Мадонна-Блудница

      Зеленые мутные глаза едва виднеются из-под трясущихся век. Ему нравилось глотать опиумные таблетки, чтобы снять тревогу и усталость. Он называл это обезболом, лежащим «на всякий случай». Длинные пышные ресницы торчат вперед. Всегда удивляло: видит ли он хоть что-нибудь за ними? Зеленые обветренные губы сильнее трескаются в пьяной улыбке. Он никогда не позволил бы себе подобного в трезвости — за все время только и ходил с грузной рожей. Его длинные пережженные волосы сбиваются в клочки под затылком. Родные темные корни служат напоминанием, что ему никогда не стать принцем-блондином из сказки. А может, он осветлялся под образ шлюхи, что было распространено в его родных краях. Он валяется на полу, раскинув ноги, и гладит волосы на руках. Его объебанное лицо вызывает прежнее желание. Поцеловать его в теплые щеки, когда он начнет засыпать и едва ли будет осознавать происходящее. Расстегнуть бляшку, так любезно показывающую на его промежность. Стащить штаны и сжать его бедро до синяков — ему это понравится. Его образ сливается с белым опиумном туманом, посреди которого он смеется. И этот хрип отдается эхом в голове. Ничего не имеет смысла. Ведь он умер столько лет назад.       Джонни подрывается и таращит глаза на голубую полутьму перед собой. Он тяжело дышит, сжимая в пальцах одеяло, нытье в паху не сразу приводит его в чувства. Сердце колотится и все тело дрожит, как после худшего кошмара, что снились Джонни в прошлом. Только теперь его пугали не боль и отчаяние от слов отца. А возбуждение от вида друга.       Почему? Почему?       Тело просило о действиях, но Джонни не мог и пальцы разжать, чтобы встать с кровати. Он тяжело дышит, все подрагивая из-за страха, с которым заигрывала похоть. Но его член прорвет это одеяло, если он ничего не сделает. Впрочем, многого ему и не требовалось: лишь пара касаний в туалете, и Джонни уже моет руки после разрядки. А облегчения в душе никакого не пришло. Его все еще не отпускает этот образ катающегося по полу объебанного Джайро. Так ярко и сильно, совсем не выходит из головы.       Вернувшись в спальню, Джонни садится на край кровати и устало пялится в пустоту. Здоровый сон его уже не интересовал — да и вряд ли теперь был возможен, когда мысли трещат об одном. Перед глазами все еще мутнеет крепкое тело, оно расплывается в сознании и пропадает в белых пятнах. Но это его пьяное лицо. Так манит и зовет к себе. В свой хмурый и болезненный мир вожделений. — Джонни, все хорошо? Ты в порядке?       Рина, кажется, проснулась еще несколько минут назад — пока он отходил — а теперь обеспокоенно смотрит ему в спину. Она не хотела тревожить его сразу в надежде, что Джонни сможет спокойно лечь обратно. Но что-то сильно его беспокоило. — Да, просто кошмар приснился. — Джонни ложится на подушку и улыбается Рине. Затем он берет ее за руку и перекрывает своей ладонью у себя на груди. — Но теперь все хорошо. — Давно у тебя их не было… — Она тянется поцеловать его в челюсть. — А что именно снилось? Что тебя так встревожило? — Потом расскажу. Мне нужно обдумать.       Нет, такое ей точно говорить нельзя. Обдумывать ему придется многое и подолгу, это правда. Но ничего из этих размышлений Рина знать не должна. Джонни держит ее подальше от всего, что касается Джайро. Это два разных мира, которые не должны пересекаться. Никогда, блять. Единственное, что их обоих связывает — она ждала Джонни неподалеку от дома семьи Цеппели. А еще она иногда слушает рассказы и истории, что Джонни с Джайро пережили вместе. Без особого восхваления и возвышения Джайро, разумеется. Рина ни на грамм не должна подумать о нем, как о мужчине. Тем более непозволительно, чтоб она начала их сравнивать и делать какие-то собственные выводы о Джайро, кроме тех, что рассказал ей Джонни. Уже только увидев фотографию Джайро, она говорила: «Он очень красивый. Неудивительно, что замужние женщины выбирали его себе в любовники». Джонни чуть не пожалел, что в принципе решил показать Рине его. Пока не услышал, что его загорелая кожа и ненатуральный цвет волос — совсем не то, что входит в ее вкусы, и голубоглазый бледный блондин вне конкуренции. В этот момент Джонни заметно полегчало. — Хорошо. — Рина сонно улыбается. — А сколько времени сейчас? — Около 5, думаю. — Скоро уже вставать… — Она кладет голову ему на плечо и прижимается, прикрыв глаза. — Да, сегодня надо будет почистить конюшню. — Джонни поглаживает Рину неспешными, усыпляющими движениями, а сам тревожно поднимает глаза к потолку.       Все тот же образ. Зеленые мутные глаза. Длинные пышные ресницы. Зеленые обветренные губы. Длинные пережженные волосы. И он не исчезал, пока Джонни не уснул от усталости.       Днем Джонни был так занят работой, что никакие воспоминания о прошлом не забивали ему голову. Он и не вспоминал о том, что ему приснилось этой ночью. Жизнь идет своим чередом: любимая жена, дела по дому, уход за фермой, кормежка животных и прочие вещи, к которым Джонни подходил с любовью и трепетом. Рина попросила достать ей старое платье, которое раньше было ей велико — сейчас из-за беременности она поправилась, и ей неудобно ходить в старых вещах. Джонни роется на чердаке, куда они скидывали вроде как нужные вещи, но подходящий момент для них найдется когда-нибудь попозже.       В одном из ящиков Джонни находит блокнот. Тот самый блокнот. Уже такой старый, пропитанный пылью, с пожелтевшими, пропитанными какими-то пятнами страницами. Но он все еще цел. Джонни уже и забыл о нем. А теперь в сознании вспыхивают те самые образы из его сна. Опять он. Джонни листает страницу за страницей, по записям на которых можно было целый сборник цитат Джайро Цеппели собрать под каким-нибудь пафосным названием. Что-то в стиле: «Так говорил Джайро Цеппели. 77 лучших высказываний». Джонни нравились его выражения. Порой Джайро говорил что-то неадекватное и злое, идиотски шутил и вообще был полным мудаком. Но почему-то Джонни считал, что должен был все это сохранить. Иногда и сам Джайро просил увековечить свои великие слова.       Пицца-моцарелла релла-релла-релла…       Ну и чушь. Просто полнейшая хуета. Сколько же всякой бессмыслицы он выдавал. Но сейчас Джонни это кажется чем-то действительно забавным и таким наивным. Теперь он даже искренне улыбается, а не кривится, лишь бы Джайро от него отстал. Он даже вспомнил голос Джайро, горланящий эту глупую песенку — петь он совершенно не умел. И никакого чувства ритма в нем тоже не было. Не умел он совершенно и рисовать: Джонни добрался до каракуль разных участников гонки, которые рисовал Джайро. На этой странице их с Джонни портреты, на другой — он издевался над Диего, рисуя ему уродливые хищные рожи. А вот здесь он изобразил Люси малолетней давалкой с глупым взглядом и красными губами, которые он покрасил, обмазав чем-то пальцы. В общем, творчество было совершенно не его. Зато Джайро много знал об искусстве и подолгу рассуждал о символизме на картинах и скульптурах, которые Джонни в глаза не видел и понятия не имел, о чем он говорил. Но это было так умно и интересно. Джонни слушал вместо радио.       Еще рисунки, какие-то чертежи, зарисовки схем их пути, списки, какие-то наборы слов — Джонни уже и не вспомнит, что все это значит. Очередные шутки Джайро. Какие-то страницы точно вырваны или потерялись, отчего Джонни немого расстроился. На тот момент эти почеркушки явно не имели никакого смысла и казались чем-то неважным, но сейчас они бы имели большую ценность в своей памяти. И пролистав до самого конца, Джонни вздыхает и тоскливо опускает голову.       Оглядываясь назад, он с досадой отмечает, что за всей этой придурью и злобой Джайро хотел скрыть свое отчаяние, терзавшее его до самого конца. Но он был такой скрытный и черствый, что с трудом можно было добиться от него хоть какого-то личного рассказа — он совершенно не хотел делиться тем, что у него на душе. Но, справедливости ради, на тот момент чувства товарища особо и не интересовали Джонни. Он понимал — да и не то, что бы это было трудно заметить — что с Джайро что-то явно не так. И каждый раз наблюдая, как его друг корчится от тошноты, тянущей его душу, Джонни не лез и не спрашивал его ни о чем. Джонни считал: ничьи проблемы не могут быть важнее своих, ничья боль не может сравниться с его собственной. Джайро — напыщенный агрессивный придурок, ничего не понимающий о реальной жизни и живущий в каких-то средневековых сказках. Если его выдернуть из этих идеальных фантазий, тогда ему сразу полегчает. Но теперь Джонни понимает, что в эту сказку Джайро хотел не просто так.       Поговорить бы с ним сейчас. Спросить, что он на самом деле думает. Как бы он изменился за столько лет? По сути, этот блокнот — единственная вещь, напоминающая о Джайро. И она не дает никаких ответов о нем. Но это не повод хранить ее здесь, среди кучи неиспользуемого хлама. Джонни забирает блокнот с собой вместе с платьем. Теперь перечень своих воспоминаний он оставит на письменном столе в спальне.       Роковая ошибка, сломавшая покой Джонни. Вульгарные, наполненные попытками в женскую сексуальность образы все чаще являлись Джонни во сне. Полные приоткрытые губы. Выразительный нос с горбинкой. Загорелая бронзовая кожа. Все его черты так четко отпечатаны в памяти. И так манят к себе. Почему-то сознание рисовало Джайро как одну из азиатских проституток, к которым Джонни любил заглядывать. Такие же похабные движения и такое же томное лицо. Единственное, что их отличало — Джайро выглядел более свежо и нежно. Даже несмотря на свой высокий рост и широкие плечи, он мог в подходящих позах подать себя изящно и женственно. Потому по этим параметрам он не уступал проституткам.       Он ужимал плечи, а руками собирал из своих мышц как бы женскую грудь. Он сводил ноги вместе, а приподнятым бедром зажимал свой член. Он наклонялся и выгибал спину, что хорошо виднелась его квадратная жопа. В таком положении она выглядела даже мягкой. Он по-девичьи улыбался и гладил себя по ноге. Он упирался на что-то руками и пытался создать иллюзию женской груди, так томно смотря из-под ресниц. Он задирал голову, открывая свою длинную толстую шею. А челка падала ему на глаза. Он походил чем-то на стройную лошадь. И губы у него такие же мягкие.       Он никогда не вел себя так, но Джонни уверен: Джайро на такое способен. Как бы он ни старался строить из себя «истинного мужчину», а все свои женоподобные черты он не мог скрыть — тогда ему пришлось бы изнасиловать собственное нутро. Он был таким ранимым, как же легко он ломался. Он все злился, но не понимал, что его по-женски чувствительная душа не способна долго выносить все законы мужественности. Он был очень сентиментальный и романтичный. Он вечно закрывал себя, ужимался и сковывался — будто собственное тело доставляло ему боль. Если бы он так танцевал, то принял бы себя. Джонни мечтал увидеть это.       