Darling

      — А помнит ли мессир, что следует за тридцатью монетами? — ласково спрашивает маршал. Мессир епископ помнит всё — и предательство, и раскаяние, и ещё много чего, ну так ведь англичанин спрашивает не об этом. Вопрос с подвохом, дьяволы в глазах.       — Поцелуй, — говорит Тэлбот, так и не дождавшись ответа. Он, конечно, так и не убирает руку с талии.       Оттого ему требуется всего секунда, чтобы намерение своё исполнить.       Он, верно, ждёт сопротивления — и перехватывает ладонь, прижимая её к своей груди, но Кошону… что ж, ему скорее любопытно.       И дальше, как по писаному, в самом деле следует поцелуй. Он вовсе не похож на всё, чего Кошон мог бы ожидать. Нет в этом небесной чистоты, как в любви к богу, но и отвращения он не ощущает тоже. Это что-то человеческое — до той степени, что у епископа ноет сердце и холодеют пальцы, сжатые на чужих плечах. В этом — ощущение собственной и чужой конечности, позабытой на мгновения, позабытой вместе с войной, с предательством, с ревностью и болью, со всем, что за пределами их самих.       И как человек, всего лишь человек, может чувствовать столько всего разом?       Но он чувствует, и то ли дело в интриганской привычке вчитываться в других, а то ли в том, что поцелуй стирает грань между ними, но руки маршала дрожат не от страха и не от желания даже, а от неимоверным усилием сдерживаемой, умеренной до нежности теперь привычки брать всё, что пожелается.       И когда он шепчет — прямо в губы, Кошон не с первого раза считывает слово чужого языка по движениям губ.       Darling.       И тогда — тогда его наконец пробирает дрожь. И чужие пальцы, переплетающиеся с его собственными, обжигают сквозь перчатку.       Маршал чувствует тоже: целует его снова, принуждая — всё-таки принуждая! — довериться, откинуться на его руки, проглотить вздох. Он слишком напирает, слишком сильно сжимает пальцы, он весь — слишком, и епископ Кошон теряется в нём. Это больше всего, что он ощущал когда-либо.       Это — более всей его немой, неуслышанной веры.       Когда ему помогают выпрямиться, оправить смявшуюся одежду, цепь от креста, зацепившуюся за плащ, мир не сразу обретает и звук, и плотность.       — Не знаю, что случится с нами дальше, — весело мурлычет маршал Тэлбот, щекоча дыханием его ухо, — но вас от церкви точно отлучат.