Шестая пущена в висок неверному

Ногой опрокину веру

И в церковь войду вальяжно.

Мой бог — некрещёный идол,

Ночами ловлю мурашки.

(Неолизм — Бог, которого я знаю)

В дорого обставленной комнате, намеренно погруженной в легкий полумрак, который скрывал детали, но давал возможность увидеть то, чего стоило бы опасаться майору — глаза — слышно было, как капли стучали по окну. Глаза смотрели из-под слегка отросших волос, пожирая и следя за каждым шагом, подступом и нелепым движением. Игорь, входя в раскрытые стеклянные двери, сначала оглядел помещение, замечая то, что видел в прошлый свой приход, отмечая то, чего не уловил до этого, но упуская главную фигуру, расположившуюся на диване так, чтобы казаться расслабленной, но на деле лишь играя, заставляя подумать, что обоим бояться нечего. В руках мужчина держал бокал шампанского, в котором плавали золотые искры, отражавшиеся в глазах. Или только показалось? По обе стороны от большой картины стояли красивые, застекленные скульптуры, как и позади рабочего стола Разумовского. Кажется, те он сам вырезал. — Красиво тут у тебя, — усмехнулся Гром, закусывая разбитую губу и немного шипя. — Ага, — кивнул Сергей, откидываясь на диване и поправляя полы халата. — Окружение влияет на работоспособность, знал? — он коротко облизнулся, но полицейский, стоявший к нему спиной и рассматривавший картину, не заметил этого. Слишком много он не заметил. — Догадывался, — Игорь усмехнулся. — Это на тебя окружение так повлияло, что ты с ума сходить начал? — Что? — дернул головой в его сторону Разумовский. — Тебе бы с людьми почаще общаться — глядишь, и чердак бы не снесло, — он кинул на стол папку, что принес с собой. Пару листов разлетелись, и Сергей взял один из них в руки: эскизы и чертежи костюма — нелепые, набросанные им самим, а рядом прикреплены распечатки из договора с оружейной корпорацией. Сергей, тяжко вздохнув, отбросил их на диван рядом. — Ах, вот оно что, — хохотнул он, — ты пришел сюда, чтобы что, Игорь? Показать документы, которые я подписывал лично? — в полутьме хитро блеснули глаза. — Ха, — усмехнулся Гром, покачав головой, — тебе, значит, смешно, да? — он обошел диван, встав около окна и всматриваясь в густую тьму ночи, раскрашенную лишь бликами многочисленных фонарей и огней города, которые своим желтым светом красиво переплетались со светом от прожекторов и вывесок на головной башни офиса. Так вот оно что — это огни города, пробираясь сквозь огромные панорамные окна, отражались на волосах мужчины, сверкали в стекле бокалов и в глазах его. Наверное, так и есть. — Ты так и будешь бродить по моему офису, словно хищник? — казалось, Разумовский вовсе не переживал ни о том, что сейчас за его спиной находился полицейский, способный в пару шагов приблизиться и свернуть шею, ни о том, что на его столе лежала полная папка с компроматом, за который его могут посадить на пару пожизненных. — А что, боишься меня или просто не любишь прелюдии? — Гром, судя по звукам, развернулся и оперся спиной о стекло. — Я? Ох, Игорь, мне тебя бояться незачем. Ну, вернее, — Сергей сложил руки на груди, переведя глаза так, чтобы в отражении застекления статуй наблюдать за полицейским, — ты, конечно, можешь меня убить прямо тут, указав в рапорте самооборону, как и я могу пристрелить тебя — если ты вдруг постеснялся спросить, то в штанах у меня все-таки пистолет. — Ты сколько людей убил: десяток, сотню? — раздраженно бросил Игорь, и Разумовский видит, как напряглась его челюсть. — Не туда смотришь, майор. Убийства — лишь неприятные последствия. Я дал людям свободу. — Свободу? Это твоя свобода? — Гром очевидно начинал терять терпение. — Дай людям волю, и они перебьют друг друга ради куска хлеба. — Между прочим, с этого началась цивилизация: люди начали отнимать еду не у природы, а друг у друга, — скривился в улыбке Сергей. Он все еще пытался отшучиваться, пытался играть, потому что слишком хорошо понимал, что дай он трещину маске, и все развалиться: вся его личность вместе с криками рухнет, смешиваясь с валяющимися на полу осколками. Гром тем временем сел на стул напротив него, и незаметно даже для себя, Разумовский выпустил вздох облегчения от того, что палача теперь хоть видно в лицо. — Свобода повязана с идеей. Но видишь в чем дело: каждый готов на все ради своей идеи, только дай ему ту, из-за которой он готов сложить голову на плахе. Чумной Доктор — это не просто личность, образ в социальных сетях или изощренные убийства. Каждой идее нужно воплощение, и я дал людям его. Чумной Доктор не родился со мной — он уже был. Был в недовольствах людей, был в разговорах на кухне, которые при других повторять бояться, — мало ли что — был в поддернутых страхом взглядах, был в ненависти к системе, а я стал концентрацией этих мыслей. Ты думаешь, что ты другой, но это лишь блеф, потому что ты самый важный элемент этой идеи. Вот тебе и ответ на вопрос про то, боюсь ли я тебя — мне не за чем. Это ты боишься себя, а я лишь обнажаю твои и многих других мысли, формирую из роившихся слов и фраз общий смысл. — Что бы ты сейчас не плел тут, — глупость брошена ножом так, чтобы прервать этот монолог. Полицейский сжал кулаки и