Постепенно и работа уже перестала спасать от этих навязчивых мыслей — Джонни вспоминал о Джайро и днем. Что сводило его с ума, он уже не мог думать ни о чем другом. Джонни боялся смотреть в глаза жене, боялся с ней разговаривать. Если он скажет ей хоть одно слово, то весь этот эротический поток сознания обрушится на нее. Она не должна знать. Джонни выдумал, что ему снятся старые кошмары и, возможно, причиной стали его переживания о будущем ребенке. И это правда. Но по большей части навязчивые образы грузили разум Джонни не страхами о потере, а умершим другом, ведущим себя, как портовая блядь. — Зачем ты это делаешь? Отстань от меня. Оставь меня в покое.       Джонни сидит за столом и держит в руках блокнот, где пристально разглядывает зарисовку автопортрета Джайро. — Хочешь испортить мне жизнь? Захотел, что б я снова мучился, как только я, наконец, познал счастье? Ты уебок. Иди там, гуляй, плавай в лучах райского света, сиди в ногах у Христа, я не знаю. Наслаждайся покоем, ты его заслужил. Но от меня отстань, ты понял? Я тоже заслуживаю счастья, я столько боролся ради него, я… Хотя, погоди. Может… ты мне мстишь, да? Ты решил отомстить за тот случай? Спустя столько лет ты решил мне это припомнить? Я не считаю, что тогда поступил как-то неправильно.       Нежный поцелуй в щеку. Джонни просит Рину подождать здесь — нечего ей там делать. Он плетется, волоча труп друга за спиной, пока не доползает до двери. Ему открывает высокий хмурый поседевший мужчина — видимо, отец Джайро. Очень уж они похожи, оба такие же грузные и тяжелые. — Что Вам нужно? — Безо всяких предисловий спрашивает он.       Джонни, конечно же, ничего не понял. Итальянский он не знал и надеялся, что Грегорио владеет английским — он же высокое должностное лицо в государстве, такой же образованный, как и сам Джайро. — Я из Америки. Вы говорите по-английски?       Грегорио кивает и, кажется, с трудом сдерживает свое пренебрежение — похоже, весь скептицизм к Новому свету Джайро получил от отца. Всю дорогу, в перерывах от любовных посиделок с Риной, Джонни только и думал, какие подобрать слова для родителей Джайро и как будет происходить их встреча. Но сейчас, стоя прямо у двери его дома, да и по рассказам Джайро, какой его отец серьезный и конкретный человек (в чем Джонни с первых же секунд убеждается), он решил высказать все напрямую: — Ваш сын, Джайро… он умер.       Грегорио никак не меняется в лице — ни одна мышца не дернулась. Он, все такой же холодный и неприступный, замирает, но в его взгляде что-то переменилось. Джонни не может разобрать эту эмоцию. Неужели ему все равно? Даже смерть старшего сына не способна сокрушить всю эту строгость и жесткость? Джонни не лезет. Не его дело. Хотя какая-то часть внутри него все же надеялась, что хотя бы раз Грегорио проявит к Джайро какую-то малейшую чувственность. Джайро же так переживал. Он не видел отцовской любви, и это его сломало. Может, хоть после смерти он заслужил типично отцовских вещей, как похлопать по плечу, потрепать волосы на голове и услышать, что им гордятся? — Кто Вы такой? — Отвечает Грегорио более приглушенным голосом. — Я Джонни, его друг. Мы познакомились на гонке, и я был с ним до самого конца. — А там… — Грегорио тянет шею, высматривая ящик. — Его тело? — Да. Он все время тосковал по дому и мечтал скорее вернуться. Я посчитал, что это моя обязанность перед ним — похоронить на родной земле. — Проходите. — Грегорио открывает шире дверь и отходит с прохода.       Внутри в кресле сидела женщина — видимо, мать Джайро. Очень симпатичная, с красивыми темно-каштановыми волосами и стройной фигурой даже после стольких родов. Как у отца Джайро только получилось урвать себе такую? Она удивленно посмотрела на Джонни, привстала и что-то спросила у Грегорио — наверное, кто он такой или что-то типа того. Но, получив ответ, рухнула обратно в кресло. Ее большие карие глаза замерли, она вся затряслась и побледнела. От средиземноморского загара не осталось ничего. Она качала головой и что-то бормотала себе под нос. — Нет… Нет… Мой сыночек… — Слезы мелкими дрожащими струйками текли по ее щекам, пока она истерично не заплакала, подняв голову к потолку. — Мой маленький… какой же ты был глупый… Я так люблю тебя. Прости нас, прости меня. Прости, что мы не могли тебе этого показать… Мы так тебя любим… Ты вырос таким большим, но какой же ты был маленький и наивный… Зачем, зачем ты поехал туда… Зачем…       На плач выбежал парень, похожий на Джайро, только ростом поменьше — один из его братьев. Джайро рассказывал, что у него есть еще двое, но пока их не видно. Парень сразу же кинулся к матери, не обратив на Джонни никакого внимания. Он встал перед ней на одно колено и взял за руку. Теперь они вдвоем визжали о чем-то по-итальянски, и весь дом грохотал от южанских истеричных криков. Один Грегорио в этом не участвовал — он вообще куда-то пропал. Парень только кричал: лицо корчилось в попытках выдавить слезы, но оставалось сухим. Он гладит мать по руке и что-то ей шепчет — Джонни ничего не понимает. Но ему и без слов все ясно от одного вида на убитую горем семью. — Мой хороший… Ты вырос таким красивым… А был же, был такой смешной, с этим чупчиком и кривыми зубами. И все лицо было в прыщиках… Тебя все другие мальчики обижали, но они не знали, каким лебедем ты вырастешь потом… Тебе же еще жить и жить. Это ты должен был хоронить нас с отцом…       Все причитала женщина, выплевывая сопли, а ее сын отчаянно пытался унять ее дрожь, что у него слабо получалось. В один момент взгляд Джонни зацепился за молодую красивую девушку, удивленно распахнувшую глаза на все, что происходит. Парень что-то ей нашептал, отчего она, вся ужавшись, приобняла себя за плечи и опустила голову. Точно так же, как это делал Джайро. Она напоминала о нем даже больше, чем его братья. Только худенькая и меньше ростом, более округлая и гладкая. Джонни завороженно уставился на нее, на ее печальное, полное тоски лицо.       Он и не заметил, как ноги сами привели его поближе к ней. Джонни осторожно потянулся ее обнять, и она дернулась в сторону от испуга. Но, осмотрев Джонни, она все же не стала возражать. Да и сил на отказы у нее не было. Она все смотрела убитым взглядом в пустоту перед собой. Джонни гладил ее талию и плотнее прижимался к ней, потянувшись к уху: — Ты знаешь английский? — Шепчет он. — Немного… — отвечает она дрожащим голосом. — Пойдем в твою комнату.       Джонни разглядывал ее опущенные аккуратные плечи, пока шел за ней. Поднимаясь по лестнице, он успел оценить ее талию и волнистые темные волосы. Закрыв за собой дверь, Джонни отвлекается на свою сумку и вынимает из нее дырявую шляпу. Он медленно подходит к девушке и аккуратно одевает диадему своей принцессе. Задрожав, она не могла и двинуться: это же его шляпа. Последний раз она видела Джайро в ней. — Ты так на него похожа. — Выдыхает он, проведя пальцем по ее щеке. — Мы любим его… А он не знает. Он думать всегда, что никто не нужен… очень одинокий. Не общаться с нами. Вместе с ним быть тяжело… Я не понимать, чего он хотел.       Она путала слова и не знала времен, но Джонни ее не перебивал — всяко лучше, чем слушать истерики на итальянском. Он утешающе гладит ее по спине, осторожно прижимаясь грудью, и раскачивается вместе с ней, как утешают ребенка. Дрожащий голос все трепетал о Джайро на кривом английском, что только больше побуждало Джонни поцеловать ее шею, грудь и ущипнуть за бедро. Она не возражала — то ли от отчаяния, то ли искренне этого хотела. — А как он… умереть? — Как герой. Как эпический персонаж его любимых книжек. — Шепчет он в шею и лезет рукой под платье.       Она быстро намокла. Джонни водил пальцами по ее волосатой пизде, пока нежно расцеловывал плечи. Ее пизда сама просилась в руку Джонни — сестра Джайро поддавалась ему и нетерпеливо ерзала. Похоже, Джонни станет первым мужчиной, которому она не откажет. Такую красивую утонченную девушку нельзя не заметить, только если отец не отпугивал незваных женихов.       Джонни приспустил ее белье, а она повернулась к нему спиной и уложила локти на комод с вещами. Размазав соки из течной пизды, Джонни приподнял ее юбку и засадил. Такая тугая. Даже при его небольших размерах трудно продвигаться. Джонни держал ее за руку и нежно поглаживал тело, куда мог дотянуться. Она тряслась и всхлипывала от боли, но интуитивно выгибалась в пояснице и подстраивалась под темп Джонни. Он прикрыл ей рот ладонью — она уже громко всхлипывала — и уткнулся носом в макушку шляпы. Сестра Джайро жмурится, глухо постанывая, а Джонни трахал ее. Под истошные, полные отчаяния крики и плач, доносившиеся с нижнего этажа.       Как же ему доставляла мысль трахать сестру Джайро. Джонни и думал о Джайро, представляя, что трахает его. Такая же шляпа, такие же волосы, только еще не испорченные осветлением. Мягкие, гладкие пряди, к которым пальцы тянулись сами. Она сладко пахла, ее узкая пизденка приятно сжимала. Она все тряслась, а по ногам текли ее соки, пачкая юбку. Джонни задрал подол и трогал ее за попу, маленькую, но такую хорошенькую, розовую. Похлопав по ней несколько раз, он уже самозабвенно трахался до самого конца.       Для него это было принципиально: Джонни собственнически кончил прямо в нее. Все равно же она девственница, ничего не будет. Пока он подтягивал брюки, то наблюдал, как сестра Джайро медленно поворачивается к нему и испуганно таращит заплаканные глаза. Будто только сейчас опомнилась, но сделать уже ничего не могла. Теперь она использованная. Возьмет ли ее кто-нибудь замуж? Или все Цеппели в этом поколении обречены на одиночество и холодный секс? Она наверняка столько лет хранила себя ради одного мужа. В их семье так важно ебаться именно после свадьбы. По покрасневшим щекам полились слезы, и на дрожащих коленях она упала на пол. Вся сгорбленная и зажатая, она казалась теперь еще более маленький и хрупкой. Боль в животе и капельки крови на юбке отдаются мерзкой тошнотой после довольно яркого оргазма.       