calf with warm tongue.

      В высокой траве стрекочут кузнечики, легкий ветерок гладит кроны высоких деревьев лагерной территории. Ощущение, что жаркая погода скоро расплавит все живое, преследовало каждого человека, который находится не в тени какого-либо объекта. Активные игры на свежем воздухе быстро становились в тягость, так как воздух и не назвать свежим... Неимоверная духота.       — Фу! Не трогай его голыми руками, вдруг заразишься! — выкрикивает один из мальчиков, глядя на своего друга впереди, который ухватил тонкое запястье Сережи с заметными смуглыми пятнами на нежной молочной коже. Обидчик практически сразу же отпустил его, лицо скривило брезгливой гримасой.       — Фу, ну и мерзость, — мальчишка слегка обеспокоенно начал отряхивать ладони, кажется, где-то в его взгляде была заметна злоба.       Сережа сидел на песке футбольного поля с грязными коленками, руками и лицом, по которому бежали горькие истерические слезы. Голубые глаза казались еще более голубыми, чем обычно, губы искусывались в кровь, а из груди то и дело вырывались судорожные, тревожные всхлипы. Хотелось уползти подальше, чтобы больше не трогали и не обижали. Коленки очень саднило, нежная кожа ладоней была забита пылью, ранки припекали жара и песок, попавший на них. Рыжие волосы слиплись от пота, лезли в глаза. Они часто дергали Сережу за них.       — Сын коровы что ли? А может не сын, а?!       — А то вон патлы-то какие! И хнычешь как девчонка.       — У него и лицо все в пятнах! А если я заразился твоей этой дрянью?! — он и впрямь злился. Типичный мальчуган, которого заботит в его возрасте только футбол и видеоигры. Одежда вся потертая, выглядит неопрятной и неприятно пахнет. Но, кажется, в его компании это делает его взрослее и... Более похожим на "настоящего мужчину".       Сережа прячет голову руками, старается отползти, но чувствует жгучую боль от пинков. Ребра предательски ломит. Его же не убьют? Не убьют же?       Уши режет противное хохотание, пинки приходят с разных сторон, и Сережа уже перестал понимать, откуда именно. Нужно встать. Нужно немедленно встать.       — Хватит уже! Перестаньте, ублюдки! — голос дрожит, но звучит агрессивно. Его страх выдает дрожь. Разумовский собирает остаток своих сил, поднимается на ноги и юрко пробегает через обидчиков, трет грязными руками лицо, чтобы слезы не мешали бежать. Такое случалось уже не первый раз, было много разборок, даже привлекали сам детский дом. Но никому уезжать не хотелось, поэтому приходилось делать вид, что все хорошо.       Почему Сереже не хотелось уехать? Сидел бы себе спокойно в городе... Среди болеющих, отстраненных детей, которые не смогли уехать на смену, среди таких же бунтарей, как и те ребята. Причина была в его лучшем друге, живущим с ним в одной комнате. Олег всегда его защищал, но сегодня вышло несколько иначе... Да и Сережа уже устал быть слабым. Хотелось в случае чего дать отпор, не бояться. Не хотелось надолго разлучаться с Волковым. Сережа добегает до своего любимого секретного места под широким дубом. Весь остальной отряд сейчас, кажется, играет в пионербол. Мальчик отчаянно надеется, что эти утырки пошли туда же. Всхлипы становятся отчетливей и немного громче. Он смотрит на свои пятнистые ладошки, крепко крепко их сжимает, что чуть отросшие ногти впиваются в кожу чуть ли не до крови, оставляя после себя глубокие следы в форме полумесяцев. Сережа трогает свое мокрое краснючее лицо. Хочется расцарапать его в мясо, снять эту пятнистую кожу, убрать с себя клеймо "теленка".       — Серый... Сереж... — слышится нечто запыхавшееся, но такое нежное. Олег. Разумовский поднимает взгляд и видит Волкова, который, кажется, бежал со всех ног. Весь пыльный, но такой родной Волче... Лохматый, тоже грязный, но, в отличие от Сережи, пыль на коже не мешалась с кровью. Рыжий быстро вытирает слезы с щек, наблюдает как лучший друг садится рядом, тянет в объятия. — Прости меня, солнечный, я не заметил, что эти придурки ушли с площадки, меня еще в команду взяли, я думал ты сидишь рядом с воспитательницей... Прости меня, Серый, — Олег стискивает тощее тело друга в объятиях, шепчет быстро-быстро и так чувственно, переживающе. Совсем не скажешь, что это тот самый спокойный Волче. Сережа молча жался к нему в объятия, не взирая на жару, тихонько шмыгая носом.       — Слушай, вожатая сказала, что мы пойдём в душ пораньше сегодня, после игры. Пойдём первые, Сереж, тебе нужно промыть царапины, а потом пойдем в комнату, хорошо? Идем. Вставай, — Олег всю дорогу держал его за руку. А Сережа всю дорогу был молчалив, задумчив и, кажется, сильно подавлен.       Душ представлял из себя большую и старую комнату, из стен которой выходили несколько душевых леек. Ни кабинок, ни дверей тем более не было, кроме главной, конечно. Вскоре все принадлежности были расставлены, и они принялись мыться. Вроде кажется, что никто друг друга не стесняется, но только слепой не заметит, как нервно бегают глаза и Волкова, и Разумовского... И какие же красные у них щеки. Пена с волос и тела быстро смывается, сходит липкость и грязь, становится легче дышать. Оба активно избегали зрительного контакта, но, будучи уже в чистой одежде, стало не так смущающе, хотя...       — Пойдём, Сереж, болят коленки? — Олег поправляет свои шорты и майку, аккуратно берет друга за руку.       — Не болят, — болят. Мыло, попавшее на них, только усугубило ситуацию, но зато смылась грязь. Кажется, Волков тоже не особо верит в такой ответ.       В каждом домике каждого отряда была аптечка на всякий случай, когда можно обойтись без вмешательства медсестры, поэтому уже совсем скоро Волков раскладывал пластыри и перекись с ватными тампонами.       — Я видел синяки на твоей груди и спине. Они пинались? — вопрос звучал сурово и серьезно. Подростковые уста в такие моменты точно не соврут. Не может Олег говорить в шутку таким тоном. Параллельно он разглядывал следы от ногтей на его ладошках, щедро лил перекись на худые коленки. И Сережа стойко держался, даже не дергался, чтобы не казаться совсем слабаком. Щеки вновь раскраснелись.       — Пинались и обзывались. Но я сам виноват, что родился таким, Олеж, не трогай их хорошо? — подростковое сознание всегда воспринимает все в штыки. А тот факт, что от витилиго никто не застрахован, все-таки оказывается опущен.       — Не буду, — он будет. Он тронет и не раз. Просто не скажет об этом Сереже до поры до времени...       — И ты не виноват, что родился таким! Витилиго хоть и болезнь, но очень красивая, Сереж. Ты как теленок! Ты знал, что телята очень добрые и у них теплый язык? — Олег клеит пластырь на обе коленки и наконец переводит взгляд на улыбающегося Сережу. Он слегка стискивает пальцами покрывало. Мокрые рыжие кудри игриво блестят на солнце, ощущение, что его голубые глаза улыбаются так же нежно. Особенно при взгляде на Олежу. "Теленок", сказанное Олегом не было обидным. Совсем нет.       — Спасибо, Олеж, — тихая благодарность. После этого они укладываются на одну кровать. На удивление она кажется мягче обычного. Смотрят в потолок, на старые занавески рядом с кроватью, потом друг на друга. Олег обводит взглядом каждое бледное пятнышко на лбу, щеках, рядом с аккуратными губами, рассматривает ресницы, спадающие золотые кудри, которых может нервно коснутся. Сухая, но одновременно такая нежная ладонь с затылка поднимается до пунцовой щеки Сережи, гладит, большой палец обводит пятнышко над бровью.       — Волче... — и, кажется, хочет продолжить тем же трепетным шепотом, но чувствует на губах чужие губы. Оба ждали этого? Определенно. Поцелуй, поцелуй, поцелуй. Много-много коротких чмоков, несколько немного тягучих и неумелых, неловких и смущающих, пока не закончится кислород. Сережа кладет свою ладонь на ладонь Олега на его щеке, и как только поцелуи прекращаются, следуют новые, но уже в лоб, щеки, веки, кончики пальцев рук, белые костяшки, что вызывает смех. — Олежа!       — Я надеюсь, что смогу помочь тебе полюбить свою кожу, солнечный.       — Я люблю тебя, Волче, — Сережа гладит жесткие волосы на затылке Олега пока тот дышит ему куда то в шею, касаясь ее губами.       — Я тебя тоже, Сереженька. И оба, разнеженно и девственно влюбленные, видят только друг друга в цветах собственной любви, переполнившей их сердца.