Несоответствующее поведение

Джонни любил трепаться. Это не нравилось Гоусту. Если быть честным, Гоусту много чего не нравилось, . Соупу было искренне интересно, что Гоусту нравится, кроме очевидного желания убить тех, кто заслуживает смерти. Гоуст идеален, Гоуст умеет все то, чего не под силу ни одному бойцу, известному Соупу. Идеализация, не находите? Бинго. Она самая. Джон МакТавиш прокололся всего один раз в жизни со своей влюбленностью и было это в первом классе. Заметно, как с того момента мало что поменялось. Но ведь мы все понимаем, к чему приводят проколы? Саймон Райли был самым большим, громадным, эпитеты хоть все переберите, а этот яркий пиздец все равно не сможет описать ни одно слово. Этим словом является непозволительная чушь. Глупость. Ребячество. Чувства к лейтенанту Саймону Райли. — Ты не мог бы помолчать, МакТавиш? — слышал Соуп не раз, не два десятка, даже не три сотни раз. Тысячи, если это бы можно было сосчитать. — Твои шутки здесь неуместны, — слышал Соуп каждый раз, когда Гоуст ловил взглядом слишком довольного собой Джона. Ох, господи, взглядами лейтенанта Саймона Райли можно было убивать, и каждый раз, смотря в прицел, Гоуст меткостью глаз и стальным сосредоточением — убивал. — Я для тебя кто? — было вопросом, не требовавшего ответа. Это было риторикой, это было около лекцией, никогда не перераставшая дальше знака вопроса в поднятых бровях Гоуста. Соуп очень любил трепаться. Это очень не нравилось Гоусту. Соуп трепался везде. На тренировках, заданиях, миссиях, Соуп, ну... просто не затыкался. Любил поболтать, подумаешь. Если у каждого есть порок, то самым большим недостатком Джона МакТавиша была любовь к словам, шуткам, любым способам разрядить обстановку. Думаете не было причин трепаться больше обычного? Так вот не так много вещей на свете, как могло показаться изначально, лейтенант Саймон Райли не любил. Эти «не такие многие вещи» касались исключительно Соупа. Буквально. — Не кажется ли тебе это слишком, Джонни? — в тот раз Соуп ебнул шутку про… да ладно. Гоусту не важно, о чем пиздит Джонни, ведь Джонни это просто «слишком» во всех смыслах. И лишние пару слов прямое тому доказательство. — Не думал ли ты, сержант, что иногда стоит все же промолчать? — Промолчать? — переспросил Соуп, задрав брови вверх. — Так точно. — Не нравится мой длинный язык, лейтенант? — промурчал он в ответ. Вот в чем дело. Именно об этом мы и говорим. Иногда Соупу стоило бы помолчать. Как бы кратко изложить всю суть… Соуп вообще-то умеет держать язык за зубами, он умеет подбирать верные выражения и молчать там, где следует это делать. Тут было нечто другое. Одна маленькая деталь. Соуп о ней знал. Соуп ее игнорировал. Соуп намеренно пиздел больше нужного. Этой деталью было немеренное, достойное самой смерти, терпение Гоуста и его абсолютное небезразличие к тупому трепу. Гоуст ненавидел слова, граничащие с бесмысслицей, будто они могли перевесить его смертельность грузовика на ста двадцати в час. Ненавидел бестолковое нарушение тишины, а Гоуст любил тишину. И очень не любил того, кто ее нарушал. Соуп совершенно случайно напоролся на осознание данного факта, когда из раза в раз, при каждом слове невпопад, по странному стечению обстоятельств говорил больше, чем следует. Совершенно случайно, ага. Этот каждый раз оборачивался таким грузным, тяжелым вздохом, что впору считать себя покойником, истратившим все милосердие, этот каждый раз — Соуп нутром чуял, каких усилий Гоусту стоит не сказать «Помолчи, Джонни», чувствовал, как по спине ползут мурашки предвкушения, когда на языке вертелись тысяча слов, что вот-вот приобретут форму глупой подъебки — был доказательством вселенского терпения Гоуста. Все же, не стоило его испытывать, Джонни. Хотя кому я это говорю, верно? Ты ведь именно этого и добивался. Да все бы хорошо, только Соуп это не очень-то мог контролировать. Он всегда быстро брал себя в руки, не требовалось усилий, чтобы переключиться на режим «я серьезен, я настроен». И редкие рявканья в динамик от Гоуста были смачным подзатыльником, которые на короткое время затыкали его. Соуп так-то понятливый. И к своему разочарованию, Соуп удержаться не может от вызовов. Это поэтому в игре «Правда или действие» он всегда выбирает «действие». И к своему сожалению, Соуп все же идиот. Да-да, он это сам признает, не знает, где ему отшибло мозги, может бомба ударным взрывом приложила его затылком к земле, может упал в детстве со стула, но иных оправданий нет. Замечать за собой особый интерес, совсем неправильный интерес, к начальству, что-то из разряда высшего идиотизма. — Мне не нравится… — что там дальше говорил ему Гоуст, Соуп не очень понял. Что Соуп понял за эти пять минут сухого монолога и грубых фактов от лейтенанта Райли было: кто сказал, что у Гоуста карие глаза? И будете правы, скажи вы так, но Соуп очень долго разглядывал Гоуста, а на ум ему не шли даже тупорылые сравнения, и в мыслях от слова «карий» оставалось только «ебать какие». И не важно, что смысл здесь отсутствует. В поведении Соупа по отношению к Гоусту здравый смысл последнее время сваливал в далекое… пешее… эротическое… — Тебя не заткнешь, а теперь ты даже не слушаешь, что тебе говорят? — тон лейтенанта походил на спокойный. Соуп знал, спокойствие — маска. Не составляло труда распознать ноты раздражения, граничащими с бессильной злобой. О, Гоуст с удовольствием приложил бы Соупа где-нибудь. Где угодно. Чтобы к безмозглому Джону МакТавишу мозги наконец-то вернулись. — Каюсь, лейтенант. Теперь слушаю. — Сильно сомневаюсь, — прищурился Гоуст. Все знают, что маска на лице Саймона Райли почти влитой атрибут. Желания снять ее не убавляло. Но Соуп вообще-то тоже, знаете ли, имеет терпение, даже если ему никогда в жизни не светит с Гоуста ее снять. — В чем еще сомневается лейтенант? Еще Соуп любит закапывать себя. Своими руками. А его неподдельный блеск в глазах и восторг от монолога о его «несоответствующем поведении» от самого Саймона Райли только доказывает это. Но может быть Соуп все же не совсем идиот? О, конечно, нет. Соуп не плачет в подушку, Соуп не дрочит в тихушку, Соуп не позволяет себе даже думать о своем лейтенанте. Своем? Дружище. Ну ты опять?.. Никак нет, сэр. Да, сэр, есть, сэр. Вместо этого, Соуп отрабатывает навыки рукопашного боя в зале, именно поэтому он пропадает там на час больше, и только поэтому он все таки затыкается на какое-то время. — Язык твой — враг твой, МакТавиш, — однажды сказал ему Гоуст и это было охренеть какой правдой. Все знают, что Соуп спец во всем, кроме способности держать язык за зубами. У Соупа вот не было проблем с обаянием и харизмой, а когда они не действовали на одну конкретную глыбу это, ну, вызывало пару вопросиков. Здоровый человек хмыкнет и забьет. Соуп вроде водил дружбу с головой, но было что-то еще… Необъяснимое. Это что-то касалось только лейтенанта Райли; лейтенанта Райли, который изредка отплевывался такой малой роскошью: «Так держать, Джонни», а Джонни этого катастрофически не хватало как хорошего траха, понимаете? Любопытство. Вот что это было. Кошку сгубило, но Соуп не кошка, знаем. Все мы взрослые пока не касаемся темы социальных игр. Соупу было не очень ясно, какого хера он здесь забыл, но участником этой забавы стал. Экстрима в жизни хватало, а чистых и искренних эмоций нет. Не суйся в реку, не проверяй толщину льда, не вставай, когда чувствуешь опасность, не лезь. Не трожь. Лед трещит и раскалывается, а под ногами ледяная бездна. Возможно за длинный язык заплатить все же придется. Соуп не против и очень даже "за", затея получить от Гоуста сполна улыбается ему во все триста два. Будь это кулак в морду, пинок под зад или ледяной окат ушатом хриплого «Джонни». Отрабатывать навыки приходилось как повезет, не важно: груша, ринг с Газом, или золотая медалька за хорошее поведение в виде спарринга Гоустом. И в общем-то ни для кого не секрет, как Гоуст относится к подобным методам воспитания. Кто угодно, но не Гоуст станет в отместку испытывать прочность кулаков на подчиненных. Не в его стиле. И Соуп еще жив, значит не в конец идиот, чтобы в ответных ударах скрывать настоящее и грязное "настоящее" вкладывать в кирпичный кулак оппонента. Это ведь всегда заметно, бьешь из расчета или из чувств. — Не перестарайся, сержант, — прозвучало после очередного удара. Соуп пытался. И когда каждый последующий удар был яростнее предыдущего, хрен знает, что именно он тогда отрабатывал, но на оттачивание навыка это было мало похоже. И когда