Джонни еще смотрел какое-то время на ее дергающиеся плечи, и пусть этот вид действительно привлекал его, но теперь она больше не вызывала в нем прежнего интереса. Внизу мать Джайро уже не плакала, но сидела и тряслась в кресле, поджимая подол своего платья. Братья о чем-то общались между собой. Они бегло оглядели Джонни, но потом отвернулись. Грегорио вернулся — повезло, что он ничего не заметил. Его жена что-то нашептала ему на ухо, а Грегорио взял ее за руку и подвел к Джонни. Оглядев мать Джайро поближе, Джонни лучше заметил — она будто постарела лет на десять, и все возрастные морщины разом покрыли ее лицо. Она с какой-то мольбой во взгляде сложила пальцы в замок и приставила их к своему рту. Грегорио заговорил: — Расскажи о нашем сыне. Кем он был для тебя? Как он погиб? — Я не смогу описать и половины, что ваш сын сделал для меня. Мы были знакомы всего четыре месяца, но столько пережили вместе, что я будто знал его всю жизнь. Он каждый раз чем-то жертвовал ради меня. Он отдал всего себя, чтобы я смог подняться. Я был в отчаянии столько лет, и лишь он был моим лучом света. И я полз за ним, полз на этот свет. В итоге он пожертвовал ради меня всем, что у него осталось: принципами, целью, своей жизнью. Он умер достойной смертью порядочного христианина, защитив собой девушку и меня от нападения. Его убили выстрелом в грудь. Я восхищался им на протяжении всего пути. Спасибо вам, что вырастили такого человека.       Грегорио пересказывает речь Джонни на итальянском, а на лице его жены все шире растет улыбка. Полная отчаяния и скорби улыбка, но проблеск счастья промелькнул на ее лице — она гордилась своим сыном. Не удержавшись, она тянется обнять Джонни, а тот сдержанно приобнимает ее одной рукой — большее перед Грегорио он не мог себе позволить. Джонни даже сожалел: эта женщина от своего мужа никогда не получит утешения. — Если хотите, я могу помочь вам с похоронами. Я же могу там присутствовать? Я бы еще рассказал о Джайро. — Нет. — Резко отрезает Грегорио. — Это дело нашей семьи. Пусть ты и товарищ нашего сына, но я всегда ему говорил: такие товарищи сведут его в могилу. А он все бегал за кем-то и трясся над ними. Теперь я попрошу тебя уйти и оставить нашу семью.       Джонни приподнимает бровь и удивленно таращиться на хмурого Грегорио. Он не верил, что слышит это. Разве не очевидно, что Джонни должен присутствовать на похоронах Джайро? А как же все рассказы о его подвигах, как же красочные описания того, каким он был перед смертью и что за девушка с ними была? Как же… Как же? Отец Джайро действительно непреклонен. Он не позволил себе и секундного помутнения. Но в одном он однозначно прав: Джонни довел Джайро до могилы.       Выдохнув, Джонни ничего не остается, кроме как уйти. Он прощается с семьей Цеппели и хочет верить, что, возможно, когда-нибудь они еще встретятся. Джонни придет навестить могилу своего друга, и, если повезет, снова полюбуется его замечательной сестрой. — Да, я трахнул твою сестру. Да, я трахал ее узкую пизду. И знаешь, как это было приятно? Мне не стыдно. Представь, мне совершенно за это не стыдно. Она сама этого хотела, потому что твой папаша лишал ее того, что нужно молодой девушке. А именно — член ее парня. Я пришел и дал ей его. И этот секс она запомнит на всю жизнь, будет сравнивать с каждым своим разом с другими мужчинами. Я бы и мать твою выебал, если б твоего отца не было рядом.       Злобно он выплевывает слова сквозь стиснутые зубы, а затем поднимает глаза к небу: — И если ты не прекратишь меня доставать — я всем расскажу твое ебаное имя. Все узнают, как тебя по-настоящему зовут. Я не знаю, почему это так важно для тебя, но я расскажу об этом всем. Ты понял меня?       В какой-то момент Джонни осознал, что разговаривает сам с собой. Кажется, совсем уже пизданулся. Он закрывает лицо руками и тяжко вздыхает. Усталость и раздражение от постоянного недосыпа сказываются на нем хуже, чем он думал. Он будто снова на гонке и плачет каждое свое пробуждение, потому что ему в очередной раз приснилась белая мышь. И если бы не кофе, которым напаивал его Джайро, неизвестно, как бы он вообще в седле держался. Да-да, снова Джайро. Джонни вспоминал его только чаще, хотя всеми силами пытался выкинуть из головы. При чем Джонни прокручивал у себя в мыслях не какие-то сражения, погони и прочие опасные ситуации — он все это уже по нескольку раз пересказывал, что теперь оно не так его трогало — а именно моменты спокойствия и тишины.       И в эти моменты Джонни только и делал, что смотрел на Джайро — заняться ведь было больше нечем. Джайро вечно читал какие-то книжки, которые набирал в пунктах для получения вещей. Читать ему приходилось очень быстро: уже на следующем пункте книги он сдавал обратно для экономии веса. Порой Джайро их выкидывал и делал это неохотно, будто от сердца отрывает — Джонни не понимал. Во время учебы он повыкидывал еще больше книжек. Читать Джонни совсем не нравилось, потому досуг Джайро он не поддерживал. Но Джайро всегда пересказывал и хотел обсудить с Джонни то, что он прочел, делился с ним какими-то интересными эпизодами. Только в таком голосовом формате, с похабными и матными вставками Джайро, сюжеты книг могли заинтересовать Джонни.       Он вспомнил одну ночь в пустыне, когда наступила его очередь дежурить. Джайро уже спал, и Джонни разглядывал его на удивление спокойное, сладко спящее лицо. Из его приоткрытых губ текла слюна, но Джонни ничуть это не смущало — он все больше хотел их потрогать. И он пытался, все подносил руку, выжидал и резко одергивал. «Если проснется — он убьет меня», — думал Джонни. В какой-то момент ему хватило решимости провести пальцем по губам Джайро. Такие мягкие. Джонни вздрагивал от любого движения Джайро, даже когда он чуть глубже дышал, но не отступал: он гладил его по лицу со всей нежностью, какую проявлял к девочкам.       Холодные худые пальцы не желали отлипать от этой теплой, здоровой кожи. Джонни представлял, как хлопает Джайро по щекам, словно лошадку. Лицо у него как раз такое же длинное, как лошадиная голова. Его ресницы четче виднелись при закрытых глазах и казались еще длиннее, когда Джонни смотрел на них сверху. Как бы девушки ни старались их подводить, но таких ресниц не было ни у одной.       На ночь Джайро заплетал волосы в косичку. Джонни провел рукой и по собранным сухим волосам. Голову бы ему помыть и хорошо причесаться, тогда совсем неописуемым красавцем станет. Длинные волосы хорошо дополняют его образ, Джонни и не представлял Джайро без них. Наверное, если его подстричь, то сразу все его душевные силы и личность обрушатся вместе с отрезанными прядями. Как у принцессы в сказке.       Джонни почти поцеловал его тогда. Нет. Он одернул себя в последний момент, когда уже склонился над щекой Джайро. Нельзя. Джонни поразился сам себе: ему всегда было мерзко даже просто слишком близко стоять рядом с другим мужчиной, что уж говорить о поцелуях, даже если в приветствие. Мужская фигура его отторгала, но Джайро воспринимался как-то иначе. Особенно, когда он не корчил рожи и не злился. Его спящий нежный вид придал Джонни сил просидеть до самого утра.       Он вспомнил и другой случай, как они остановились в одной из гостиниц для участников гонки. Джайро купил себе в баре бутылку вина и сел на кровать. Выдернув пробку, он сразу отпил из горла и подтянул подушку выше, чтобы прилечь. Джонни с удивлением на него уставился: — Нам же завтра рано вставать. — И что? Если я сейчас не выпью — я сдохну. Это страшнее. — И кто тебя будить-то завтра будет, алкаш? — Это вы тут все алкаши. А у нас, на Средиземноморье, знаешь ли, культура питья есть. — Ну и в чем она заключается? Хлестать вино из горла? Типа благородно и культурно? Ты даже не закусываешь и не разбавляешь. — Я умею пить так, чтобы я быстрее опьянел и при этом меньше выпил, сечешь? На завтра мне будет легче встать. — Он и правда не просто безостановочно накатывал, а сначала задерживал глоток на языке какое-то время и только потом глотал. Для чего он это делал Джонни не понимал. — Не капай на мозги мне, давай лучше выпьем. А то я и прям как алкаш сижу. — Вино — бабский напиток. Принеси мне пива. — Ну охуеть. — Джайро вздернул брови и вытаращил глаза так, будто услышал величайшее оскорбление своего достоинства. — Ты вообще знаешь, что это за вино? Хотя откуда тебе знать, ты же американец. Даже если я тебе это скажу — все равно ничего не даст. — Да куда уж мне, ага. — Ладно, на самом деле это не самое лучшее вино и не самое дорогое, да и выдержка маленькая, но какое было. Оно не самое плохое, но на лучшее я здесь и не рассчитывал. — Он ставит бутылку на тумбочку возле кровати и встает. — Щас я принесу твое пиво, мужик хуев.       Возвращается он еще с бутылкой коньяка в придачу. Неужели акционный подарок всем участникам? Джайро не мог не уйти только с одной бутылкой пива, его поймали и всучили ему еще пойла так, про запас. Нет, он просто алкаш. Джонни отпивает из своей бутылки и смотрит, как Джайро переливает коньяк во флягу. И нет, далеко он ее не убирает. — Давай, твое здоровье, дружище. — Он поднимает тост с бутылем вина и тянется чокнуться с Джонни.       Джонни поддерживает его начинания и пьет следом. Одной бутылки ему явно мало, чтобы опьянеть, но продолжения Джонни и не хотел. Точнее, хотел, но паранойя и страх нападения были сильнее желания загубить их алкоголем. У Джайро все было иначе: он все сосал и сосал свою бутылку. От нечего делать Джонни снова решил пораздражать его своими вопросами: — А ты не боишься, что на нас снова могут напасть во сне? А ты пьяный валяешься. — Ну и че мне, обосраться теперь? Че ты вообще хочешь от меня? Если тебе так интересно: да, я боюсь. Я постоянно об этом всем думаю, что уже просто заебался. Каждую ночь от любого шороха подрываешься, лишь бы это не был какой-то очередной сраный мудак-псих. Мне это надоело. Я хочу хоть одну ночь поспать, как человек. Эти уебки так и хотят довести нас, чтоб мы тряслись и искали везде подвоха. — Да ты сам первый, кто на всех набрасывается и подозревает первого же встречного, кто к нам обращается. Даже если он не желает нам зла. — Иди ты нахуй. Здесь нет никого, кто не желал бы нам зла. Здесь и помогать никому нельзя — все так и норовят наебать. Ты че, еще не научился? Забыл тот случай с той больной семейкой? Чую, тебя бы грохнули уже давно, если б я не «набрасывался». — Так и чего, ты решил победить их всех просыханием от алкахи? Не понимаю твой план. — Я решил победить их тем, что я высплюсь и буду силен и внимателен. Я не собирался нажираться.       Но он тогда нажрался. Наверное, культура питья такая. Или, если быть точнее, причиной стал коньяк, которым Джайро догнался. Пусть со своей лошадью он обращался очень умело, но свои желания держать в узде у него не получалось. Он сидел совсем уже пьяный и молча клевал носом, дергая головой в полусонном состоянии. — Все. — Резко он подрывается и кладет флягу в сумку. — Я спать. Давай, съебывай. — Он машет рукой в сторону Джонни, который сидел возле него. — Давай-давай. Ну, чего, ебать? Я не буду с тобой спать в одной кровати. Вон есть еще одна, иди туда.       