нахмурил брови, потому что позволил себе задуматься, пусть и на долю секунды, но полет в Тартар тоже начинается с маленького оступа. — Это все бред, если бы не ты, ничего не было бы: люди не пошли бы громить улицы. — Идея не создается без человека, Игорь, но она продолжает жить после него. Иногда, правда, в искалеченном состоянии, но живет и существовать будет до тех пор, пока не исчезнет последний человек, знающий о ней. Все это уже было и будет, даже если сегодня ты подвесишь меня на фонарном столбе в центре города. Они встретились взглядами: такие разные, но источающие одну и ту же ненависть, одну и ту же злость, и каким-то непонятным образом оказавшиеся по одну сторону. Когда Разумовского, закованного в наручники вели по разрушенному фойе в сторону выхода, он развернулся к Игорю, стоявшему за спиной, и выдохнул едва слышно, так, чтобы только между ними, потому что все, что произошло сегодня было не бойней преступников и полицейских, рьяно старавшихся сдержать безумие, не в восторженных возгласах толпы журналистов и офицеров, а прошло между ними красной полосой то ли крови, то ли судьбы: «Ты не одержал верх, Игорь, это я позволил тебе победить. Ты думал, что мы противоположности, но ты ошибаешься: мы с тобой лишь разные формы одного и того же. Ты посмотри: в начале я стал их символом, а затем — ты, теперь ты занял мое место, только трон этот сведет тебя с ума. Мы оба принесли себя в жертву этим людям, стали их идолами, их надеждой, но они же нас и погубят». Все остальное происходило словно в замедленной съемке: сбоку Грома обняла Юля, ощупывая и проверяя на наличие серьезных травм, подошел Федор Иванович, слегка хлопая по плечу, а за ним и другие ребята из отдела. Все его поздравляли, что-то спрашивали, но взгляд Игоря был устремлен лишь на одну темную удаляющуюся фигуру, потому что задело. Задело куда больше, чем огонь, пули или осколки. На улице звучали сирены, но в голове только рокочущий голос, а в глазах блестела золотая искорка. Но это свет от фонаря, скорее всего.

***

Возращение всегда давалось обоим тяжело, пожалуй, потому, что возвращались они всегда только в одно место — друг к другу. В Питере осталось слишком много боли, но позади осталось ее еще больше, а улицы этого города все еще содержат восхищенный взгляд Разумовского на красивые исторические дома, на крышах все еще слышен их детский смех, в парках все еще звучат робкие признания. В Венеции тоже были красивые, усыпанные вензелями и статуями, здания, которые Сереже хотелось рисовать и рисовать, и он постоянно останавливался, не в силах оторвать взгляд от них, но еще в Венеции на полу дворца была кровь. Красиво было и в Мексике, где Сергей каждый день выходил на террасу номера и пил коктейли, пока Олег рядом курил с чашкой кофе в руках, но еще в Мексике были тихие «Прости», звучащие из уголков номера и в них же оставленные, и неловкость от первых касаний и взглядов как прежде, но как прежде уже вряд ли получится. Все эти места были великолепны, но каждое из них он разрушил, потому что разрушения — единственное, что у него получалось хорошо. — Олеж, — тронул за плечо Сергей, когда они валялись на кровати после очередного похода в бар на нижнем этаже отеля, даже не удосужившись переодеться, — я тут подумал, может, нам стоит вернуться домой? Олег, отложив недокуренную сигарету в пепельницу на прикроватной тумбочке, с удивлением уставился на мужчину, перевернувшегося на бок и подпершего голову ладонью. — Я думал, ты не хочешь больше туда возвращаться, как и в Италию, — Волков закинул одну руку за голову, прикладываясь затылком к изголовью кровати, а другой расстегнул несколько пуговиц черной рубашки, и положил ее на живот. — Просто, — Сергей пожал губы, оторвав взгляд от оголенной груди, где в тени рубашки виднелся один из неровных шрамов. Почти слетело «Прости», но осталось где-то между сердцем и ртом. Кажется, что из номеров нормальных пар обычно слышались смех, признания в любви и стоны по ночам, но из их номера по ночам слышался лишь скулеж от очередного кошмара и бесчисленные извинения. — Я устал, очень сильно, и я хочу вернуться куда-то, — под «вернуться» Сергей имел в виду не столько Питер, сколько те места, где хоть немного остались прозрачные силуэты их счастья, вернуться он хотел не в Питер, а в то время, когда сказать «Люблю тебя» не было пыткой, где поцелуи были всегда к месту, и Олег никогда не отворачивался с фразой «Не нужно», где прикосновения сопровождались улыбкой, а не дерганием со стороны Волкова. Но туда вернуться представлялось едва ли возможным, поэтому Питер Разумовский рассматривал как призрачную надежду на то, что все вернется на круги своя, хоть и круги те были уже растоптаны и идти по ним было все равно, что по битому стеклу, но даже так Сергей не пожалел бы ног, ступая впереди, собирая осколки в собственную кожу, чтобы Олегу за ним было не больно. — Не думаешь, что нам там больше нет места? — приоткрыл глаза Волков, повернув голову и взглянув в глаза мужчины. Пожалуй, впервые намеренно и так долго. — Не думаю, что мне вообще есть где-либо место, — («даже рядом с тобой» остается неозвученным) горько усмехнулся Сергей и