Словами через рот

      Двадцать пять опрошенных Марком бухтели с убежденностью адепта церкви перед прихожанами, что у Лу определенно кто-то есть: «Приходит на ночь, готовит она ему». Даже красочно приправляли заверения словесным портретом. Что расстраивало Марка в этой и так не слишком веселой ситуации больше всего — описания сходились. Гад был на десяток лет моложе, работал хилером и выглядел так, словно давно всех послал и не раскаивается в этом. «Но как человек — кремень!» — восхитился Дорно, мелкий говнюк из Термитника, которого Марк подрядил собирать сплетни по району. Глаз у Дорно был подбит, переднего клыка не хватало. Думать о причинах лестной оценки Марку не хотелось. Неприятно было и то, что даже внешне гад давал Марку сто очков форы — высокий, белобрысый, и даже вроде татуировка у него есть. Такие явно должны нравиться Лу, как иначе-то?              В том, что он, Марк Жонсьер, человек старой закалки, сложный специалист сложной профессии, привлечет самодостаточную и волевую Лу, по которой сохло пол-этажа, не исключая секретаршу, было ну крайне маловероятным. Злило и то, что ему вообще это понадобилось. Западать на Лу, которая, конечно, умная и ироничная, заслуживающая полного доверия да еще и красивая своей инаковой красотой неприлизанного мира…. Ну да, ну да. Мечтать не вредно.              И Марк очень старался не мечтать.              Но, как всегда, не мог. Поэтому часами разъезжал по городу на служебной машине, выполняя рутинные обязанности, чтобы отвлечься и не думать. Не думать ни о чем. В голове снова всплывали слова, образы, то ли придуманные, то ли существовавшие всерьез.              После революции и дела Летиции он словно оброс еще одним слоем брони. Не хотел больше никому доверять, вступать в постоянные отношения и давать обещания. А потом, в один какой-то совершенно бесстрастный вторник Иво вдруг среди рабочего дня попросил заехать за Лу к ней домой. Мол, Кея затребовали на дознание, нужен эмпатик с высокой степенью и совершенно незаинтересованный, а вечером у самого Иво встреча, и пусть Лу подстрахует.              Тот день Марк почему-то помнил в деталях. Как под подозрительными взглядами жителей Термитника, раскрашенных словно на парад фриков, искал ее странный дом-гараж. Как Лу, без макияжа, в обычных спортивных штанах и футболке открыла дверь. Как предложила ему пройти и перекусить тушеными овощами, пока сама будет собираться.              — Свежеприготовленные — вкусные, — объяснила тогда, отметив удивление на лице Марка. — Малая собирается к родителям своего парня, знакомиться. Я хотела с собой ей положить, чтоб не с пустыми руками. Ну и себе осталось. Много. В холодильник жалко, вкус уже не тот будет.              — Рид, вы совсем не обедали? — он почувствовал, как в желудке заурчало. — Контейнеры есть? Соберу в машину, успеете.              — Сразу видно, человек опытный, — рассмеялась Лу и тут же осеклась. — Дежурства и слежка?              — Внеурочная документация. Дряной дешевый кофе и сигареты как неотъемлемая часть жизни.              Марк не стал говорить, что готовил он себе сам. Что Летиция жалела холеные руки и время, и что проще было поесть в ресторанчике на первом этаже КС. Не так часто, чтобы никто не понял, что дома его не ждут.              — Спасибо. Вот эти на тарелки разложите, а те в контейнеры, заодно Даниэль отвезем. Иво вряд ли согласится, хотя кто его знает.              Когда она вышла переодеться и собраться, и Марк остался один на чужой кухне, в окружении ароматных кабачков и вяленых помидоров под щедрой россыпью зелени, на секунду-две стало больнее и горше. От того, как много он терял все эти годы. Не в смысле пищи, конечно. А в заботе. Какое простое и глупое слово — «за-бо-та». Похожа на слово «бот» и «работа» — оба про обезличивание, про серые будни и механизмы. А забота — она про жизнь, про быть рядом и в одном пространстве.              