Джонни только посмеялся от его пьяного агрессивного вида. И специально Джайро назло он продолжал смиренно сидеть и глупо хлопать глазами, будто не понимает, о чем тот его просит. И чем дольше он придуривался, тем сильнее Джайро злился и кривил пьяные рожи. А Джонни улыбался, даже не думая уходить. В любом случае, Джайро, даже пьяному, будет куда проще дойти до другой кровати, чем Джонни волочить за собой ноги пусть даже с помощью вращения. — Какой же ты уебок. — Сдается Джайро. — Так бы и сказал, что хочешь здесь спать. Мудак. — Злобно отрыгнул он из себя и сел на вторую кровать.       Джайро снял с себя штаны и закинул их в угол между стеной и матрасом. Уснул он быстро и крепко — еще бы, с такими-то успокоительными. Он лежал, повернувшись лицом к стенке, и накрыл голову рукой. Джонни смотрел на его широкую спину и голые поджатые к животу ноги. Жаль, что он не снял с себя майку. Но так тоже неплохо. Теперь Джонни был даже не против перепрыгнуть на вторую кровать, чтобы погладить его открытые лопатки и плечи. В пьянстве Джайро не собрал волосы. Джонни бы хоть заплел ему хвост. И наверное, в ту ночь он даже мог себе это позволить: Джайро не проснулся даже от гула и шумной суеты, когда с утра другие участники собирались отправляться в путь. Он бы точно ничего не почувствовал. Джонни все равно не позволил себе. Даже не из-за страха, что Джайро проснется и ударит его. Он просто не мог.       Еще одна сцена из прошлого проигрывалась в его голове. Страшная мичиганская зима изводила их обоих, в очередной раз они укрывались от метели. Джонни вспомнил уже совсем другого Джайро. Без солнца и тепла он будто увядал: вечно жаловался, как ему холодно и как он хочет поскорее оказаться дома. С наступлением холодов Джайро все реже шутил, почти не смеялся, и таким он остался даже на юге. Его прежние гордыню и самоуверенность завалило снегопадом. В тот период Джайро испытал самое настоящее отчаяние. Его сердце порвалось, а душа разбилась на мелкие осколки. Он уже не верил в себя, но все продолжал твердить об осознанности своей цели. В один момент он прокололся. Он и сам уже давно понимал, что обманывает себя.       Под гул и шелест сухих деревьев Джайро хлебал какой-то алкоголь из фляги. От холодного металла у него тряслись и синели пальцы, но он упорно продолжал пить, переминая флягу с руки на руку, а передышки делал только для того, чтоб согреть руки. Джайро предложил выпить и Джонни — только так можно было согреться. Даже Джонни знал, что от бухла нет никакого толку. Джайро было плевать. Он в первую очередь хотел какого-то душевного тепла, потому в очередной раз рисковал своим здоровьем. Джонни пил вместе с ним и слушал типичные для Джайро выражения в стиле: «Да все будет хорошо». — Хочешь знать, почему я на самом деле участвую в гонке? — Начинает Джайро внезапно, когда, видимо, уже достаточно напился для различного рода откровений.       Джонни заинтересованно смотрит на него, передавая флягу. — Думаешь, я такой весь праведный? Порядочный и благородный? Да херня это все. — Он отпивает и печально опускает голову. — Я просто испугался… Я должен был его казнить. Я. Но как только я увидел его… Я не смог, понимаешь? Я бы не смог. Он смотрел на меня своими большими, глупыми, еще ничего не понимающими в этой жизни глазами… Но полными большим желанием жить дальше эту жизнь глазами… Он пропищал мне: «Господин, я зашил Ваш платок». И протянул его мне. А я, только увидев его, затрясся и вспотел. Я хотел заплакать в тот момент. Я хотел, чтоб он перестал со мной разговаривать, чтоб он провалился под землю. Я хотел пнуть его, лишь бы не видеть.       Я понятия не имел, виновен он или нет… Я ничего не знал об этом деле. Даже если он ничего не совершал, закон против него — бездействие наказуемо, даже если ты ребенок. А он дрожал, весь маленький… в ногах огромных сильных мужиков. Они кричали на него и оскорбляли, вели себя с ним, как с последним уродом. Вряд ли он вообще понимал, где в принципе находится. Он наивно хлопал глазами, оглядывая каждого из нас, злых цепных собак. Но в каждом из нас он будто искал что-то светлое и доброе… В его глазах не промелькнуло ни единой мысли, что он в опасности, что он скоро умрет. Он верил в нас и готов был услужить нам всем, потому что так его воспитал отец… И я понял в тот момент, что не осилю. Я бы скорее убил себя, чем поднял руку на этого маленького ребенка. Я видел смерти и жестокость, которые даже трудно представить. И это ничего не вызывало во мне. Я сам не испугаюсь убить, ты знаешь. Но те блестящие полные надежды глаза… Я не могу…       Голос Джайро дрожал, а на последней фразе уже надрывался. Он кашлял и всхлипывал, шмыгая носом. Какая ирония: такой агрессивный воинственный мужчина, а свалился от вида маленького ребенка. Впрочем, Джонни не удивился этой истории. Он ожидал услышать правду, которую Джайро скрывал под видом благородной цели, и догадывался, что истинная причина окажется примерно такой. Не может же взрослый здоровый палач просто так спать с мишками, читать девичьи сказки и ломаться от вида чего-то маленького и милого. Это разрывало сердце Джайро на протяжении всего пути. Он так улыбался, когда увидел новорожденного жеребенка в одной из конюшен. Джонни больше никогда его таким не видел. — Я не знал, что мне делать. Я боялся, потому что не знал, что со мной будет. Я не знал ни одного подобного случая в нашей семье. Может, оно было, но такого предка в почет бы не поставили. Был риск, что меня самого причислят к преступникам, приговорят к казни — я боялся этого больше всего. Отец не вступится за меня. «Сначала закон, потом семья», — как гласит старая римская поговорка. Наверное, мне повезло, что в это время анонсировали гонку. Повезло иметь связи при дворе короля, чтобы отсрочить все выяснения. Повезло, что друг отца, видное лицо при короле, показал мне газету с вырезкой о гонке. Он сказал мне, что если я поеду и займу первое место — я и себя спасу, и мальчика, так как восславлю свою страну. У меня не было выбора, кроме как поехать.       Все это время Джайро злился на свою слабость. Он скрипел зубами от стыда, когда появлялся риск открыть людям хоть малейшую часть своего позора. Джонни с силой давил на душу Джайро, и он, не выдерживая, выплевывал из себя остатки сил — они уже не умещались. — Я облажался, Джонни… Я подвел всю свою семью. Я опозорил весь наш род. Я не сделал ничего, за что можно было бы мной гордиться. Отец говорил мне: «Нельзя бухать», — но я бухал. Отец говорил мне: «Нельзя трахаться до свадьбы», — но я трахался. Говорил, что я должен отбросить свои чувства и перестать за кем-то бегать и трястись… Но я почему-то бегал и трясся. А эти чувства сжирали мое сердце изнутри. Я никак не могу избавиться от этого, как ни пытаюсь. Я бы хотел быть как мой отец… Но у меня ничего не получалось. Я всегда подводил его.       Еще отец говорил мне, как важно создать семью. Говорил, что человек приходит в этот мир для служения, а без семьи это служение остается неполным. Без семьи человек неполноценен. Я искренне этого хотел. Я мечтал о семье. О жене, которая бы меня любила, о детях. Но и здесь, блять, у меня ничего не вышло. У меня ни разу не было отношений. Я ни разу не встречался ни с одной девушкой. Я никогда не получал взаимность. Вот ты, ты когда-нибудь встречался с женщинами? — Конечно, что за вопросы? Еще со школы. А потом я выиграл ебаное Кентукки дерби, и вся Америка хотела сесть мне на член. — Да я не об этом, блять, это я знаю уже. А про, ну… Любовь там, романтика, понимаешь? Держаться за руки, ходить вместе на какие-то спектакли… такое было у тебя?       Да, было. А потом он очнулся в загаженном подгузнике в нищей палате. Больше он бы никогда ни на один ебаный спектакль не пошел. — Я гулял с ними на природе, ходил на всякие закрытые вечеринки, которые устраивали их богатые отцы, поднимающие на мне деньги, сидел в дорогих ресторанах, да много всего было. Но если тебе интересны чувства — их не было. Какая-то симпатия да, я встречался со многими очень красивыми девчонками, но я ни одну из них не любил. Нет, я люблю женщин, я просто обожаю женщин, я всегда в основном старался оказаться в женской компании. Но вот ты говоришь, гулять с ними, время вместе проводить. Так это ж надо разговаривать, а они так любят мозги загрузить своей какой-нибудь хуйней. Все эти женские разговоры, особенно когда их несколько рядом с тобой и они трещат на оба уха, порой становились просто невыносимыми. Мне это все было неинтересно. Я хотел только их выебать. — А тебя кто-нибудь из них любил? — Наверное. Мне часто в любви признавались, на шею вешались, подарки делали. Я этому не придавал значения. Наверное, да, влюблялись в меня многие. — Вот же блять. — Пьяно он скрипит зубами. — А ты чего говоришь, что не встречался? Ты же вон про скольких женщин рассказывал. — А что я про них рассказывал? Как я их трахал? Да, я их трахал. А потом они мне говорили: «Извини, я замужем», «Извини, у меня уже есть мужчина», «Извини, ты мне не подходишь». Я стольким верил, думал, что у нас что-то выйдет. А они все меня наебали. Вот, все хотели от меня, чтоб я только их ебал. — Ну слушай, я вот, например, никогда не трахался с замужними женщинами. Я тебе даже завидую. — Чему завидовать? Если знать об этом в самом начале, может, оно и добавляет какой-то остроты. Но в самом начале они всегда это скрывали, снимали кольца перед операциями и не доставали их обратно, улыбались мне, еще так добавляли: «Я бы вышла за тебя замуж». А я даже слова им не сказал, просто показал свой член.       