вскинул подбородок так, чтобы взгляды их сцепились. — Эх, — Олег тяжело выдохнул и легко улыбнулся, — Питер так Питер, — а затем, медленно опираясь о кровать, потянулся рукой к щеке Сережи. Тот с благодарностью прижался к ней, прикрывая глаза и кладя свою сверху, и поцеловал в ладонь. Олег почувствовал что-то влажное на внутренней стороне. «Снова плачет», — подумал Волков, но руку не убрал, продолжая коротко поглаживать кожу пальцами. — Иди сюда, — Олег потянул за ворот рубашки Разумовского на себя, укладывая себе на грудь. Сергей ощущал щекой тепло, исходящее от груди Волкова, и слушал равномерное биение его сердца, а затем спрятал улыбку в чужом теле. Разумовский костями ляжет, лишь бы его сердце продолжало биться. Не важно, насколько больно, страшно или плохо ему — только бы слышать удары в груди другого. Сергей приоткрыл глаза, вглядываясь в ночь за открытым окном, вспоминая, как несколько лет назад они лежали так же в своей квартирке. Они точно вернуться в город, и Разумовский сделает все, чтобы они вернулись в доверие. Сергей готов вонзить в себя столько осколков, сколько потребуется, чтобы на теле Олега не осталось ни следа. Он переживет свои кошмары сколько угодно раз, если это будет значить, что за пределами снов кошмары оставят их. Если страдание любит компанию, то отчаяние хочет сожрать все до остатка: поглотить тебя, содрать кожу и вывернуть внутренности на собственное больное обозрение, но он сам протянет руку, сам вспорет себе живот, если услышит хоть звук, сорвавшийся с губ Олега. Они не были героями, не были благодетелями. Всегда есть, куда хуже, но то, что есть люди ужаснее, не оправдывает того, что он не был плохим. Да, есть хуже, но и Сергей, знаете ли, не прекрасен. Он принял это, принял тьму внутри себя, принял боль, что испытывал сам и причинил другим, но всеми силами теперь старался сдержать ее, чтобы отравляла только его, чтобы не тянулась черными руками к шее мужчины, что нежно поглаживал волосы Разумовского, перебирая их и что-то шепча. Олег ангелом тоже не был — на его руках крови больше, чем другие видели в своей жизни, его пальцы слишком часто жали на спусковой крючок. Им рая не видать, но, взявшись за руки, переступят они порог ада, пусть на вывеске и будет надпись «Оставь надежду…» . Надежду они оставить не смогут никогда, поскольку только она помогает делать каждый вдох в их жизни.

***

Сергей сидел на кровати в темноте, единственным источником света было мерцание из оружейной, где Олег заканчивал свою каждодневную ревизию на предмет проверки пистолетов, чистки ножей и пополнения количества патронов. В нормальных семьях в такое время убирают со стола после совместного ужина. Где-то на фоне кипел чайник. Забавно, как все это — оружие, Сергей, взламывающий очередную камеру в кабинете какого-то помощника губернатора, и вскипевший чайник на кухне — умещалось в их квартире и понимании нормального вечера. Последний щелчок предохранителя звонко лязгнул, оповещая, что Волков закончил и скоро придет. — Җаным , — так Олег стал звать его совсем недавно, и каждое произнесенное ласковое слово отдавало щемящей болью в сердце, потому что казалось, что не достоин, казалось, что не заслужил. — Ты чего застыл? — спросил он, остановившись в проеме двери и опершись о косяк локтем. Олег стоял лишь в спортивных штанах, а на шее болтался кулон — это был знак того, что рабочий день для него окончен. Сергею хотелось отвернуться каждый раз, как он видел обнаженного Олега. Не потому что смущался или было противно, а потому что он знал что он там увидит, и мутить будет от воспоминаний и самого себя. — А? — Разумовский, до этого просто пялившийся в экран почти потухшего ноутбука с застывшими над клавиатурой пальцами, вскинул голову. — Да так, задумался просто, — устало свесил он голову и уткнулся лицом в собственные ладони. — Слишком громко думаешь, — хмыкнул Олег и, подойдя к краю кровати, опустился рядом. — Ты к себе не пойдешь? — удивился Разумовский. К себе — в сердце снова вонзили иглу. С тех пор, как они вернулись в Питер, все стало делиться: кружка Олега всегда стояла в шкафчике, а кружка Сергея стояла на полотенце, где сушилась посуда, так как ему было попросту лень убирать ее; куртка Олега всегда висела на крючке, а Разумовский бросал свою, где придется; сигареты Волкова всегда лежали на столе, но Сергей их никогда не трогал, потому что не его, пусть курил он крайне редко, но для этого купил себе пачку отдельно; у Олега была своя комната, которую он поначалу даже запирал на ключ, когда уходил. Один раз Сергею понадобилось взять какую-то папку из его архива, но он обнаружил лишь запертую дверь. Он тогда, зажав рот рукой, чтобы всхлипы были не так слышны, опустился на колени прямо пред дверью и, прижавшись лбом к холодному дереву, глотал хриплые вздохи. Они были незнакомцами, которые знали друг друга слишком хорошо, делили одну боль, одни шрамы, одни воспоминания, но не делили даже пачку сигарет. — Не, — помотал головой мужчина. — Давай, — он протянул руки, закрывая крышку ноутбука, и встал, чтобы отложить его на стол. Разумовский сгорбил спину, сдаваясь. Олег вернулся к кровати и сел рядом с умостившимся