Мишермин

            Вдох. Николай делал это десятки раз — но теперь всё было иначе. Вечер, тишина, гулкость пустого коридора и сердца под рёбрами. Выдох, скрип дверных петель, полумрак. — Пришёл… — Научный руководитель отложил книгу, которую держал на коленях. Вставать из кресла не стал, кивнул в сторону окна. Там, на столешнице темнел знакомый округлый силуэт. — Вы вернули чашу, — просипел Николай взволнованно. Юрий Вадимович кивнул, провёл языком по губам, прикусил нижнюю. — Выкать было нужно в Киеве. Здесь — уже нет. — Запутался… я. — Николая бросило в жар. Он провёл вспотевшими ладонями по рубашке, смял ткань. К горлу подкатила почти невыносимая тошнота. — Говорить… мы будем? — Навряд ли. — Втянув воздух носом, Научный руководитель посмотрел на Николая серьёзно, протянул раскрытую ладонь. — Заключим соглашение. Если, — выделил интонацией, — если что-нибудь… что угодно для тебя — слишком, ты уходишь. И мы больше никогда, ни-ког-да к этому не возвращаемся. Николай вдруг увидел, что трясёт не его одного — их обоих. Кивнул, обхватил себя за плечи. — Это всё плохо. — Если мы говорим об одном и том же… то очень. Всё ещё можешь уйти. Дрожь, тошнотворное, преступное предвкушение пополам с липко-сладким ужасом. Мотнув головой, Николай ткнулся взглядом в пол. Услышал облегчённый выдох старого кресла, шаги и звон колб. — Будем проводить ритуал? Пожатие плеч. — Привычные действия успокаивают. Горошины перца ударились о дно чаши, остро запахло корицей, вязко плеснуло базовое масло. На Николая сощурилась бирюза. — Подожжёшь? Слишком влажные, пальцы соскальзывали, никак не удавалось сложить щепоть. Научный руководитель встал за спиной, обхватил запястье двумя ладонями. Тёплое дыхание шевелило волосы на виске. — Ничего… страшного не случится. — Пламя наконец зародилось — робкое и хилое, охватывало подношение нехотя, словно без аппетита. Николай по привычке опёрся о шероховатое дерево столешницы, вонзил в него ногти, откинул голову, и Юрий Вадимович обнял со спины, распластал одну ладонь на груди, а вторую — на животе. Ладони горячие и большие — тепло от них просачивалось под тонкую рубашку и дальше, под кожу… Николай судорожно выдохнул. Ладони медленно двигались — к плечам, к воротнику рубашки, потом обратно. Тяжесть подбородка Николай ощущал затылком. Поясницей — пряжку ремня. Пальцы научного руководителя проникли меж пуговиц рубашки, задели голую кожу. Он же и к отцу прикасался. Так же? Николай судорожно перевёл взгляд на пламя, затерялся в оранжевой пляске. Всегда можно уйти. Если он захочет уйти — его сразу отпустят. Пуговицы податливо выскакивали из плена петель. И вот уже вся рука под покровом ткани. Нет, Николай не уйдёт — отказаться уже не сможет. Юрий Вадимович обхватил грудь — и Николай почему-то понял: Он считает удары сердца. Пламя отбрасывало на стены причудливые дрожащие тени. Наблюдая за Ними, Николай угадывал силуэты — чёрные отражения грязного, но такого головокружительно приятного. Они плавно двигались. Вот рука на шее. Прикосновение чуть щекотное — слишком лёгкое. Вот склонённая голова — кончик носа очерчивает ухо. Выдох на кожу, мочка во влажном тепле… — Мишермин. Научный руководитель отстранился. За круговертью собственных эмоций Николай вопреки своей воле ощутил отголосок чужих — они показались мрачными. Но, может быть, он ошибся. И вновь: «мишермин». Незнакомое, мягкое слово — что оно значит? Он сглотнул, обнял снова, но как-то… совсем иначе, резче и жёстче. Николай только теперь заметил, что рубашек нет на них обоих, и кожу щекочут оказавшиеся мягкими волоски. Когда-то эта деталь особенно ярко вре́залась в память, усугубив и без того безмерное отвращение. Сильные руки мягко но настойчиво повлекли Николая в сторону. В этот момент снизошло внезапное озарение. Он наконец-то понял, что именно излучал научный руководитель. Это была тоска. Хрипло застонала кровать. Он сел, отпустив Николая. Опустил голову. — Ляг рядом, если хочешь. — Тихо, полушёпотом. Слепо нашарив ладонь Николая, сжал — тут же выронил. — Что значит то слово? — спросил Николай, почему-то стуча зубами. Несмотря на августовскую жару, его не просто трясло — колотило в ознобе. — Не могу. Это значит: я не могу. На Николая накатили слабость и облегчение. Второе было одним на двоих. Колени подкашивались,. В огненном полумраке блеснула кривая усмешка. — Иногда я так матерюсь. Удобное слово. — Хмыкнул. — Отец на Латыни ругался. Если при мне. — Ну да. — А это какой язык? — Проще было спрашивать о чём-то таком, нейтральном. — Да сам не знаю. С раскопок привёз — запомнилось. И, сбросив обувь, научный руководитель забрался под простыню. Лежать рядом с ним было странно — тесно, тепло, волнующе и уютно. Благовония выгорели. В дурманящем дымном мраке Николай чувствовал жар его тела своим. — Закрой глаза. Хорошо? Темнота под веками красноватая. Матрас слегка качнулся — Николай ощутил, что научный руководитель приподнялся на локте. Костяшки его пальцев на пылающей щеке показались даже прохладными. Нежность и тоска — чего Он источал больше? Гладил волосы, снова и снова уводя за ухо непокорную пушистую прядь. Обнимал, словно маленького. А, может, вот так и лучше? — Когда-нибудь в следующий раз? — спросил Николай опасливо. Ответом был вздох. Тяжёлый и очень долгий. Потом поцелуй, осторожный и лёгкий, в лоб. — Хотел бы сказать, что нет. Но… понятия не имею. Пока я и сам не знаю, насколько плох.