Ну член, блять, у него действительно был внушительный. Джонни чуть не поседел, когда случайно увидел его. Вот куда ему такой? Неудивительно, что ему и говорить что-то дополнительное и не нужно было. Зато Джайро больше ничего не умел, а Джонни компенсировал свои размеры и пальцами, и языком. — Еще у нас же довольно зажиточная больница, для богатых, пусть и бедных мы тоже лечим, причем бесплатно. И это как раз возможно на деньги богачей. Мой отец лечит то, что больше никто в Европе не может, и к нему стремились попасть все, даже если просто лопнул аппендицит — это же так престижно, чтобы операцию проводил сам доктор Цеппели. И если б ты только знал, каких благородных сэров, деятелей культуры и дворян я только видел голыми, с гнойниками, с сифилисом, ты бы, наверное, спать уже не смог бы. — Что, и саму королеву Англии видел голой? — Ну, саму королеву, конечно, не видел, но вот всяких достопочтенных и знатных английских лордов — да, были. И к чему я тебе это сказал. Я же не ко всем подряд лез, я вообще никого не трогал, пока мне первому внимание не окажут, я просто выполнял свою работу. И по первому зову я тоже в койку ни к кому не прыгал. Так вот, я и отказывал или не замечал, или вообще не понимал — думал, шутят, издеваются надо мной. А многие из этих знатных богатых людей даже предлагали мне деньги, чтобы я разделся перед ними. Или дал себя потрогать. Или я сам их потрогал не там, где должен, а там, куда им хочется. Или чтоб я с ними переспал. А деньги были немаленькие. Я, естественно, не брал этих денег и просто трахался с ними. — Да ты охуел, слушай, даже у меня ни разу такого не было. Только всякие богатеи хотели подложить под меня своих дочерей — это все. — Я этим не горжусь. Я ощущал себя какой-то, блять, шлюхой. И что я в каком-то борделе работаю, а не в больнице. Вот с бедняками или с людьми из рабочего класса никогда такого не было, они всегда меня благодарили, были очень вежливыми и не намекали ни на что подобное. А этим же, блять, все было мало. Я вот думал порой: «Сука, я же тебе только неделю назад пизду подмывал, потому что ты сама встать не могла, а теперь хочешь, чтобы я туда засадил». Просто пиздец. И вот они мне говорили: «Вот только выпишусь и поезжай со мной, я заберу тебя с собой, я покажу тебе Англию, покажу Германию, Россию, что тебе здесь пропадать?». На любой вкус были кандидаты. Я и правда им верил, думал, что они любят меня, даже был готов однажды, мне искренне нравилась одна девушка. А потом я увидел след от кольца на ее безымянном пальце. И как муж забирал ее на выписке. Во мне будто что-то отмерло тогда.       А однажды это был мужчина. Да-да, мужчины ко мне тоже лезли и предлагали денег. Тогда лежал уже помирающий дедок, мы просто кололи ему обезбол и он наслаждался последними деньками в одиночной палате. Я ухаживал за ним, обмывал его, помогал поссать и посрать. И вот однажды он сказал мне: «Подрочи мне». Я охуел, конечно, сделал вид, что ничего не услышал. И он стал говорить это каждый раз. Он предлагал мне денег, он обещал, что если я подрочу ему — он перепишет свое наследство на меня. Он всегда мечтал, чтобы его ласкал такой парень, как я, но сдерживал себя всю жизнь. И в один момент я согласился. Да, я отдрочил ему.       Джонни выпучил глаза, а коньяк, который он пил, чуть не вытек у него из носа. Он сильно кашляет, давится, морозный воздух бьет в ноздри, а внутри все горит. Глубоко выдохнув, он протягивает флягу Джайро обратно. Вот чего, а такого Джонни точно не ожидал. — Да, блять, ну было такое. Мне просто стало его жаль, я не смог ему отказать. Думаю, ну дедок старый, что с него взять? Может, это вообще последняя радость в его жизни будет. При всем его состоянии, ни один из его родственников не приходил его навестить. А я столько раз мыл ему жопу, что это ничего уже и не меняет по сути. А потом он мне сказал эту фразу: «Был бы я моложе, забрал бы тебя с собой». Вот схуяли, блять? Он же совсем меня не знает. Зачем он хотел забрать меня? Чтоб я дрочил ему каждый день? Мне стало так гадко, так противно. Я больше ни разу не пришел к нему.       И столько боли и тоски звучали из его поджатых губ, растворяясь в белом паре. Теперь он ничего не говорил, а только уныло шмыгал носом и стеклянными глазами пялился в снежные кучи. Больше нечем заглушить этот морозный вой в сердце — Джонни допил последние капли. Но в Джайро уже и не лезло. Он схватился за голову, ужал плечи и закрыл глаза, а его голос дрожал еще сильнее, чем прежде: — Прости, что разнылся, как телка. Зачем я вообще тебе рассказал это все? Извини, ты не обязан был все это слушать. — Если б я столько сдерживал себя, как ты, я бы, наверное, покончил с собой.       Больше Джонни нечего добавить. А что он мог еще ему сказать? Погладить по спине со словами: «Да брось ты, все будет хорошо, еще встретишь ту самую»? Может, Джайро и любил воодушевляющей ложью заматывать рваные раны своей психики, но Джонни таким не занимался. Он более скептично ко всему подходил и по опыту мог сказать: нет, не встретит. Джайро никогда не встретит «ту самую», которая еще и будет готова выносить его ребенка. Лучше бы он согласился уехать в какую-нибудь деревню на севере с богатым пердуном из Венеции.       Измученный холодом и темнотой, Джайро думал что-то про себя. А может, был уже в жопу пьяный, что все мысли в его голове утонули в бултыхающейся алкашке. Как же ему было хуево. В какой-то момент Валькирия улеглась рядом с ним: обвила своей шеей и дополнительно прикрывала собой от снега. Хорошая у него лошадь, она всегда удивительно чувствовала состояние своего наездника. Джайро даже не старался, чтобы этого добиться, в отличие от Джонни и того же Диего.       Джайро так жался к своей лошади, словно у него никого, кроме нее и не было. Он так нежно обращался с Валькирией: делал ей прически, вплетал ленты и цветы в гриву, как-то наряжал и ласково называл — типичный любитель. Слишком любит и слишком привязан. Если б Валькирия сломала ногу и ее бы пристрелили у него на глазах, Джайро, наверное, уже никогда не смог бы восстановиться. Джонни слышит, как он всхлипывает и шмыгает носом — неужели плачет? Но разглядеть слезы у Джонни не получилось. Возможно, Джайро просто сильно замерз.       Конечно, этот еблан потом заболел, но обожрался таблеток и не прекращая твердил: «Все со мной нормально». И потом он жалел все время, что позволил себе очередную слабость и винил свою подверженность искушениям. У него будто была мания загнобить самого себя. Потому он так держался за свой дебильный принцип «никогда не сажать женщину на лошадь», да и то предал его. С того случая Джайро начал показывать все больше настоящего себя. Его агрессия спала, а боевой настрой заменила покорность. Он и в движениях стал свободнее, перестал вечно напрягать жопу и скалить зубы, будто сейчас обосрется. Будто именно в тот момент он обрел себя: раз Джонни знает все, то можно и не скрывать ничего перед ним и дальше.       Все теперь имело смысл. Каждая мелочь. Каждая ночевка у костра, каждая игра в карты, каждая снежинка, упавшая на ресницы Джайро. Нет, Джонни не жалел Джайро и не думал, что бы вернуться в то время и что-то изменить. Все его слабости Джонни видел и без подобных пьяных рассказов и использовал, чтобы надавить в нужный момент. А Джайро был только рад — он был только рад, что его используют. Тот мальчик проявил к нему искреннее, заботливое внимание, что так испугало Джайро и довело его до истерики. Ему было бы только хуже от уважительного обращения.       Наоборот, Джонни хотел бы вернуться в то время, чтобы еще сильнее разодрать подсыхающие раны Джайро, не давать им засохнуть. Вдавливать его, унижать. Сколько бы он продержался, если бы не умер? Чего он вообще хотел? Вот чего Джонни не может понять уже столько лет. Почему Джайро вообще все это время был с ним? Почему не бросил? Он просирал каждую возможность. Он до последнего защищал Джонни. А Джонни только и делал, что убивал его. И убил в итоге.       Вены ныли о Джайро, тело ломилось в судорогах, будто кровь застывает. Джонни все чаще плакал, внутри тревога ломала суставы, тряслись руки от раздражения. Он все меньше ел и плохо спал. Его так сильно ужасало, что во всех этих фантазиях Джайро будто звал к себе. Это знак, что Джайро и правда был все время не против? Он бы согласился отдаться? Хорошая трактовка. Но Джонни больше склонялся к тому, что Джайро тянет его к себе на тот свет. И Джонни вздрагивал каждый раз, когда тот приходил и манил своим блядским видом. Когда он тянул Джонни примкнуть прямо к своему голому торсу. И ощутить тепло и покой, который испытывает покойник в последний миг.       Рина уже не задавала вопросов. Она просто молча подходила и обнимала Джонни со спины. Может, она как-то сама уже все поняла, так как всегда оказывалась рядом в самый нужный момент. Джонни все еще не говорил с ней об этом. Рина не лезла ему в голову, а пыталась заглушить неконтролируемый страх своей любовью. Это помогало, но не всегда. Джонни хотел убежать от жены только дальше, потому что стыд перед ней от своих фантазий дополнительно давил ему на плечи. Джонни на миг показалось, что он уже любит Джайро. Недопустимо. Такого никогда не было и не будет. Нужно развеяться. Джонни благодарен работе, которая предоставляла ему эту возможность.       Торговля фруктами в Японии у деда Хигашикаты. Разлука с Риной — каждый раз тяжелое испытание, но благодаря нему Джонни только сильнее убеждался, насколько он жаждет ее и любит. Да и самой Рине нужно отдыхать от мужа: если постоянно проводить время вместе, то трепет первой любви провалится в раздражающую бытовуху. Джонни опасался превратиться в собственных родителей, которые под конец их совместной жизни уже совсем перестали друг с другом разговаривать и спали в разных кроватях.       Запакованный в путь, Джонни перед отъездом обнимал и целовал Рину на прощанье. Он не хотел оставлять ее в таком положении, но понимал, что со своими истериками он будет ей только мешать и нервировать лишний раз, что плохо скажется на здоровье ребенка. — Ты точно будешь в порядке без меня? — Обеспокоенно спрашивает Джонни, держа руки у Рины на талии. — Не волнуйся, со мной ничего не случится. — Она улыбается и обнимает его за шею. — Тем более, я же буду не одна — мне будет помогать твой отец. — Ты уверен, что справишься? — Джонни переводит взгляд на отца. — А ты что, во мне сомневаешься? — Джордж усмехается. — Два раза справился с беременной женщиной, а на третий разучился что ли? — Ну мало ли, может, забыл. Столько ж лет прошло. — Такое не забудешь. Тем более, здесь еще и мой внук растет! — Когда я приеду, он будет уже совсем большой… — Джонни неспешно поглаживает Рину по животу. — Да… — Рина выдыхает с трепетом и кладет свою руку поверх Джонни. — Я буду скучать по тебе. Передавай привет папе. — Передам. — Целует он ее в губы. — Смотри мне, отец, я же спрошу тебя за нее. Она для меня все. А ты знаешь, на что я способен. — Знаю, знаю. — Гладит он белые шрамы на своей шее. — Давай, отправляйся уже, а то на отплытие опоздаешь. Больше нее переживаешь.       Рина смущенно улыбается и встает рядом с Джорджем. Джонни тянется пожать руку отцу и, попрощавшись с ними, отправляется в свою командировку от семейной жизни. Полную ярких южных красок, сладкого сока, похоти и потных тел. С этой минуты, как корабль отплыл из Америки и до той поры, пока Джонни не встретится с Нориске, никто не должен знать, что будет происходить.       