на подушках Сергеем, что пальцами растирал веки. — Может, мы зря это все? — тихо произнес он, словно боялся, что спугнет Олега, и тот сейчас сорвется, произнеся холодное «Спокойной ночи, Серый», и уйдет. Исчезнет снова. Но он ведь назвал его «Җаным», значит, не уйдет, значит, хотел прийти, верно? Или это опять всего лишь слова, которым Разумовский по собственной глупости и отчаянию придал слишком много значения? — Что именно: твоя затея с Чумным Доктором или возвращение в Питер? — Все, наверное, — пожал плечами Сергей, следя за мимикой мужчины исподлобья. Олег не ответил, а поднялся, и Разумовский уже вскинул руки, готовый молить, чтобы тот не уходил. Но Олег забрался на кровать, усевшись рядом с ним. — Если хочешь знать мое мнение, то поначалу мне идея с возращением показалась сомнительной. Не знаю, чего я боялся, наверное, что тебе опять сорвет крышу или типа того, но я боялся возвращаться. Как будто здесь история уже закончена, но потом ты сказал, что места нам нет нигде, и я решил, что вернуться в Питер будет неплохим ходом, так что, — он встал на колени на кровати и, перекинув одну ногу через бедра Сергея, сел, упираясь коленями в матрас. Олег недоговорил и потянулся к лицу мужчины, который отвернул голову в сторону не в силах заглянуть в глаза в ответ. — Эй, посмотри на меня, — Разумовский послушался, поднимая подбородок и неловко кладя руки на талию Олега. — А по поводу возвращения Чумного Доктора: тут я сомневался еще больше. Ну, это вроде как как раз и было подтверждение тому, что вернуться сюда означало возобновить это колесо мести и убийств, но я решил, что дам тебе шанс. Слышишь? Я видел, как ты горел этим, потому и согласился. Эта идея словно дала тебе возможность заново жить, а не просто бесцельно копаться в ноуте и своей голове. Идея. Вот что это было. Ему могли идти водолазки, фиолетовый цвет, длинные волосы, но куда больше Сергей расцветал, когда ему шла идея — в ней он был прекрасен — его нынешними идеями были справедливость, пусть и спорная, и человек. Обе такие хрупкие, но такие яркие, что глаза горели, стоило подумать об одной из них. Они помогали ему подниматься с постели и с ними он засыпал. Олег наклонился, оставив на чужих губах легкий поцелуй, а затем коснулся губами щеки, брови и лба. — В лоб только покойников целуют, знаешь? — усмехнулся Разумовский, обнимая за спину Волкова так сильно, что кончики пальцев побелели, прикладываясь лбом в грудь мужчины и оставляя на ней, там, где билось сердце, из-за которого он сейчас жил, такой же теплый поцелуй. — Мы тоже своего рода покойники, — клюнул в макушку тот. — Тебе показать свидетельства о смерти? У меня их целых два. — Нет, — прошептал в голую кожу Сергей. — Я надеюсь, что никогда не увижу настоящего, — конечно увидит. Он или Олег однажды будут в руках держать этот проклятый клочок бумаги с напечатанным именем другого. Он или Олег однажды поцелует другого в лоб в последний раз. Но будет это не сегодня, не завтра и не ближайшее время — нужно еще слишком многое сделать, многое нагнать и выстроить заново. — Мин дә , — проговорил Олег, касаясь пальцами ключиц Сережи, что виднелись в разрезе наскоро застегнутой ночной рубашки, и провел ими по груди, останавливаясь на одной из пуговиц, вынимая ее из узкой петли, а затем вторую и третью, но не быстро, не спеша, а так медленно, что затаивший дыхание Разумовский начинал задыхаться. — Олеж, ты… — Тшш, — прошипел тот, вновь целуя на этот раз в закрытые веки. — Все хорошо, это же я. Я рядом, җаным, мы справимся, ладно? Пусть нам нигде нет места, но оно есть у нас подле друг друга. — Родной, — Сергей погладил короткие волосы на затылке Волкова, — я знаю, что ты рядом, но я боюсь, так боюсь, что однажды проснусь без тебя, что встречу перед собой только закрытую дверь, — в носу предательски защипало, а перед глазами все поплыло, но он стал сразу же быстро моргать, чтобы отчетливо видеть лицо мужчины. — Я так виноват перед тобой, перед всеми, я… понимаю, что не заслужил этого, — «Я так запутался в том, кто виноват, что легче во всем винить себя», — так Сергей думал, лежа на большой кровати во дворце, так думал там, у бара в Мексике, так думал, когда они летели домой. — Сереж, ты виноват во многом, но и я не меньше, — Олег остановился, поддаваясь ближе к Разумовскому и позволяя тому стиснуть себя в объятьях, несмотря на боль, прострелившую плечо. Но тот молчал, стараясь восстановить дыхание. — Эй, слишком громко думаешь, помнишь? — их губы снова сплелись вместе, когда полы расстегнутой рубашки распахнулись, обнажая крест. Олег неловко изогнулся, целуя его в самую середину, туда, где линии сходились, и Сергей рвано и судорожно выдохнул, словно обожгло. — Мне остановиться? — Нет, я просто не хочу, чтобы тебе было больно, — он видел, как морщился Волков пару часов назад, примеряя винтовку к плечу, когда заглядывал проверить его. — Пока я с тобой, мне не больно, — новый поцелуй приходится в висок. Сергей осторожно толкнул мужчину в бок, заставляя перекатиться на кровать и нависая над ним. Пока он здесь, пока он говорит, пока дышит, пока хрипло смеется, даже пока не доверяет до конца — все это Разумовский возложит