В прошлое дверца.

На Дазая резко накатило желание провести масштабную уборку в своей холостяцкой халупе. Пока жизнь подкидывает такие приятные сюрпризы нужно ими пользоваться, а то скоро действительно грозило соседство с тараканами. Противно Дазаю не было, а вот то, что усатики жрали и так скромные съестные пожитки, действительно волновало. Да и соседи бы стали на мозги капать. Короче, хорошо, что желание выдраить хату от и до появилось само и уходить через 10 минут не захотело. После того, как однушка блестела от чистоты, Осаму добрался до какого-то подобия кладовки – наличию даже такого её скромненького варианта в этой квартирке он удивлялся до сих пор – и решил разворошить и его. Там было, откровенно говоря, много хлама, закинутого за дверь в порыве либо «вдруг пригодится», либо «потом с этим разберусь». Удивительно, что за два года жизни здесь хламьё не напомнило о себе попытками вывалиться, а значит, фронт работ не настолько печально огромен. Большая часть вещей действительно быстро отправилась в заранее поставленный мусорный пакет, меньшая же, поди ж ты, придирчиво была расставлена на их новые места уже в остальной части квартиры. Некоторые из них Дазая даже позабавили – вот на кой хрен ему понадобилась довольно крупная вязаная игрушка краба? Ну, пусть будет, уюта своим видом добавляет, ага. Главное ночью с непривычки, встав за водичкой, не испугаться лукавого прищура этой махины, так и клацающей тебе в приветственном жесте прям с антресоли в коридоре. Но что действительно привлекло внимание Дазая – скромно висящий себе на каком-то гвозде плащ. Чёрный. Осаму быстро узнал вещь, которую во времена мафиозной жизни почти не снимал с плеч. Нет, это не был «тот-самый-плащ-Мори» – его Осаму действительно сжёг к чёртовой бабушке, еле сдерживаясь от попыток устроить чуть ли не ритуал жертвоприношения. Ага, богам удаления нелицеприятного в приличном обществе прошлого, чтоб его. Именно в этом плаще Дазай дезертировал с миссии, и из Мафии заодно, точно. Не самые приятные воспоминания. Достал, осмотрел на предмет повреждений – моль никто не отменял, в конце концов – пощупал по карманам и наткнулся на хорошенечко так сделанный, самим же Дазаем, потайной карман. Думать о нём уже не думал, а шаловливые ручонки-то помнят. И помнят они лучше своего хозяина и о том, на кой ляд вообще было заморачиваться с его подшивкой – коробок той самой травы. Ну прям в прошлое дверца, не иначе. И да, Дазай себе скорее глотку перегрызёт (больно это делать, знаете ли), чем скажет, что скучает по Мафии в целом и по Мори в частности. Невольно вспомнился Ода, но основная нить размышлений вела Осаму вообще не к Сакуноске, что удивительно, и что ещё более удивительно, к вполне себе приятным воспоминаниям. Ну, такое только за этой самой травой и вспоминать. Необходимый сквозняк был устроен быстро, как быстро были подожжены и благовония, отрытые в этой же кладовке. Руки даже помнили, как скрутить косяк из почти любой найденной бумажки. Первая затяжка с непривычки была не самой приятной, но дальше пошло лучше, и Осаму предался воспоминаниям, раскинувшись в стареньком кресле.

***

Именно эта трава была чем-то чудным. В свои 16 лет Дазай с Чуей уже успели кое-что попробовать и понимали, что брать теперь будут только эту шмаль и только у этого человека. Эффект сногсшибательный. Первым пробрало Накахару, и крайне неожиданно пробрало – тот смеялся буквально от того, что перед ним палец сгибаешь. Червячок-червячок, хи-хи. Однако вскоре накрыло и самого Дазая, и как накрыло: мыслей ноль, в мозгах свист, как в пустыне в ветренную погоду. А потому и разговорчивость иссякла на нет – говорить не о чем, да и не хотелось. Хотелось нагло и тупо втыкать, желательно гоняя вслед за этим пустынным ветром, как жвачку, какую-нибудь простенькую мелодию. Идиллия, что сказать: Осаму сидел и с наиглупейшим выражением лица, особенно по мнению не менее накуренного Чуи, смотрел в одну точку, а сам Чуя с этого представления уже чуть ли не по полу со смеху катался. Эка ли шутка – сам Дазай Осаму сидит себе смирёхонько, будто в психушке в смирительной рубашке под мощными транками. Прям шедевр на миллион долларов. Да Накахара в жизни ничего абсурднее, а от того смешнее не видывал. Ну, кроме пальца, конечно же.