На борту совсем не было женщин, что каждый раз так огорчало Джонни. Он уже за пару дней устал от вида этих потных мужиков в тельняшках. Не то, что бы они его раздражали или мешали — наоборот, Джонни с ними уже давно знаком и не сомневался в своем доверии к ним. Но каждый день нюхать их пот и слушать громкий мужицкий гогот быстро утомило Джонни. Он старался не контактировать с ни с кем и занимался, чем обычно: сидел и пил в баре, спал, читал книги. Да, Джайро приучил его читать. Джонни загорелся целью прочесть все любимые книжки Джайро. Он любил античную литературу, средневековые баллады и поэмы, извращенные рассказы и депрессивные романы. Еще Джайро увлекался исторической и церковной литературой, но в этом вопросе Джонни решил для себя ограничиться одной Библией. Если бы Джайро был рядом — возможно, под его руководством Джонни и прочел бы что-нибудь.       Снова Джайро. И в распорядок дня Джонни добавился новый пункт: дрочить на Джайро. Джонни больше не боялся, что его услышит жена, пока он выдыхает имя умершего друга. Не увидит, что он сидит со стояком, о чем-то думая, но к жене и пальцем ниже пупка не притрагивался. Он мог стонать и трогать себя по груди, а в голове вместо тощих пальцев соски Джонни гладили теплые ладони Джайро. За одно это путешествие из него, наверное, столько спермы полилось, что весь подростковый период покажется детской невинностью.       В перерывах между оттиранием простыни от спермы и полированием стопок языком, Джонни вспоминал о Рине. И чем дальше он отплывал от дома, тем чаще думал, как там поживает его любимая жена. В своем отце Джонни не сомневался: мысль о внуке смягчила его суровое сердце профессионального тренера и о Рине он заботился так, как не снилось даже Николасу, не то, что Джонни. Отца можно понять: Рина девушка, которая вынашивает продолжение рода Джостаров. А они два пацана, требующих дрессировки для будущей карьеры. Он станет хорошим дедом. И теплые мысли вместе с приятно усталым телом постепенно сбавляли всю тревогу Джонни. Он должен оставить ее на борту, потому что уже на следующей остановке ей места не найдется.       Индия, Таиланд, Камбоджа, Вьетнам. Места ярких красок, острых вкусов, приторных фруктов и удивительной красоты женщин. Джонни задирает голову на буддистские сооружения необычной формы и внушительных размеров, пока проходит мимо загорелых темноволосых бедняков в обносках. Люди останавливаются, чтобы поглазеть на него и что-то крикнуть. В толпе переговариваются и показывает на него пальцем. Одни ему машут руками, а другие пугаются, будто сам ангел какой-то сошел на их землю. Каждая здешняя девушка ему бы отдалась, если бы Джонни того захотел.       Он идет сквозь шумную болтливую толпу, оборачиваясь на пестрый пляж, бьющий его в глаза отражением солнца. Джонни все равно остановился бы там, но времени на туристические маршруты у него не остается. Может, если бы он не трахался в борделях в любую свою свободную минуту, то возможность для прогулки и представилась бы. Но приоритеты Джонни для себя избрал. — Заморский сэр желает как обычно? — Ухмыляется на кривом английском один из «партнеров» Джонни. Он теперь шепелявит — то ли зубы сгнили, то ли их выбили за такую работу. — Да, пожалуй. — Джонни даже не смотрит на него и всучивает деньги в ладонь.       Фруктовый сок стекает по молочным сочным грудям. В темные уложенные волосы вплетены цветы. На загорелом теле блестят золотые украшения. Целлюлит на задницах трясется под удовлетворенные визги гостей. А ярко красные губы зазывали к себе подобно хищному растению. Джонни встречают как почетного гостя — его триумф в коридоре публичного дома. Сквозь визги и тянущиеся руки Джонни подают тарелку с фруктами и алкоголем. Он выпил бокал шампанского и выбрал пару личи — таких же маняще сладких, как и женщины здесь. И липкий сок оставлял на пальцах следы женских выделений.       Как бы он ни хотел собрать языком все экзотические вкусы, но за дверью одной из комнат уединения Джонни ждала его особая фруктовая тарелка. Ее собрали специально для него. Джонни закрывает за собой дверь и поворачивается к полуголой девушке. Шляпа на ее голове прикрывала черные корни, а остатки длинных прядей выжжены в блонд. С натянутыми на руки митенками она поддерживала ремень на своей талии, который в паре с чулками так удачно заостряли вид на ее волосатой пизде. Между мелких грудей висел крестик. Она не была христианской — нательный крестик носил Джайро.       Джонни садится в кресло и молча наблюдает, как она обнимает себя за плечи и опускает голову. Возбуждение нагрянет быстро. Она улыбается и медленно расхаживает по комнате, аккуратно дотрагиваясь до различной мебели, где в разных позах тянет ножку. Прогнув спину, она дернула назад головой, и волосы разлетались возле ее лица. А потом со смешком поправила съехавшую шляпу.       Маленький рост. Худые плечи и выразительный изгиб на талии, уходящий к широкому тазу. Полная противоположность Джайро. Единственное, что их сближало — загорелая кожа. Но Джонни любовался ей. Как Джайро пародировал женщин в голове Джонни, теперь женщина пародирует Джайро. От обеих вариаций Джонни не хотел отказываться. Он любовался ее танцем, представляя, что Джайро мог бы так же. Он бы нелепо отводил худые бедра, а его грубые мышцы на спине сокращались в попытках изобразить женственность. Нет, он бы так же не смог. Но что-то было в этом.       Джонни вспотел от возбуждения, а в глазах туман от сладких иллюзий. Как легко ему обмануть самого себя. Его воспоминания о мужских движениях сливались с грацией и нежностью проститутки в настоящем. Она не понимает английский, и Джонни подзывает ее к себе пальцами. Поднявшись, Джонни берет ее лицо в руки и мягко хлопает по щеке. Убрав спавшие волосы с носа, он так любовно смотрит ей в глаза: — Как же я тебя хотел.       Проститутка удивленно хлопает глазами, но Джонни это и было на руку. Никто не должен слышать его в этот момент. Он представлял, как трахает тугую крепкую жопу, пока мял мягкую попу проститутки. Она громко пищала под ним, а в голове Джонни отдавались хриплые вздохи и рык. Он обнимал ее короткие ноги, представляя, что до синяков сдавливает мышцы Джайро. Джонни гладил ее маленькую аккуратную грудь, а в пальцы отдавало тепло сухого рельефа.       Джонни мечтал о резкости, но пальцы тянутся к мягкости. Представлял грубость, но глазел на нежность. Хотел агрессии, а предпочитал смирение. Все его мечты смешивались в Джайро, что желание выебать его не сравнится даже с тем, что Джонни испытывал в подростковом возрасте. Тогда он даже не смотрел на лица, с кем трахался — они все уже давно в забытьи, оставили после себя лишь какой-то отголосок прошлой жизни. А всю оставшуюся пустоту занял Джайро. Единственный, кого Джонни желал больше всего на свете.       Желал поймать. Желал подчинить. Желал воспитать. Желал научиться. Желал спасти. Каждый раз буря и буйство, исходящие от него, не давали Джонни покоя. Сколько чувств вспыхивали при одном взгляде на Джайро. И как же Джонни хотел, чтобы он был рядом. Джайро раздражал бы только сильнее, а их общение с каждым годом становилось бы все более невыносимым. Но Джонни с теплотой вспоминал об этом нездоровом, но таком притягательном трепете. Джайро точно было бы приятно трахать.       Джонни выходит и, надрачивая себе, кончает на бедро проститутке. Она, потная, смотрит на него из-под мокрой челки, а Джонни с выдохом выпускает из себя все, что держал столько времени в себе. Но он только начал. Теперь перед уходом он подбирает еще парочку фруктов. Да, точно, фрукты.       Воздушный дуриан. Маслянистый авокадо. Насыщенная маракуйя. Джонни особо не нравилось этим заниматься, но и совсем против он не был — вести торговые дела у него неплохо получается. Самая муторная часть в его работе — посчитать и проверить каждый фрукт перед погрузкой в соответствии со списком. Погрузка на корабль всех ящиков может пройти и быстро, а иногда и случалось, что Джонни таскал их на себе один. Но больше задерживаться причин нет: на следующую остановку он обязан явиться вовремя.       Конечно, Джонни предпочел бы слизывать молочные соки папайи, чем в очередной раз возиться с бумагами. Он снимает очередную девочку, и добавляет к ее образу свой реквизит: между ее обвисших грудей теперь болтается золотой крестик. А ее мелкие губы Джонни намазал зеленой помадой. Волосы у нее каштановые — не совсем то, но близко. Джонни сидит с ней на кровати и гладит ее по широкому круглому лицу. Он задевает пальцами ее маленькую челюсть и высокие скулы. Совсем не как у Джайро. И именно за это Джонни полюбит эту девушку сегодня. Он любил азиатских женщин. И наложение их внешности с образом Джайро возбуждало его даже больше, чем каждый по отдельности.       Джонни думал об изменах Рине, но решил для себя, что полностью чист. Он же в мыслях сводил именно свою жену с Джайро. И получал образ такой полу-азиатской, полу-западной шлюхи, так манящей Джонни. Бордели — единственное место, где Джайро и Рина могут и должны пересечься. Джонни кончал от действительно внеземного образа, затрагивающего любовь и похоть в одной своей ипостаси.       Рыхлую нездоровую кожу проститутки Джонни сравнивал с обильной волосатостью Джайро. Он трепал ее волосы, а она хихикала и смущенно улыбалась. Она часто теребила крестик — что-то необычное для нее. Джонни провел пальцами по ее губам и надавил на затылок, раздвигая ноги. Стоя на коленях, она отсасывает ему, а Джонни вспоминает его губы. Джайро взял бы в рот лучше. Но проститутка старалась — стоит признать, за свой опыт она стоит соответствующе. Джонни не обращал на нее внимания: закрыв глаза, он ласкает себя по ключицам и груди, представляя, что Джайро тянется к нему рукой, пока сосет внизу. Член Джонни ныл от любых прикосновений. Он кончил ей на лицо, размазав всю зеленую помаду.       Ящики, толпа кривозубых матерящихся мужиков, снова списки, запах фруктов, муторное общение с партнерами. Джонни путался, вечно сбивался, отчего ему приходилось пересчитывать все заново. У него плыло в глазах, но возможность быстрее добраться до следующей точки придавало ему сил. Осталось совсем немного. А он все еще голоден. — Что сегодня в меню? — Не глядя на азиата в круглой шляпе, Джонни проходит по гостевому помещению. — Два самых спелых кислых манго, которые мы вырастили в этом году. Подаются вместе с солью, перцем или свиной стружкой — все на Ваш вкус. Станет отличной закуской к шампанскому. Ну как? Берешь? — Да, отлично. Я возьму. — Джонни протягивает ему деньги, а по пути оглядывает коридор и комнаты с приоткрытыми дверьми.       