на алтарь своей веры, все это он сохранит в памяти настолько долго, насколько ему позволит время и судьба, которая уже подарила ему шанс на спасение, не забрав Волкова с собой под руки в Италии. Он был благодарен ей, был благодарен Олегу за то, что тот просто жил, поэтому изо рта вырывается: — Спасибо, — Сергей огладил большим пальцем нижнюю губу Волкова, трепетно касаясь кромки штанов и оголяя тазовые косточки. Он оставил следы губами по каждому шраму, за которые ответит и отвечать будет всю жизнь, что у них есть, по каждой ссадине, которые всегда были на теле Волкова от того, что он опять тренировался, дрался с кем-то или случайно зацепился за угол стола, по каждой родинке. Разумовский целовал голую внутреннюю сторону мощного бедра и острую коленку. Сверху послышался отрывистый вздох, и Олег, державшийся на локтях, запрокинул голову назад. — Я люблю тебя, — сдавленно, в перерывах произнес Сергей. — Хочу слышать это вечно. — Хочу говорить это вечно, — Разумовский сжал бедро Волкова. — Я сделаю все, все, что в моих силах и выше, Олеж. Спасибо тебе, — он знал, что Олег пересиливал себя каждый день, каждую минуту, чтобы так верить в него, он переступил порог своей ненависти и боли, когда в первый раз позволил коснуться себя, прижаться к спине. Кажется, даже жизни не хватит, чтобы отблагодарить его за веру. Волков не ответил, но испустил громкий стон, когда Сергей коснулся его. Разумовский закинул ноги мужчины себе на предплечья, крепко держа, показывая, что все в порядке, и, наклонившись к уху сказал: — Расслабься, mon cher, — все эти обращения на других языках были будто отдельным видом любви. Они выражали куда больше, потому что их подбирали друг для друга, потому что никому другому они предназначаться не могут. Каждое слово или фраза была только для них, словно они пытались выразить свои чувства как можно большими способами. Сергей поймал очередной громкий стон в свои губы и, закинув одну ногу чуть выше, чтобы не потянуть, не заставить Олега шикнуть от боли, оставил след на голени и щиколотке. Разумовский брал его медленно, потому что это был один из тех редких моментов, когда спешить некуда было, поскольку все нужное было здесь: томные вздохи, обрывистые фразы на татарском, поцелуи и стоны, заглушенные губами, утонувшие в подушке или в чужой шее. Коротко вскрикнув, Сергей приложился мокрым лбом к Олегу, который тяжело дышал, растягиваясь на скомканной постели. Спешить они будут еще весь тот отрывок, что им остался. «Каждый готов на все ради своей идеи, только дай ему ту, из-за которой он готов сложить голову на плахе», — сказал он как-то Грому, полагая, что говорил о своей миссии, о том, что убивает из-за благой цели, но вот видит умиротворенное и уставшее лицо Олега, и все в мире престает иметь хоть какой бы то ни было смысл. Наше понимание вселенной — безгранично. Вселенная огромна, и мы даже не можем себе представить насколько. Мы понимаем ее как нечто неизмеримое. Но это происходит до того момента, пока в нашей жизни не появится значимый человек. Потому что по итогу вся наша бесконечная вселенная будет сосредоточена в довольно конечном теле. Сергей нашел свою идею, свой смысл, и он действительно даст на отсечение руку, голову, да хоть душу отдаст, пока Олег будет лежать рядом с ним, переплетая холодные пальцы.

***

Все рушится в один, казалось, застывший навечно момент. Фото было уже закрыто и заблокировано, но минутный взгляд на него отпечатался слишком сильно, чтобы просто исчезнуть из головы. Разум подкидывал отвратительные картины того, что с Олегом могли сделать за это время, и к горлу каждый раз подбиралась истерика. На спине того был крест. Одна деталь затмила все логичное и сильное, что оставалось в Сергее. Он сидел за компьютером несколько часов подряд не отрываясь. Его пальцы стучали по клавишам каждую секунду, а глаза бегали от одного монитора к другому, пытаясь уловить всю информацию сразу. Он искал хоть что-то по номеру, с которого опубликовали фото, узнавал, что за адрес, кто владеет зданием и самое главное — на кого обрушить гнев собственных небес. Нашлось ровным счетом ничего. В сущности, Разумовский не столько стремился что-то откопать, сколько хотел убить время и нарастающую волнами тревогу, что то и дело подкидывала в голову ужасающие картины избитого и израненного Олега. А позади горел кровавый крест, перечеркнувший чужую спину, но будто свою, и перерубивший крылья, коих-то и не было никогда, разве что черные обрубки, что росли из души прямиком. Однако равно с тем, как нарастал страх и сводило живот от беспокойства, голову заполнял гнев, первородный, словно грех. Он же же заставлял сердце биться чаще, и в ритме можно было услышать только одно слово: «У-би-ть». Уничтожить каждого, кто решил, что у него есть право трогать Разумовского. Если они решили это сделать, то должны понимать, что за этим последует месть страшная и жуткая, такая, какую приписывают богам в трагедиях. Тронуть Волкова не просто значило тронуть Разумовского, но даже выше — тронуть Бога, что поселился в черепной коробке, и Монстра, что скреб когтями по душе в каждом кошмаре. Плевать, сколько ран на своем теле он