череду ударов Гоуст отражал непринужденно и легко — это же лейтенант Саймон Райли, идеальный и безупречный в своих навыках Гоуст — Соуп перестал понимать, куда, зачем и для чего бьет. На качество выполнения это не влияло, а вот дышать становилось сложно, от распирающих эмоций, от шума в голове. И он сам не мог понять, с чего бесится. Резкий разворот и Соуп оказался прижат спиной к Гоусту, к горячей широкой груди, который мертвой хваткой сжимал не шею, а губы. Соупа не хотелось придушить. Соупа хотелось заткнуть. — Мне нужно затыкать тебя именно так? — услышал Соуп сзади. Тяжелый выдох и хриплый голос Гоуста лучше не делал, очень хотелось рассказать что-нибудь еще, какую-нибудь сладкую чушь. Как если бы шутки-ебейки были антисептиком и подорожником от серьезных речей Гоуста, как если бы это помогло со всей той ебучей хренью, какая мешалась и ерзала в мыслях, зудела комаром и не давала работать как раньше. Не замечать. Не быть идиотом. Будто хоть одно слово могло вернуть все назад к точке, где не существовало Гоуста, которого теперь Соуп хотел. Где не существовало извечной потребности оставлять за собой последнее слово, где ему не хотелось ничего проверять. Где ему не приходила затея узнать, насколько много терпения имеет лейтенант Райли. Может все таки мысли имеют силу, потому что Соуп вырывается из хватки, вставая напротив Гоуста, замахиваясь с очередным ударом, бьющим почти в цель, ведь Гоуст всегда впереди на шаг, два, десять, а Соуп может лишь догонять, следовать, и черт возьми, это начинает напрягать. — Сосредоточься, МакТавиш, — сухо и грубо. — Ты бьешь предсказуемо, — почти с усмешкой. Почти — ведь Гоуст никогда не покажет эмоций. Конечно. Куда Соупу до небезызвестного Гоуста - отточенные удары под дых, врожденные настройки превосходных навыков рукопашного боя. Блядски отвратным было, что Гоуст вроде как поддавался. Соуп не смог бы сказать, как именно это понимал, но когда вы деретесь с Саймоном Райли, с неуловимым Гоустом, вы точно знаете, какой удар реальный, а какой сделан в пол силы, иначе отлетите на маты и будете пару секунд радоваться, что предыдущий удар не летальный. И оказаться, лежа на матах, было прекрасно, и лицо Гоуста, скрытое балаклавой, только пара глаз с чернильными зрачками, что пожрали радужку — тоже, прекрасны. И Соуп собирал по кусочкам портрет и крошечной мозайки до невозможного было мало. Правда, кто он такой, чтобы просить снять маску. Соуп закусывает губу, ощущая соленый привкус во рту, смотрит на чужую руку в перчатке перед собой, резкий захват, рывок. Глупо думать, что Гоуст и в этот раз не поддался. Только поэтому теперь Соуп сидит на нем сверху, сжимает бедра Гоуста, тяжело дыша, смотрит прямо в глаза, ощущая как тело под ним превращается в один стальной пласт, а его собственное раскаленное до предела, загнанное в угол собственного желания — предатель. — Неужели так сложно хоть один раз ударить нормально? — рычит Соуп, наклоняясь к Гоусту. — Я слежу за состоянием своих подопечных, МакТавиш. Тебе ли об этом не знать. — Знать. Раз я так тебя раздражаю, то хоть один удар мог бы сделать в полную силу. — Мог. Не хочу, — взмах светлых ресниц, затопленные радужки, поглощенные черной дырой необъяснимой тяги. Прищур. Соуп ерзает бедрами, дразня. — А надо. Стоило бы, лейтенант, — шепчет он наклоняясь ниже, двигаясь бедрами, притираясь теснее, смотрит в глаза, в которых слишком много от ебанутого кайфа. — Нарываешься, Джонни, — бл-лядь, как Соуп ненавидел, когда голос Гоуста звучал именно так. Блядски, хрипло, почти сорвано и грубо. Без всяких ударов отлетишь. И у Соупа ни на кого таких ебанутых реакций не было. Но вот же Гоуст перед ним лежа на мате, с нечитаемым выражением лица, и единственно возможный способ узнать, каково ему — это чертов голос. Сейчас причина хриплых интонаций была до сумасшествия, до зажмуренных глаз и пары пропущенных ударов сердца красноречива. Нельзя так. Нель.. — …зя, — произносит Соуп, ощущая как в мыслях сворачивается комок, а в животе завязывается узел. — Не ерзай, МакТавиш. Крепкие длинные пальцы Гоуста ложатся на бедра, обхватывают с обеих сторон, кончики пальцев дразняще царапают тканью перчаток кожу под футболкой, Соуп дышит, дышит, дышит, обдумывает, есть ли