Джонни заметил, что азиатские шлюхи в основном сидят на членах белых мужчин. Судя по красным штанам и разговорам — кажется, французы. Джонни слышал, пока шел сюда, что у них тут идет война или что-то подобное, из-за чего еще возникли проблемы с поставками. Решать их Джонни будет уже потом — сейчас ему наплевать. Сейчас он только и думает о том, за что по-настоящему дерутся белые мужчины все эти годы. За секс с цветными женщинами. Если бы такие лозунги использовали в пропаганде, Джонни один из первых побежал бы на фронт.       Азиат с широкой ухмылкой выбегает вперед Джонни и открывает ему дверь, за которой Джонни видит двух девушек. Оставшись с ними наедине, он оценивает их внешность: у одной осветленные в блондинку волосы, губы накрашены в зеленый, она одета в черные перчатки, высокие сапоги (сняли с одного из солдат?) и распахнутую фиолетовую рубашку. У второй — каштановые волосы, перчатки в цветочный принт, голубая помада и темно-зеленая майка. Обе носили шляпы разных бежевых оттенков.       Они танцуют и в синхронном сплетении соединяются друг с другом. Держась за руки, они трутся об свои груди, кружатся и каждым движением поддерживают друг друга. И Джайро будто стоял посреди них. Будто танцевал он один. Его тело не могло так плавно изгибаться, он бы никогда не смог с такой легкостью поднять руки. Но те ощущения, которые Джонни испытывал от нежности этих девушек, будто исходили от Джайро. Его грубость всегда возбуждала Джонни, как изящное женское тело.       Тонкие руки ласкают его шею и залезают под одежду, где медленно ерзают по коже. Одна из них потянулась спустить с Джонни штаны. Он приятно выдохнул и прикрыл глаза. Вот бы это делал Джайро. Вот бы его мягкие сильные руки касались груди и шеи Джонни. У этих девушек аккуратные маленькие пальчики, не то, что волосатые лапы Джайро. Но их руки уже использованные, от былой женской нежности в них мало что осталось — только профессионализм и уверенность в своих действиях.       Но даже им вдвоем не хватит сил, чтобы сдавить Джонни, как это делал Джайро. Его сильная хватка доставляла столько нежности, что материнские поглаживания казались ударом. Джонни помнил каждый момент, когда Джайро дергал его к себе, зажимал, чтобы перевязать рану, или хлопал по лицу, чтобы привести в чувства. Те спутанные противоположные друг другу эмоции отравили его разум и не отпускают уже столько лет. Джонни не смог найти и близко что-то подобное. Слияние нежности и силы.       Джонни дрожал, но не от похоти — от подступающих слез. Он стискивал зубы, его глаза дергались, а сам он грузно и медленно выдыхал. Сколько стоит, чтобы Джайро коснулся его снова? Схватил за плечо, потрепал по щеке? Погладил по коже, пока растирал мазь? А чтоб провел пальцами, пока бинтовал и зашивал раны? Джонни не видел этих девушек вокруг. Не видел ни кровати с дырявой простыней, ни столик, ни цветочные украшения. Ничего не видел. Он уставился в потолок, а своей крепкой рукой ему надрачивал Джайро.       Чем больше Джонни представлял эти сцены, тем сильнее был уверен: в какой-то момент Джайро и правда согласился бы. Можно было его напоить или дождаться, пока он не нажрется таблеток. У Джонни в то время не стоял хуй, это верно. Но Джайро же мог вкрутить стальным шаром ему в пах и заставить кровь притечь? У вращения нет ничего невозможно. Джайро все смог бы. И подрочить Джонни он тоже смог бы. Джонни хрипло выл, кусая губы, он почти плакал. Он хотел большего, а жизнь больше ничего не могла предложить ему. И на своем пике он мечтал, что Джайро держит его лицо в теплых ладонях и улыбается.       Он кончил, пока одна из проституток гладила его щеки и посмеивалась. А вторая убрала руку с его члена. Джонни сидел на кровати, весь вспотевший, и тихо дышал. А в голове шум из белых пятен, и Джайро гулял в тумане, похожим на сахарную вату. Его внешность менялась по очередности на одежды, что были у этих проституток. Крепкое тело в мягких облаках.       В Японию он приезжает уставший и измотанный, но фрукты на этот раз ни при чем. Возможно, работа с Нориске поможет ему отвлечься — с ним рядом уже не выйдет даже мысленно покидать Рину, не говоря уже о сексе с другими женщинами. Джонни улыбается при встрече и тянется пожать руку, а Нориске приветствует его поклоном. Джонни тормозит, хлопая глазами, а затем посмеивается, махнув рукой. Сколько бы сюда ни ездил, а вечно он забывает про здешние порядки. — Как там моя Рина? — Первым делом спрашивает Нориске. — Скоро родится наш ребенок. — Воодушевленно заявляет Джонни. В его голосе слышится трепет и мурашки от одной мысли об этом. — Вы сможете отплыть вместе со мной, когда мы закончим? Вы должны увидеть его. — Да… Я тоже думаю об этом. Надеюсь, мы все успеем. Пойдем работать, парень.       Нориске — приятный тесть, хоть с придурью. Он веселый и вежливый, все еще любит вставить байку о своих двух пупках — не сосчитать, сколько раз Джонни ее уже слышал. Нориске показывает свой пупок чаще, чем, наверное, поклоняется в приветствии. Работать с ним легко: пусть дедуле уже не мало лет, но он все еще полон сил и стремления развить свое семейное дело. Чувствуется в нем дух одного из финалистов гонки.       Вообще Джонни с Нориске часто обсуждали гонку. Джонни хотел побольше узнать, через что тестю пришлось пойти и как у него вышло в конце оказаться среди первых. Нориске рассказывал, что подружился с Бабой Ягой и он сильно сожалел, что его лошадь поранилась в самом конце. Да и по его рассказам Россия показалась ему приятной страной. Баба Яга помогал ему пережить заморозки и отогревал водкой.       В работе Джонни не заморачивался — ему не до того. Здесь он мог уже скинуть с себя ответственность на Нориске и выполнял какую-то механическую и физическую работу. Чего Нориске тяжести таскать — уже возраст не тот, как бы он ни пытался доказать обратное. И так обычно Джонни занимался не кафе, а Нориске отводил его к корпусу кавалеристов, где Джонни обучал их верховой езде. В этот раз ни сил, ни времени у Джонни не осталось. Все его мысли заняты одним: поскорее оказаться дома и увидеть Рину. Как же он соскучился. Он сильно переживал, что Рина уже родит, а он даже не увидит первые секунды жизни своего малыша. Пусть и по его расчетам он должен успевать, но опасения не отпускали его. Джонни считал дни, когда он снова встретится со своей любимой.       Нориске остался доволен их работой, потому позволил себе отправиться в Америку. В порту их никто не встречает — никто и не знал, когда они прибудут. Джонни никого не предупреждал и не писал писем, но так даже лучше: он хотел всех удивить своим неожиданным появлением. Дома Рина занималась в саду, а собака крутилась вокруг ее ног. Бросив сумки, Джонни остановился и любовался своей женой. Рина обернулась на лай пса и посмотрела в сторону, куда он побежал. К своему хозяину. Она счастливо улыбнулась и, придерживая подол платья, побежала, как могла, к Джонни. — И папа здесь! — Радостно она воскликнула, поцеловав Нориске в щеку, после чего бросилась на шею к Джонни.       Прижавшись к мужу, она прикрыла глаза. Наконец-то можно расслабиться. Наконец-то он здесь. Живой. Еще и папу привез. За время его отсутствия Рина еще сильнее располнела, ее будто раздуло, а живот казался особенно огромным из-за ее маленького роста. Но в таком виде Джонни любил ее как никогда. Такой трепет и поток тепла объял его, которые он не испытывал даже во время начальной влюбленности. Все большее обожание вызывал в нем вид любимой беременной женщины. Идеальная женственная форма. Она сводила Джонни с ума. Он положил руку ей на живот и готов был расплакаться от одного осознания, что там зарождается жизнь — его продолжение. — Уже совсем скоро… — Шепчет Рина ему на ухо и целует в щеку.       Совсем скоро. И чем сильнее близился день, который изменит жизнь Джонни навсегда, тем все чаще он дрожал от страха и стискивал зубы от подступающих слез. Тревога заняла всю его голову, не оставив места даже для мыслей о ребенке. И Джонни не в состоянии объясниться перед самим собой: настолько ужас сковал его, что он через силу разжимал пальцы. Его трясло, тошнило, а на языке держался вечный привкус горечи. Он все чаще вспоминал Джайро — психика добивала его только сильнее в каких-то странных попытках защититься. В один момент кошмары так замучили его, что он выбежал из дома и свалился на траву. Джонни кричал и плакал. Прямо как в тот самый день. Когда он потерял Джайро. Он так же стоял на коленях и отчаянно смотрел в небо.       Я так скучаю по тебе. Я так хочу, что бы ты снова был рядом. Так хочу, что бы ты посмотрел на меня. Что бы ты увидел, каким я стал. Я все это время хотел, что бы ты увидел мою жену. Что бы ты был на нашей свадьбе. Я так хотел, что бы ты увидел нашего ребенка… Что бы ты сказал? Ты бы одобрил мой выбор? Я хотел, что бы ты похвалил меня за все, чего я добился. Что бы хоть один ебаный раз ты сказал мне: «Я горжусь тобой, ты молодец».       Я хотел, что бы ты признал меня. Я мечтал превзойти тебя. И добился этого в итоге. А ты, ебаный мудила, сдох и даже не увидел этого. С самого начала ты раздражал меня и я тебе завидовал. Ты был таким красивым и еще выгоднее смотрелся на фоне меня, больного бледного инвалида. Меня еще как-то поддерживала былая слава и успехи на гонке, я тоже получал внимание и мной интересовались, на меня даже ставили чаще, чем на тебя. Но все мы понимаем, кого из нас выбрали бы женщины.       Ты ничего не понимал в женщинах, кроме своих тупорылых мужских предрассудков и презрения из-за девушек, которые тебя не любили. Ты вел себя, как полный мудак. Но большего от тебя они и не требовали — твоей красоты было достаточно, чтобы увести какую-нибудь дуру в номер. А я тратил деньги и корчился от злобы, не мог расслабиться, потому что все это время думал о тебе и как легко тебе все дается.       Я ненавидел тебя. Я хотел тебя задавить, унизить и убить, как личность. Я хотел изнасиловать тебя — и физически, и морально. Чтобы уничтожить тебя, как мужчину. Меня раздражали твои дешевые выебоны и тупое самодовольство — что ты из себя строил? Меня раздражала твоя дебильная улыбка во всю рожу. Я хотел выбить тебе все передние зубы, лишь бы ты перестал. Меня раздражал твой глупый смех: почему ты смеялся, когда у меня все было так хуево? Я спрашивал тебя о прошлом, чтобы найти твое слабое место. И когда нашел — я давил на него со всей силой. Я предал наши уговоры, чтобы причинить тебе боль. Я заставил тебя сомневаться в себе. Теперь ты ходил с опущенной головой и ужатыми плечами. Ты все реже улыбался. Ты уже почти не смеялся. На тебя больше не смотрели с прежним вожделением — да тебя и самого перестала интересовать ебля. Хотя тебя все еще рвались по-матерински пожалеть, ведь ты все еще очень красивый.       