несет, насколько болит голова или трясутся руки после очередной ночи без сна, но он улавливает каждую царапину, каждый неровный вдох или стон, нечаянно сорвавшийся с губ, залом бровей. И сейчас тому, за кого Разумовский готов испепелить полгорода, лишь бы найти, спасти, успеть, грозила опасность. Те, кто сотворил с ним изображенное на фото явно не дрогнут, отсекая голову. Значит, выход был один — отсечь головы первым. Сергею совсем не нравилось то, как смешивались паника и решимость в том, что сегодня прольются реки крови, потому что это мешало сосредоточиться. Жаль, что сегодня не воскресенье — было бы забавно. На минуту, стоя возле зеркала, осматривая свое лицо, свои глаза, Сергей задумался о том, что если бы в голове был Он, то не моргнув уничтожил все на своем пути, с удовольствием вдыхая запах чужой боли, но никто не мог обещать, что затем Он не приставил бы лезвие к горлу того, за кем пришел в это здание. Его нет настолько, насколько Он слился с разумом. Справедливости ради, Сергей слишком отчетливо понимал, что не никуда не делся. Монстра не выжечь, но можно воспользоваться. Держи своих демонов при себе, но не забывай кормить, иначе они сожрут тебя. И демонов ждал кровавый пир — Разумовский практически ощущал, как те хохочут, жадно облизываются, предвкушая чужую смерть. Чужую — потому что Олег сегодня не умрет. Когда он говорил, что Его нет, имел в виду, что нет той силы и несгибаемости, с которой он привык жить, и смелость придется черпать из собственной души. На столе, рядом с зеркалом в комнате осталась пачка давно испорченных золотых линз. «Твоей идеей был не Чумной доктор, не те слова, что ты твердил Игорю, не убийства — твоей идеей, тем, ради чего ты на эшафот ступишь, всегда был и остаётся Волков.» Руки на руле то и дело крупно вздрагивали, и Сергей чуть пару раз не вписался в дерево и забор, пока ехал к дому Леры. Девушка выбежала в наскоро застегнутой куртке, тут же подлетая к Разумовскому, чтобы не задерживать. — Водить умеешь? — Ага, — кивнула она, пропуская мужчину к пассажирскому сидению. — Отлично, а то я едва не попал в сводки новостей ГИБДД, пока ехал сюда, — он пытался шутить, но даже Макаровой было видно, что получалось очень вымученно, поэтому она просто хмыкнула, выкручивая руль. — Так, а что по итогу то? — решилась она нарушить тишину. — Ну, я имею в виду, что разве это не слишком очевидная история с заманиванием? У них есть Олег, и они просто получат в свои лапы еще и тебя, если не меня к вам в компанию. Не логичнее было бы просто не поддаваться на это, и продумать более надежный план, а не рубить с плеча? — Лер, — выдохнул Сергей, растирая веки пальцами, — конечно, логичнее, но это Олег, я не могу рисковать его жизнью в угоду более логичному плану. Мы сейчас подставимся очень сильно, но я готов на все, если это будет значить, что шансы на спасение повышаются. Если, — сказал он, немного помолчав и повернувшись к окну, — ситуация встанет так, что они будут согласны отпустить вас в обмен на меня или если будет возможность сбежать и помочь Олегу, то не вздумай даже раздумывать: хватай его, и убирайтесь оттуда. — Думаю, Олег может начать сопротивляться, — пожала плечами Лера. — А он хоть и избит, как я поняла, но выстоять против огромного двухметрового мужика не то, чтобы легкая задача, знаешь ли. В смысле гуманными способами — не драться же мне с ним в конце концов. — Плевать, можешь вырубить его несильно, если начнет возникать, главное — вытащить его живым. Ясно? — голос Разумовского огрубел, и выражение его лица стало куда более серьезным, а в глазах загорелся дикий огонь. Не важно, насколько Сергей мог казаться забитым, потому что сейчас Лера чётко осознавала: ей повезло, что она на его стороне. Единственным, кто мог его сдерживать, был Олег, но никакого Олега здесь нет. Грязные тяжелые цепи, свисавшие с потолка и хаотично валявшиеся на полу, неприятно звякнули, когда в помещение, отодвигая их, зашел высокий светловолосый мужчина. От него пахло недавно выкуренными сигаретами и кровью, которая едва ли когда-то смывалась с его тела. Он, гадко усмехнувшись, направился к человеку, что, свесив голову на грудь, был прикован к потолку. — Ну, что, Олеж, — протянул Дракон, накидывая на плечи куртку. — Где твой принц, а? Может, поставим на то, что Разумовский не придет за своим сокровищем? Ему вообще-то так подставляться резона то нет. Я бы на его месте за тобой не пошел — еще пара ударов, и ты не то, что сознание потеряешь опять, а легкие свои выхарькаешь мне прям здесь, — еще несколько наемников посмеивались, наблюдая за этой сценой со стороны. — А можно мне ему пару раз двинуть, босс? — воскликнул один из них. — Прикинь, Сань, ебало этого рыжего психа, когда он зайдет прям во время того, как его сокровище тут хуярят. — Ставлю, что он тут же бы разрыдался, тогда никакого шоу с казнью. — А ну заткнулись, — грубо оборвал их вышедший из тени Алтан, оттягивая ворот водолазки — отчего-то становилось не по себе, словно плохое предчувствие начало душить. Олег, вымученно простонав из-за неудобной позы и того, как резко его отстегнули и кинули в пол, попытался подвигаться, чтобы понять, насколько все плохо, и