Марк оперся о стол, закрыл глаза и почувствовал, как внутри него, где-то в районе сердца, разрывается ледяной панцирь, душит, поднимается выше по гортани и хочет прорваться криком. Марк сильнее сжал кулаки, опустил голову, постарался снова дышать.              К возвращению Лу он успел влезть в маску безразличного чиновника, разложить пышущие жаром овощи в стеклянные тяжелые контейнеры под пластиковые крышки и оставить две тарелки на столе. Сообразил, где столовые приборы и салфетки. Задумался, бывает ли у Лу чай или кофе.              — Пиво, — она верно поняла его сомнения и рассмеялась. — Вы думаете, что у меня припасен только алкоголь, и что я едва ли умею готовить. На первый вопрос точно нет. А со вторым скажите сами, — и Лу указала на тарелки взглядом. — Минут пять у нас есть?              — Да, Иво пока работает с бумагами, — Марк попытался улыбнуться. Выходило криво. Разучился. — И, нет, я не думаю, что у вас есть только алкоголь. Вы же на байке.              Лу широко улыбнулась, явно довольная, что Марк отметил ее металлического друга.              — Хотите компот? — она прищурилась так заговорщицки, словно они обсуждали налет на банк или любую другую незаконную деятельность. — Бабушка Кея прислала, десять литров. Обалденная женщина, хочу ее с мамой познакомить.              — Будете с Кеем дружить семьями? — едва выговорил Марк непослушными губами, отучившимися произносить слово «семья».              — Я знаю его бабушку, он знает мою маму. Остался логичный шаг перезнакомить их между собой. В нашей работе лучше ведь, чтобы близкие не оставались одни. Вы давайте ешьте, ехать уже скоро.              Марк просто кивнул, чувствуя, как тот ледяной панцирь вырывается наружу горечью слез в углах глаз. Уперся взглядом в тарелку. Тыкнул вилкой мягкий на вид кабачок, прожевал. Тыкнул следующий.              — Ну что? — ехидно и с любопытством поинтересовалась Лу. Ее голова покоилась на ладонях, и Марк, подняв глаза, едва не поперхнулся от того, как лицо ее в эту секунду было прекрасно. Идеальный овал, яркие выразительные глаза, замершая и готовая сорваться с губ улыбка. Такая простая и безыскусная, и такая настоящая, что в нее хочется нырнуть с головой, утонуть в ее чувствах, ее силе и безумии естества.              — Не Мишлен, конечно, но очень по-домашнему, — он постарался придать своему голосу абсолютное безразличие.              Лу вздернула было бровь, словно проверяя на прочность, комплимент его слова или наоборот, и Марк поспешил добавить:              — Вкусно. «По-домашнему» — это значит хорошо.              Дом… Столько смыслов в трех буквах. Роскошные апартаменты или халупа с одним разбитым окном — образы разные, функционально все едино. Гребаный функционал, в самом-то деле… Может, ему и не хочется, чтобы холодильник показывал блюда и сам делал доставку. Может, ему хочется банальную котлету с картошкой. Мелкой такой, порезанной кругляшками. И лучком сверху посыпать. И чтобы пар поднимался, а на картошке была корочка крохотная, коричневая, и хрустела… Он такую ел давным-давно, как будто в прошлой жизни — когда еще слепо верил в идеалы Церкви и преклонялся перед доктриной. Марку хотелось вернуться туда, к этой картошке и своему наивному видению мира, но поздно было склеивать черепки, затоптанные в грязь ногами в берцах.              После той странной встречи и не менее странного обеда они ехали в машине почти молча, словно за десять минут выговорили весь запас слов на неделю. У Марка горели уши и хотелось беспрестанно улыбаться. Лу, как он видел, изредка бросая косые взгляды, смотрела в окно и кусала губы. Как же ему хотелось тогда остановить машину и увлечь Лу за собой — куда угодно, только быть с ней рядом еще. Доставлять ей радость и открывать мир, как она только что открыла мир добра и взаимовыручки ему.              