реализм в происходящей ситуации, хочется только ближе и теснее, без ткани, без перчаток, без масок. И толкается бедрами вперед, ткань спортивных штанов (почти) не скрадывает ощущения, член стоит и это же, блядь, стоит усилий, чтобы просто не сунуть руку под резинку штанов, чтобы стиснуть зубы и не застонать, глядя прямо в глаза начальству. Господи, Соуп, ты просто отчаянный идиот. Соупу впрочем, как бы это помягче… похуй. Он кладет руки Гоусту на плечи, проводит ладонями до шеи. Лежал ли перед кем-то лейтенант вот так? Искушение снять маску гремит в голове наравне с запретом, наравне с орущим «нельзя» и «недопустимо», Соупу так хорошо, отчаянно приятно, когда под ним сильное тело; хорошо от жара, от почти головокружения, сходящего сердца с ума, а мысли одна за одной вылетают стремительно, покидают мозг и сознание, оставляя место только преступному желанию. — Тебе бы больше понравилось, чтобы я молчал, элти? — ласково произносит Соуп, не прекращая тереться членом сквозь ткань, сгоняя поволоку с глаз, сосредотачиваясь на пронизывающем взгляде Гоуста. — Тогда тебе бы стоило приложить больше усилий, чтобы заткнуть меня, — шепчет Соуп, проезжаясь по ширинке Гоуста. Стон, краткое ощущение вспышки боли, пальцы Гоуста впивающиеся до красных отметин, и не будь на том перчаток, остались бы полумесяцы ногтей. — Тебе бы больше понравилась воспитательная беседа, Джонни? — Гоуст толкается бедрами навстречу, и ему будто не стоит ничего — просто смотреть в глаза, будто это не его член упирается в бедро Соупа, будто не у него зрачки как у обдолбанного, и даже маска не скроет этого выражения лица, улыбки, что отражается в глазах, в глубине которых никогда не теряется та сталь, которая по смертельности страшнее его маски. — Мне бы понравился твой член во мне, — улыбается Соуп, теряя всякую связь с здравым разумом, теряя самого себя и даже картинку перед глазами, растворяясь и плавясь от сильных рук и стальной хватки на бедрах, от ответного толчка бедрами навстречу. У реакций тела свои правила, у разума — свои. Джон МакТавиш не очень был против им поддаться, снять с себя ответственность за то, как он выглядел в данный момент, ведь тот пошлый несдержанный стон точно не принадлежит одному из лучших бойцов SAS. Ну нет ведь, это не Соуп закатывает глаза от накатившей волны ощущений, от тока по позвоночнику, равно какими являются касания Гоуста. И это не Соуп хрипит тихое «Гоуст». Совсем не он. Вовсе нет. Ведь Гоуст хватает за предплечья и рывком тянет к себе, одним движением опрокидывает Соупа лопатками на мат и нависает, уперевшись ладонями по обе стороны от головы Соупа. Ведь Гоуст вклинивает колено, заставляя простонать что-то, что описало бы прекрасное и чудовищное удовольствие, и за этим движением следует невыносимый жар тела, который даже сквозь одежду можно осязать и вдыхать, и Соуп бы рад задохнуться от этого. Гоуст хватает запястья и заводит их над головой, приближаясь близко, сокращая те ничтожные дюймы, что еще оставались. — И что ты теперь сделаешь? — щурится Соуп, довольно скалялсь. А затем следует удар и встреча щеки с твердостью чужой ладони в перчатке. Резкий запах нашатыря и грузный выдох, достойный оказаться в книге рекордов по тяжести. Соуп вполне быстро понимает, что под жопой не мягкий мат, а плоская скамья, перед ним не горячее тело, а черное пятно, расплывчатое, от которого разит желанием, искушением и запретом. — Не ерзай, МакТавиш, — четко произносит Гоуст, передавая вату с нашатырем Соупу, пока прикладывает кусок пропитанного спиртом куска ткани к рассеченной брови. — Блядь, — дергается Соуп, в голове гудит, внутри тоска и пустота, а внизу живота предательский жар. Безумие, что пока ему плохо, все, о чем он думает — это о толстом хере лейтенанта, к которому прижимался бедром, терся своим членом, и чье звание стонал и выдыхал прямо в шею. — Порядок? — Хуевый. — Мозги не отшибло, сержант? Ну да, ну да, взгляд исподлобья по-детски обиженный и полный злости, это то, что сейчас так нужно, МакТавиш. Соуп смотрит в немом вопросе, очевидно, не понимая, что произошло, а может, не желая принимать действительность. — Кто-то просил ударить посильнее, — напоминает Гоуст. Волшебно, МакТавиш. Проколы твоя сильная сторона, ты знал?