хотя бы прикинуть, что было сломано или повреждено, но не вышло ничего, потому что все тело было, словно один оголенный нерв — все пульсировало от боли, но хуя с два он покажет этим ублюдкам ее на своем лице. Его избивали, резали, ломали, душили, но в ответ получали насмешливое «И это все, уебок?», пока в голове набатом звучал призыв лишь к одному человеку, словно молитву, Волков повторял его каждый раз, когда чувствовал отвратные прикосновения к своему телу. Пару раз у него возникала мысль о побеге: он помнил, как сбежал из плена в Сирии однажды, и тогда ситуация была даже хуже, поэтому если приложить усилия, то вполне можно было бы попытаться. Когда Олег уже потянулся было вверх, чтобы ослабить узел цепей, внутри разлилось такое чувство, будто в него всадили экспансивку , а затем ещё и приложились кулаками. Голоса, разговоры, шум машин и скрежет ветхого здания слились в единую, режущую уши и сдавливающую виски какофонию. Однако резко среди этого безумия Олег отчетливо услышал твёрдые шаги. Он украдкой взглянул на Алтана. Ты слышишь это? Идёт. Не Разумовский идёт, не Чумной Доктор — жнец идёт по твою душу. Он за собой не косу тащит, но катаной твоей же скребет по земле, а из карманов патроны сыпятся, которые Олег по вечерам пересчитывает. Он боль с собой несет — собственную в первую очередь. И монстр не остановится, пока не выжжет заразу дотла, не остановится, пока чужая кровь не моет его руки, разум и сердце, потому что своя давно сочится из носа, шрамов и груди. Все в мире замерло пред ним, и Олег из последних сил криво ухмыльнулся и вторил: — Идёт. Он несёт с собой идею: его идеей был и всегда будет Олег, а за идею, как известно, голову сложить — не жалко. Толкая в спину, Сергея завели несколько парней: его руки скручены, но Разумовский гордо держал спину, вздернув подбородок. Разумовский бегло оглядел тело Олега и посмотрел в глаза, Волков кивнул, мол, порядок, но сам заметил, как при взгляде на него, у Сергея поникли плечи. Признавался он себе или нет, но Олег был его величайшей слабостью. Наверное, именно поэтому Он и выпустил те пули в Волкова, потому что Богу не пристало иметь слабости, потому что позади Олега крылья, пока ничем не запятнанные были, но тянули эти крылья за собой в Аид, и самое страшное, что Сергей бы прыгнул, а этого Ему было не надо. Олег был слабостью и той силой, которая бы разрушила все подчистую. Да, Он ненавидел Олега за то, что тот одним словом мог подчинить себе Бога, но хуже всего то, что Он его боялся. — А вот и главный герой трагедии, — Дагбаев развёл руками, словно собирался обнять его. Их история — одна большая трагедия, а трагедии хорошо не заканчиваются, и кто-то обязательно умрёт в конце, но конец для них придет не сегодня. По крайне мере оба на это надеялись. Разумовский совершенно не понимал, что он говорил Алтану, его взгляд то и дело бегал от наёмников на стоящего на коленях Олега. Затем он услышал знакомый искривленный голос Леры, которая перехватила все внимание на себя. Макарова обрушила несколько пластов железа и пару хлипких лестниц, а затем увела за собой Алтана. Видимо, тот считал, что расправиться с символом его бед — именно с маской — куда важнее. Сергей диким взглядом провожал ускользнувших в куче искр и лязге Дагбаева и Макарову. Он усмехнулся пару раз, примеряя, что появление Леры ввело в ступор не только Алтана, но и наемников, которые по глупости своей ослабили хватку за его спиной. Разумовский хлестко бьет локтем сначала одного парня, а затем впечатывается в лоб и другому. Все вокруг затянулось ворохом пыли и дымом от бомб, видимость для людей была практические нулевая, но для Монстра это и не важно — у него зрение свое; он не смотрит — он чувствует врагов. И Олег видит сквозь пелену: его глаза золотом подернуты, в том, в коем он потопит всех здесь, запечатлев их муки, словно самое прекрасное искусство, но золото это теперь не смерть ему несёт, а спасение. Теперь Монстр на его стороне. Он глотки вскроет, если Волкову захочется пить. Они Олега называли сокровищем Разумовского, да только забыли, кажется, что любое сокровище чудовище охраняет. Фигуры расплылись и исчезли в клубах пыли, но Волков заметил, как красиво скользил Разумовский, нанося удары всем, кто подается под руку. В безумии он накинул на шею одному провод на шею, душа и крепко сжимая кулаки, не отпуская даже, когда тот уже потерял сознание. Сергей выхватил у кого-то пистолет, и пространство разрезали громкие хлопки вылетевших пуль. Олег неосознанно дернулся. Он, поднимаясь, обернулся и направился на звук, когда перед ним ниц упали несколько человек с дырками в голове. Ярость, с которой Сергей всего пару секунд назад всаживал пули, замерла в глазах, отступая, стоило ему увидеть, как неуверенно подходил Волков. Пистолет был направлен ему в грудь. — Шестой пули я могу не пережить, — хрипло сказал он и задрал через боль руки вверх, натягивая цепь наручников. — Только в этот раз не промахнись… … И шестая пущена в висок неверному, что стоял на спиной Олега, замахнувшись боком, чтобы всадить ему нож в спину. Следующая разорвала цепь, и оба мужчины развернулись так, чтобы видеть оставшихся. — Молитесь, ублюдки, — прошипел