Он думал, что за недели и месяцы кабачковая влюбленность, как Марк это называл, выветрится. Но нет, становилось только сильнее. Он зачастил к Иво, приезжая по поводу и без. Словно случайно торчал в гараже, когда, по его подсчетам, Лу могла бы заканчивать смену. Брал дежурства в Термитнике, хотя для его ранга и звания это было совсем не нужно. И при этом Лу ускользала — постоянно, как льдинка в теплой воде. Силуэт Лу растворялся в ночных сумерках, превращаясь в летящую на трассе под рев мотора тень. Иногда Марк, как влюбленный школьник, сидел в припаркованной машине и ждал, когда Лу пронесется мимо. Бубнил себе под нос, что ведет себя как психованный сталкер, но не мог не ждать.              Ему хотелось снова обрести дом — такой, где будет Лу, где будет просто и без обмана. Приходить туда, где можно быть собой. Но одно дело, когда тебе двадцать, а другое — когда уже ближе к сорока, в волосах проседь, за плечами пара неудачных браков и ребенок, которого он боится даже навестить. С этим багажом в романтику — хуже, чем на баррикады. Потому что страшно. Потому что уже не в списке лидеров и вообще гребаная конкуренция.              Дни тянулись так, что каждый следующий будто припирал к стенке — сделай это или уже все, махни рукой и веди себя как раньше. Марк смотрел в распахнутые зевы своих страхов и привыкал к ним. Сходил в парикмахерскую, купил новый костюм. Проверился по врачам. Стал начинать день с утренней пробежки. «Попробуй скалолазание», — посоветовал Иво, когда Марк заикнулся, что думает найти новое хобби. Потом Иво пожал плечами и с то ли сочувствием, то ли ревностью добавил: «И своди ее на концерт, что ли».              И надо ж такому быть, что именно в тот день, когда Марк в новом костюме, с букетом цветов и приглашением в театральную ложу решил прояснить Лу свои чувства, девушка нарушила свои планы и выехала куда-то на мотоцикле еще засветло, пока не окончилась ее смена. Марк еще парковался, когда байк черной мухой пронесся мимо.              Пристроившись следом за скользящей по трассе Лу, отделенной от него десятком машин, Марк вскоре понял, куда она едет и, предположительно, к кому. К белобрысому хилеру с татуировкой. Мрачно выругался, ощутил себя усталым и отсталым, но решил доехать и проверить, все ли в порядке.              У больницы Марк остановился. Байк был припаркован, но самой Лу не было видно. Имени хилера он не знал. Не знал и что делать дальше, и что он тут вообще делает. Все казалось безнадежно глупым и нелепым. Поборовшись с собой, Марк вышел из машины и направился к отгороженной прозрачным пластиком зоне для курения. Оттуда просматривался и вход к больнице, и подъездная дорога. Может, хоть издали посмотрит, в кого Лу влюблена. Чтобы уже поставить на своих чувствах крест и заняться чем-то более полезным для общества.              В курилке на скамейке сидели двое врачей. Оба в больничных халатах и явно после смены. Один дремал с закрытыми глазами, второй дымил, зажав сигарету между пальцами, и смотрел куда-то в пустоту. По бледной коже шла тонкая красная линия, новенький шрам, от лба и до подбородка. На оголившемся запястье виднелась татуировка «пси». Псионик, значит. Марк поприветствовал обоих кивком, сел на противоположной стороне, похлопал себя по карманам. Нашел сигареты, которые в последнее время старался курить все реже. Зажигалка, зараза, никак не попадалась.              Хилер-псионик протянул свою, на желтом пластиковом корпусе которой красовалось «курение вредит вашему здоровью». Марк благодарно воспользовался ей и вернул назад.              — Тяжелая смена?              — Как всегда, — курящий хилер пожал плечами. — Что нас не убивает сразу, — он тоже покосился на надпись, — придает яркости оставшимся будням. Вы за Лу приехали или за мной?              — А? — не понял Марк. — Почему?              — Потому что сотрудники КС не сидят в курилке, если по работе приехали. И я вижу отсюда ее мотоцикл, вы следом припарковались. Значит, либо за ней, либо сейчас опять допрашивать меня будете, — он мрачно выдохнул облачко дыма и затушил сигарету. — Ну?              И только тут Марк его узнал. Пронзительные голубые глаза, прямой нос с горбинкой, непослушные соломенные волосы, которые парень то и дело лохматил, когда шло расследование по делу его сестры. Он видел его через зеркало в допросной, видел не один раз. Тогда еще без шрама.              — Это откуда? — Марк указал на красную линию.              — Оттянул сейчас, автомобильная авария. Жить все будут, а мне бы отлежаться денек-другой, — парень поморщился, указывая ладонью в район ребер. Под больничным халатом явно виднелась новая повязка. Второй хилер, очевидно, тоже принял на себя немало. — Так что, снова ехать?              — Нет. Йонас, верно? Я Марк, — он протянул свою руку, и хилер пожал ее, поколебавшись с секунду. Брови подняты, глаза прищурены. Марк тотчас понял, что о нем, об этом Йонасе Бэре, и талдычили ему все, кого он невзначай спрашивал о Лу. Значит, вот как. В животе как-то сразу стало холодно, и Марк сделал новую затяжку. Так и есть — что не убивает нас сразу, потом даже помогает.              Глаза Йонаса, голубо-серые и холодные, проникали в самую душу. Так должны смотреть после смерти на Высшем суде. Взгляд прошелся по лицу, по костюму, по рукам.              Повисло молчание.              — Так вот, значит, ради кого она мясо учится готовить, — фыркнул Йонас, наконец. — С вишней получается лучше всего.              — Что?              — Мясо тушеное. Вы бы пригласили уже девушку в театр, в конце концов. Или куда там люди вашего статуса ходят, — он ссутулился и снова погладил наложенную на ребра повязку. — Уже все сроки вышли, сколько тянуть-то можно.              Йонас смотрел так, словно отчитывал младшего брата за провинность. Вроде и не серьезно, но сомневаться в словах усталого и безэмоционального хилера не приходилось. Марк стушевался.              — Вот они, люди старой закалки, — буркнул Йонас. — Пристрелите меня, если я однажды стану таким же нервным и чувствительным.              — То есть, — Марк тщательно подбирал слова, — вы с Лу не пара?              — Да какая мы пара… — Йонас махнул рукой и снова поморщился от стреляющей боли. — Хилерам вообще отношения противопоказаны. Мы себя медленно убиваем, зачем других мучить? Мы с Лу из одной социальной группы, учились и жили вместе.              — И между вами ничего нет?              — Мы семья. Мы в ответе друг за друга. Но если вопрос про то, спим мы или нет, то нет, никаких инцестов по дружбе. А вот вам двоим пора уже, — абсолютно спокойно заявил Йонас, словно прописывал таблетки от кашля.              Ситуация выходила из-под контроля, но едва Марк предпринял попытку ретироваться, как со стороны центрального входа появилась Лу. В черном костюме, убранными в хвост волосами. Сердце Марка ёкнуло, а потом застучало сильнее. Он не мог отвести взгляд от ее стройной подтянутой фигуры, решительного выражения на лице, ясных глаз. Ему нужна она была целиком. Схватить в охапку, прижать к себе и не отпускать. Целовать от макушки до пальчиков ног, ласкать и прикусывать нежную кожу шеи, гладить спину и скользить по изгибам ее тела. Слушать, как она смеется, как открывает свою душу.              — Так, целуйтесь уже без меня, я устал, я хочу домой, — запротестовал Йонас, когда Лу почти пинком открыла дверь курилки.              — Йонас, стоять! — припечатала Лу так, что спавший до этого второй хилер проснулся и открыл затуманенные глаза. — Мы договаривались, что если я получу от Иво Мартена разрешение, ты уйдешь с работы!              — Зачем, Лу? — разрезанное шрамом лицо Йонаса расцвело в широком оскале. — Ради чего мне тогда жить? Я хилер, я небесконечная вакцина от всех болезней. Мы говорили уже не раз, что здесь мое место.              — Ты провел сегодня семь тяжелых операций, и, кроме аварии, у тебя еще пара переломов и вывихов, — Лу поморщилась, и голос ее зазвенел от горя. — Ты не обязан.              — Я обязан, Лу, это моя особенность как псионика. Я предусмотрен как антидот, исцеление для всех страждущих.              — Да, — вдруг вмешался в разговор второй псионик. — Цена одного хилера — сотни и иногда тысячи спасенных. Йонас у нас один из лучших.              — Хартед, помолчи, пожалуйста. У тебя сегодня одна операция, и ты уже выпит до дна, — фыркнула Лу. — Йонас…              — Смена у тебя кончилась? — Марк поднялся на ноги и аккуратно опустил свою руку на спину Йонаса, чтобы не причинить тому боли. — Пойдем, пива выпьем. В чисто мужской компании.              — Марк? — Лу, казалось, только сейчас его увидела. — Что ты здесь делаешь?              — Курю с моим новым другом, — Марк почти протащил Йонаса мимо остолбеневшей Лу и усадил в машину.              Они ехали долго. Мимо высоченных зданий из стекла и бетона. Мимо стен с натянутыми поверх них жидкими экранами, испещренных рекламными баннерами. Мимо граффити Термитника и десятков КПП. Ехали молча. Марк остановился только раз — купить в круглосуточном воды. Йонас всю дорогу спал, прислонившись к окну.              Марк привез его в поле, где росли подсолнухи. Желтое и бесконечное, словно протянутое до самого горизонта. Солнце уже заходило, и край горизонта был окрашен в рыже-розовую дымку. Марк остановил машину, выключил двигатель и вылез наружу, размять уставшие ноги. Прислонившись к багажнику, долго смотрел на мерцание звезд на сине-фиолетовом небе. На заднем сиденье так и остался лежать букет цветов, не подаренный Лу. Все сейчас было неважным. Важным была семья — Лу увидела Йонаса, а не его. И подари он ей хоть весь цветочный магазин, важным была бы жизнь Йонаса, а не статус и аханье подруг, такое желанное для Летиции.              В той курилке Марк вдруг отчетливо понял, что совершенно не знает Лу. Только то, что она показывает окружающим, во что заставляет их верить. Может быть, Иво еще что-то знал. Возможно, Кей. Но он, Марк, влюбился в кабачки, не понимая, что это только начало, и это не одноразовая акция, а часть ее жизни. И Йонас — это часть ее жизни, и куда более весомая, чем все остальное.              — Я все не так понял, и ты подкатывал ко мне? — уточнил Йонас, вылезая из машины и придерживая повязку. — Если так, то я полный кретин.              — О нет, никаких «Горбатых гор», я не по этой части, — Марк усмехнулся, радуясь, что они так спокойно перешли «на ты». Он не возражал. — Просто, оказалось, нам есть, о чем поговорить.              — Ты тоже будешь объяснять мне, что я не есть всечеловеческий бог и не могу спасти всех страждущих? — Йонас подошел к Марку и тоже облокотился о багажник.              — Дело не в том, — Марк посмотрел в ночное небо. — Но, да, ты не есть всечеловеческий бог и не должен спасать всех страждущих так, словно хочешь поскорее вернуться к своим истокам.              — Так точно, кэп. Что-то еще?              — У тебя же этот приступ спасения мира начался где-то год-полтора назад?              — Допустим, — Йонас опустил голову.              — И все время словно не достает чего-то? Словно делаешь, но недостаточно, и нужно больше? — Марк положил руку на спину Йонасу, чувствуя, как напрягаются мышцы на его лопатках.              — Допустим.              — И ты идентифицируешь это как вину, ведь так?              