, но наоборот чутко, преследуя цель напомнить…              Напомнить себе и ей, что такое чувства.