Разумовский, прикладывая одного об стену головой и продолжая бить, когда тот уже осел на пол. И они молились Богу, только услышал их не тот Бог, а значит — все кончено. В этом было главное отличие: пока все вокруг возносили слова и мысли своим божествам в надежде, что те их услышат, Бог Олега поклонялся ему самолично. Сергей выхватил нож и сразу же вонзил его кому-то в горло, а лицо окропила кровь. Если Христос до сих пор сидит под следствием, то пусть там и остаётся! Вердикт сегодня выносил не он. Их сейчас трое, — Разумовский, Чумной Доктор и Монстр, ибо во имя Отца, Сына и Святого духа — не иначе. От святости не осталось ничего, но если тот, Бог, которому приучали всегда молиться, не отвечает, значит, пришло время молиться другому — тому, что внутри. Он поднялся и глубоко вздохнул. Дышится легче. Из головы исчезли все мысли, осталось только блаженство, которое нарастало с каждым ударом и криком. Пока Олег в меру своих сил старался отбиваться, он краем глаза замечал, с какой жадностью Сергей вонзает нож в тела наемников, как вспарывает горла, прокручивает нож внутри чужого тела и сильно пихает ногой в живот. — На меня смотри, мразь, я сказал! Я хочу, чтобы ты видел, кто тебя убивает, — Разумовский держал за куртку молодого парня, который отвернул голову. Олег узнал в нем того, кто говорил, что Сергей разрыдается, увидев Волкова. И лезвие вошло ровно в середину горла, послышался неприятный треск ломающейся трахеи, кровь хлынула, попадая на фиолетовый костюм, а парень отвратительно захрипел и задергался. Последний. Последняя жертва этой жатвы. Сергей поднялся и стал озираться в поисках Олега. Тот стоял около стены, прислонившись и тяжело дыша. Он подлетел к нему, давая возможность опереться о себя. — Извини, ты не должен был этого видеть, — прошептал Сергей, оглаживая слипшиеся от крови волосы Олега и прикладывая к своему плечу. Он не мог позволить кому-то даже ранить себя. «Потому что только тебе я позволю свое сердце из груди вырвать, ибо оно и так тебе принадлежит», — но Разумовский поджал губы. Сергей, помогая и придерживая Олега на себе, поддерживая одной рукой за талию, направился к выходу. Чуя запах чужой крови и грязи, он хмыкнул и утянул за собой мужчину. — Я боялся, что ты умрёшь, что Дракон убьёт тебя, — сказал Волков, когда уже сидел в машине, укрытый пальто Сергея. Разумовский стоял перед открытой дверью машины и Олегом, на коленях, осматривая руки и запястья, которые все еще были закованы в металлические браслеты, боясь коснуться чего-то еще, чтобы не навредить. — Твоя вера — единственное, что спасает меня, и я способен на все, пока ты веришь в меня, — Сергей взял обе руки, легко огладил израненные костяшки, хоть собственные кровили не меньше, и поцеловал, прикладывая его руки ко лбу. Олег улыбнулся, но затем обеспокоенно выдал: — Но Лера… — Я вернусь за ней, обещаю, — Разумовский уронил голову на бедро Олега. Он выполнил бы что угодно, о чем бы сейчас ни попросил Волков: вернулся бы туда, нашел этого Вадика и содрал бы кожу с него, выпустил бы кишки тем, кто еще остался там жив, но теперь это было не важно, потому что они снова вместе и снова живы. И даже Бог, что минутами ранее пожинал неверных, хлебал кровь из кубка ненависти и ярости, опустился на колени, склонив голову в знак верности пред тем, кто сузил вселенную до точки переплетенных пальцев и хрупких слов, слетающих с губ. Сергей встал, сказав, что скоро вернется, и направился в обход здания, где примерно находилась Лера, потому что своих он тут не оставит. Уж точно не тогда, когда уже пожертвовал слишком многим в этот день, когда до уха донеслось: — Я люблю тебя, ты только вернись. — Яратам , — усмехнулся Разумовский, — я помню. Найти Макарову было несложно, но взглянуть на ее распластанное без сознания тело — стоило больших усилий. Пусть они были знакомы не так долго и до того, чтобы считать ее частью своей хрупкой семьи, усилий потребуется еще много, но в тот момент Сергей, возвышавшийся на девушкой, осознал, насколько много людей страдают, просто находясь рядом с ним. В темноте и куче обломков прозвучало смиренное «Прости». Касаться ее было страшнее, чем Олега, поскольку тот хотя бы был в сознании, и мог сказать, если где-то надавить слишком сильно. Разумовский осторожно поднял Леру на руки, несмотря на то, что костюм весил достаточно, попутно отцепив с пояса взрывающиеся капсулы и оставляя их на полу, пока шел к выходу. К тому моменту, как они дойдут к машине, все здесь поляжет и сгорит в пепел. Ощущая на себе вес чужого тела, Сергей жёстким шагами уходит. Он уже почти добрался до Олега, когда за спиной прозвучал выстрел, и толчок пришелся куда-то в бок или в ребра — сложно было понять. Сергей крепче сжал Леру, чтобы не уронить, чувствуя, как намокает ткань, и вдохи даются с трудом. Он сделал еще несколько шагов, оказываясь около Волкова, положил Леру на заднее сидение, и почувствовал, как за плечи придерживают руки мужчины, а за спиной хлопают несколько взрывов, и все вокруг загорается. И в этом пламени звучит лишь молитва: «И в огне мы возгораем самым ярким пламенем, и в огне сгорает наша совесть, сила и надежда.»