Вместо ответа Йонас поднял голову и посмотрел на Марка. Сверху вниз, потому что был выше на голову-полторы, но без вызова, готовый выслушать. Марк помедлил, подбирая слова. Ему редко доводилось выступать с подобными речами, а копаться в чужой душе требует навыков.              — В режиме бога самопожертвования живут те, кому не хватает сил простить себя, и они надеются, что одобрение других даст им достаточно мужества. Но не даст. Это колодец, в который влетаешь, кувыркнувшись, с первого же шага, и из которого сложно вылезти. Ты жертвуешь собой, чтобы заглушать боль, которая тебя жрет. Жрет заживо, как какой-нибудь ленточный червь быка. Бык крупнее и мощнее, но ничего не может сделать. Так и твоя боль.              — И твоя? — тихо спросил Йонас, когда Марк замолчал.              — И моя, — подтвердил тот. — Я все думал, как смог пропустить, что жена за моей спиной делала. Сколько человек в этом участвовали, а я все не знал. Иногда что-то подозревал, но потом объяснял себе, что, нет, это у меня от работы развилась паранойя. Я пропустил, что моя жена поддерживала полного проходимца и врала мне в лицо. Ты…              — Я пропустил, что моя сестра оказалась лидером повстанцев и легко готова была рискнуть даже моей головой, — хмыкнул Йонас. — Словно я любил ее недостаточно крепко. Словно не до конца понимал или сделал ей что-то, за что она готова была меня предать. Предать Лу, предать всех нас. Ради какой-то идеи, которую ей ведь тоже вбили в голову. Превратили в злобную марионетку.              — Вот и у меня то же, — Марк кивнул. — Как будто вина во мне. Что-то проглядел, сделал не так, обидел, был недостаточно хорошим. Но знаешь, это так не работает. Ты винишь себя в том, на что не мог повлиять вообще. Как если мы сейчас с тобой заголосим, что эти подсолнухи закрылись, потому что злы на нас. Солнце ушло, вот и подсолнухов нет, это просто природа. Не мы.              Йонас хрипло рассмеялся, а затем опять приложил руку к боку.              — Я, наверное, сегодня действительно перестарался. Болит, зараза.              — Были хилеры, кроме тебя?              — Да, — Йонас кивнул. — Хартед тот же. В курилке с нами сидел. Еще двое только на дежурство заступили.              — Тогда зачем?              — Думал, что еще немного я точно выдержу, — Йонас покачал головой. — Но силенок не хватило, перестарался.              — И от этой боли на душе уже не так паршиво?              — Сам знаешь. Там все еще паршиво, но отвлекаешься постоянно на то, что ребра ноют или шрамы свербят. Гребаная такая замена, хуже наркотиков.              — Оно прекратится, даже если ты перестанешь так себя истязать.              — Даешь слово?              — Даю, — Марк протянул ему руку, и Йонас на этот раз пожал без колебаний.              — Как это было с тобой?              Марк задумался, а потом, ничего не скрывая, рассказал, как пытался бежать за Периметр, спастись в десятках нерешенных дел и круглосуточных дежурствах, как запустил себя и дом, как снова начал курить и как рыдал по ночам, оставаясь один в огромном особняке, совершенно пустом и холодном. Рассказал о неделях, которые проводил в полной тишине за пределами города, избегая людей. Как вызвал проститутку, а потом не смог даже прийти к ней в отель, потому что стыд оказался сильнее. Стыд того, что покупать почасовую любовь — это все, что ему остается, да и то недолго, пока про это не прознают в КС. Боль разочарования, предрешенного одиночества. Он говорил, и по его щекам текли слезы. Йонас слушал молча, с окаменевшим лицом, по которому ходили желваки. Нижняя челюсть была сжата, подбородок выдвинут вперед. Упрямец, который не может справиться со своими чувствами, глотающий их под обезболивающее, таблетка за таблеткой, пока не наступит привыкание и химическая анестезия не перестанет действовать.              