***

Дазай даже припомнил того барыгу, у которого после таких перевоплощений стал брать траву. И как именно этот корабль, бороздящий волны мозговых извилин, цепанул, тоже припомнил. Случилось это ещё до всей этой гадости с Мимик, предательством Анго и смертью Оды. Чуя тогда был в командировке, а Осаму решил припасти чуток шмали, чтоб было что раскурить за возвращение с успехом, ну. Пошло тогда всё не по плану, этот самый коробок забылся вместе с плащом, который таинственным образом даже для самого Дазая не затерялся во времена всей этой беготни по таким далям Йокогамы, что даже сказать стыдно. Половину Дазай уже скурил и проснулось в нём что-то несвойственное ему такое ворчливо-дедовское: ну всякую ж гадость сейчас малолетки, какими когда-то были и сами Осаму с Чуей, используют. Синтетика какая-то пакостно-мерзотная, которую они оба интуитивно отказывались пробовать, насмотревшись на реальных торчков, а не на двух дурищ, балующихся слегка и чуть-чуть и то всего лишь травой, коими они и являлись. Дазай не знал, спалил ли уже лишь Чую Мори после его, Дазая, ухода, но пока он был в Мафии, то вряд ли даже догадывался. Да, дурищи малолетние, занимающиеся всякой дурью, – от такого каламбура Осаму мысленно усмехнулся – но безмозглыми оба не были. От приятных воспоминаний потянуло переключиться на что-то другое – на мысли о счастливой старости. Почему-то рисовался залитый солнцем пляж, тёплый песочек, ласковое море, крики чаек и вся эта прочая-прочая хренотень. Вот сидит он, Дазай, прям на этом золотящемся песочке, потягивает вискарь и наблюдает за Чуей, которого вновь допёк своими подколами. Но как в молодости хлёстко надавать по мордасам в край охамевшему наглецу Накахара уже не мог – всех, даже бывших самых сильных бойцов мафии косит возраст. Даже эсперов. Даже с неприличным количеством денег. А способностью, вот ведь гадость, Дазая не взять. Поэтому и сидят два старика, пререкаются, выкидывая какие-то совсем уж детские обзывательства и максимум легонько толкая друг друга в бока, а то ещё защемит чего и ну его к чёрту даже в амплуа мелкой мести. Осаму понимал, что вряд ли до старости доживёт он сам, вряд ли до неё же доживёт и Чуя: у дражайшего Накахары работёнка такая, а Дазай, ну, бинты не просто так носит. Но картинка вышла и прям презабавная, аж поделиться захотелось. Кстати, о Чуе… Обе мысли возникли почти одновременно. Осаму бы не был бы самим собой, если бы одну из нычек не сделал бы в квартире Чуи, с которой последний, Дазай был уверен, хрена с два съехал. И хрена с два нашёл ту нычку, уж больно филигранно сделал её Осаму. Припомнились и другие тайнички. Прям карта Йокогамы перед глазами стояла с красными точками и пометками. И, что ж, в таком состоянии Дазай действительно был рад услышать даже чёртову трёхэтажную матерную конструкцию, высказанную так громогласно, что пришлось телефон от уха убрать, а то в этом самом ухе аж звенеть начало не хуже колокола. – Ну и какого хрена ты мне, блять, звонишь? – наконец-то из трубки послышалось что-то более-менее адекватное в понимании Дазая. – Чуя, – приторно, как только мог, Осаму растянул гласные в имени, – у меня есть такое классное предложение! – восторг, почти детский, было слышно даже через телефонную связь, и он даже казался действительно искренним. На том конце прозвучало страдальческое: «Ох, блять»…