Лишь когда Марк дошел до поездки к Лу и совместного перекуса, веки Йонаса дрогнули. Еще и еще. Марк говорил о доме, о желании любить и быть любимым, о доверии без предательств и лжи. Он говорил, а Йонас обмякал, становясь уязвимым, близким и понятным. Снова ссутулился, баюкая ребра. Закрыл ладонью лицо, пряча от Марка проступающее в чертах горе собственной потери. Что он не справился, что не был достаточно хорошим, не смог позаботиться… что подвел.              Марк неуклюже хлопал его по спине, стараясь не попасть по принятым на себя ушибам и порезам.              — Это больно, да. Больно проговаривать, отпускать. Ты же ни с кем так и не поделился, я прав?              «Стойкий оловянный солдатик» пришло на ум Марку воспоминание из детства. Йонас оказался именно таким. Брал на себя все, что мог и даже больше, не жалуясь и считая, что это именно то, в чем состоит его жизнь и предназначение. Ради любви, ради других людей. Жесткий черствый циник, который живет ради других людей. Оба они такие, этим и похожи.              — Как я могу? — лица Йонаса почти не было видно в мареве ночи. — У всех своя боль, свои кошмары. А тут еще я со своими проблемами. Большой мальчик, сам должен решать.              — Твоим друзьям не все равно.              — Брось, Марк, хилеры долго не живут. У нас такое кредо. «Живи быстро, умри молодым».              — А я думал, хилер должен помочь многим, разве нет?              Йонас не ответил. Потянулся в карман. Чиркнула зажигалка, и в темноте появился красный огонек тлеющей сигареты.              — А ты не сможешь им помочь, — жестко постановил Марк, и Йонас дернулся, как от удара. — Не сможешь, пока будешь себя убивать. Что если тебя не хватит для какого-то ребенка, потому что до этого ты сутки без продыха лечил тех, кто мог бы и сам дошкандыбать до аптеки или просто попросить другого хилера?              — Замолчи.              — Нет, Йонас. Я не замолчу. Зачем ты тратил годы на изучение медицины, если хочешь согнать себя в могилу за точно такое же время? Или что, даже быстрее? Бьешь рекорды выживаемости?              — Зачем? Зачем я буду что-то делать другое, если я все равно не годен для этого? Зачем я буду искать кого-то и заводить семью, если могу обещать только уйти первым? — голос Йонаса сорвался на хрип.              — Потому что это ты сам вбил себе в голову. Сам решил, что отношения — это не твое. Придумал себе жизнь, полную лишений и аскезы, и играешь в нее, только чтобы не позволить себе иметь выбор. Выбор, Йонас. Выбор. У тебя есть выбор.              Йонас в свете фар, хромая, пошел к полю. Марк позволил ему идти. Кричать, выплескивать всю накопившуюся боль. Стоять в одиночестве в поле и выть от бессилия. Марк готов был ждать столько, сколько потребуется. Оставаясь рядом, давая время.              С другой стороны, из темноты, послышались осторожные шаги. Марк повернул голову на звук — по дороге шла Лу. Он не удивился. В зеркале заднего вида всю дорогу, пока они ехали, мелькал ее мотоцикл.              — Зачем? — только и спросил Марк, когда Лу встала с ним рядом, на место Йонаса.              — Потому что все мы немного боги. Йонас вот у нас по саморазрушению, у тебя тоже легкая мания величия. А у меня, наверное, что-то из женских архетипов. Ничего, кстати, что мы «на ты»?              — Для «вы» мы уже недостаточно дистанцированы.              — Слово звучит, словно мы остаемся без танцев. Знаю, что это странное сравнение, но сейчас оно звучит как «дис» и «танцированы». Не танцированы и не движимы. Замершие как скалы и древние памятники.              — Значит, если мы «на ты», то танцированы? - подыграл Марк серьезным тоном.              — Определенно да. Танцированы и живы вопреки всему.