К концу гонки ты был так подавлен, что сомневался в собственной мужественности. Ты подчинился мне. Ты уступил мне в мужественности. А мне так нравилось делать тебе больно. Во всех наших ссорах ты всегда винил себя — я этим пользовался. Я не понимал одного: почему? Почему ты все еще возишься со мной? Ты мне был нужен для конкретной цели: помочь встать на ноги. Чего ты от меня хотел? Я долго думал: неужели ты и правда не понимал, что я издевался над тобой? Что во всем был виноват я? Я заставил тебя ненавидеть Диего, потому что я его ненавидел. И ты даже не понял, что это я заставил тебя комплексовать и разочаровываться в сравнении с ним. А может, тебе наоборот это нравилось? Ты скалил зубы от отчаяния, что все больше зарождалось в тебе на протяжении гонки. И чем печальнее становились твои мутные глаза, чем ближе к полному отчаянью ты подступал, тем сильнее я привязывался к тебе.       Ты хотел любви. Ты так хотел, чтобы хоть кто-нибудь полюбил тебя. Но тебе не повезло нарваться на меня. Я бы никогда не воплотил твою мечту. Я не люблю тебя. И никогда бы не полюбил. Я бы никогда не умер за тебя, и ты это знаешь. Я бы продал тебя за целый труп — и об этом ты тоже знаешь. Я люблю Рину. Действительно люблю. Я все сделаю ради нее. Я умру за нее и нашего ребенка.       Она совершенна, и я люблю ее всем сердцем. Но единственный недостаток в наших отношениях — она меня совсем не возбуждала. Я вижу ее настолько светлой, чистой и хрупкой, что мне совершенно не хочется очернять ее образ своими грязными мыслями. Я настолько окрылен любовью, что мне не хочется заниматься с ней сексом. Что удивительно — секс для меня всегда был одним из главных факторов в отношениях. Но Рина изменила все. Она, подобно самой Святой Мадонне, подарила мне материнскую любовь и защиту. Но исключила похоть.       Много лет мы пытались решить эту проблему. Я не давал ей брать в рот: мне противна одна мысль, что потом я буду целовать ее в губы или она прижмет к щеке нашего ребенка. Однажды она попыталась, но у меня не встал. Рина очень переживала, думала, что проблема в ней и вечно искала какие-то изъяны в своей внешности. И я сомневался в себе, пока не понял. Думал, что у меня начались какие-то проблемы из-за бывшей травмы — но нет, я трахнул какую-то девку в пабе и все прошло, как надо. Я трахался с кем попало и в море. Лишь с Риной у меня не получалось. Тогда я вспомнил тебя.       Мы занимались сексом с Риной, а я представлял, что трахаю тебя. Я представлял, как ты забрасываешь на меня свои ноги, а я сжимаю твои твердые ляжки. Я представлял, как ты гладишь меня везде и целуешь, но только не в губы — в губы я целуюсь только с теми, кого люблю. Я представлял, как ты делаешь мне отсос, как твои пухлые губы сжимают мой член, как втягиваются твои впалые щеки и как твои мягкие руки ласкают мои яйца. Я представлял, как лапаю тебя и кусаю, как скребу ногтями твою кожу. В моих фантазиях тебе даже не нужно было как-то шевелиться в ответ — просто молча лежи, большее показывать мне необязательно. Я хотел лишь твое тело. В один из наших с Риной разговоров, когда мы вспоминали тебя, она сказала: «Джайро не похож на того, кто мог бы одарить женщину любовью. Но, думаю, с ним был бы приятный секс». Как бы мне ни было противно слышать это от нее, она права. Ты не тот, кого любят. Ты тот, кого трахают. Никто бы не полюбил тебя.       Меня тошнило от стыда, что я вечно представлял тебя во время близости с Риной. Я еще так грубо и резко обращался с ней в эти моменты и совсем не заботился о ее комфорте, хотя это моя обязанность, как мужа. Но с тобой я забывался и снова становился тем уебком, который думает только о себе. Я пытался перестать, но тогда у меня совсем не вставал. У меня встал на Рину по-настоящему только в тот момент, когда она сказала: «Думаю, мы готовы иметь детей». Я не смогу описать, какое бурление и жар я испытал внутри себя после этих слов. Я, наверное, светился от счастья. Я так мечтал о том, что бы она стала матерью моих детей. И лишь в роли матери я захотел ее, как никого другого раньше. Это возбуждение горело даже сильнее, чем с тобой. Я больше не думал и не вспоминал о тебе, пока ласкал мою Рину.       Если бы ты был девушкой — а я часто думал об этом, ты был бы охуительной девушкой — я бы не раздумывая позвал тебя замуж. Я бы по-прежнему тебя не любил, мы бы никак не смогли ужиться в одном доме, но я бы так сладко трахал тебя. Насиловал бы тебя каждый день. И с тобой мне больше ничего и не было бы нужно. Секс с тобой восполнил бы все мои потребности. Если бы у нас родился ребенок — я бы ни на шаг тебя к нему не подпустил. Не позволил бы воспитывать его и тем более проявлять к нему какие-то чувства. Может, в таком случае я бы даже развелся с тобой и забрал бы ребенка с собой. Даже в образе женщины ты ничего не смог бы дать своим детям.       Ты стал моей похотью. Тебе и нужен был только секс. Только так ты понимал язык любви и думал, что каждая дура, которая тебе дает, любит тебя. Другого ты не знал. И как ты разочаровывался, узнав, что они все просто использовали тебя. Ты хотел любви, но я уверен — ты бы никогда ее не обрел. Что бы ты делал, если бы был жив? Нашел бы себе какую-нибудь поехавшую суку, которая бы издевалась над тобой и доводила до слез. Или, может, перестал бы врать себе и стал бы жить с мужчиной, который бы тебя бил. Ты не понимаешь по-другому. Ты был только рад, что тобой пользуются.       Я использовал тебя. Я считал тебя своей вещью. Очень дорогой, важной, красивой, но все еще вещью. Я не позволял никому ранить тебя, потому что считал своей собственностью, которую никто не имеет право отбирать. Я проявлял внимание к тебе и волновался только тогда, когда ты валялся при смерти. Я не считался с тобой. Не воспринимал твои слова. Не слушал. И лишь когда тебя забрали у меня — лишь в тот момент я понял, насколько ты для меня дорог.       Лишь в тот момент я осознал, насколько не ценил тебя. Осознал, что совсем не думал о той боли, которую ты испытывал. Я понял, что ведь ни разу не вел себя с тобой, как настоящий друг. На меня огромной волной обрушилось отчаяние и чувство пустоты, будто из меня вырвали самую важную часть души. Я слишком привык, что ты был моим придатком, с которым я мог обращаться, как хотел. И ты все равно не оставлял меня.       Лишь в тот момент я решил, что должен хоть как-то отблагодарить тебя. Я перебирал в голове все, что ты мне говорил — пытался вспомнить самые дорогие для тебя вещи. Больше всего ты хотел вернуться домой, и я готов был пойти на все, но доставить тебя на родину. Я забрал мишку, которого ты заказывал. Я никому не расскажу твое имя. Я захотел научиться смеяться, как ты. Лишь потеряв тебя, я задумался: «А чего хотел ты?». Сам того не зная, ты показал мне еще один очень важный урок. Когда я делаю что-то приятное для Рины — я думаю и о тебе. Ты научил меня этому. Научил меня думать о других и прислушиваться к чужим словам.       Я никогда не говорил тебе этого при жизни, но ты этого достоин. Прости меня, Джайро. Пожалуйста, прости меня. — Прости меня… Прости меня…       Джонни плачет, сложив руки в мольбе, и сквозь слезы всматривается в мыльное ночное небо. Где-то среди мигающих звезд Джайро смотрит на него. Не в силах напрягать позвоночник, Джонни валится на землю и упирается лбом в грязь. Может, из земли Джайро его услышит. Дрожащими пальцами Джонни рвет траву и все громче рыдает, продолжая безостановочно повторять это самое «прости». Он повторит ровно столько раз, сколько должен был сказать Джайро в лицо. И за все случаи, когда Джайро извинялся за двоих. — Джонни! Что с тобой, любимый? — Из дома выбегает испуганная Рина.       С таким животом ей очень трудно передвигаться, но она изо всех сил рвалась к Джонни, чтобы успокоить его как можно быстрее. Наклониться она уже тоже не могла — так бы обняла Джонни за плечи. Потому Рина стоит позади на него и тревожно смотрит ему в спину, как он трясется и скулит в траве. Обернувшись к Рине, Джонни ползет к ней на коленях и по пути отхаркивает сопли. Он крепко обнимает ее за ноги и прижимается щекой к животу. — Прости меня… прости… — Он поднимает голову и смотрит на Рину вытаращенными покрасневшими глазами. — Ты простишь меня? — Конечно, дорогой, но за что? Я никогда и не злилась на тебя. Ты никогда не делал мне плохо. — Она стирает пальцами его слезы и укладывает грязные волосы. — Да… Я люблю тебя… И я никогда не сделаю тебе плохо. — Джонни разрыдался еще сильнее, когда вибрации от толчков в животе коснулись его лица. — Я тоже тебя люблю. Что с тобой происходит? Я никогда тебя таким не видела… Я очень переживаю, Джонни… Хоть и старалась все это время не влезать в твои проблемы и лишний раз не трогать тебя ради малыша. Боялась, что буду волноваться только сильнее, если узнаю… — Я не знаю. Я будто схожу с ума. Мне стало так страшно, что я могу потерять тебя. С тех пор, как ты забеременела, эти мысли не отпускают меня. Я боюсь за ребенка — то, о чем я столько мечтал. Я так боюсь все это потерять. Я больше не вынесу этого. И я просил прощения у неба, чтобы я всегда был рядом с тобой. Чтобы оно позволило нам вместе растить нашего ребенка. — Тебе нужно было сказать мне раньше. Ты же никогда не стеснялся своих чувств, Джонни. А я слышала, что у многих будущих отцов так бывает — побольше своих жен волнуются. — Она улыбается перебирает пальцами его спутанные пряди. — Я тоже переживаю… Но мы готовы, Джонни. Мы справимся.       Нельзя сказать, что Джонни врал. Кошмары о прошлых потерях и навязчивые страхи периодически напоминали о себе даже без Джайро. А с ним вся эта ядреная каша смешалась в одну бешенную тревогу. Доля искренности где-то протекала в его слезах, соплях и слюнях, как и трепет о скором рождении ребенка. Но Рина действительно не должна знать. В конце их разговора он извинялся уже перед ней за все, о чем она даже не подозревает.       Утешало одно: любовь к ней перекроет и победит любое горе. Пока она рядом, Джонни успокаивался и больше не думал ни о чем. Он ровно дышал и, прикрыв глаза, крепче прижался к Рине. И он все хотел расслышать, как бьется сердечко их ребенка.       Теплый ласковый ветер приглаживал каждый листочек. Они лежат в тени дерева и смотрят, как пасутся их лошади под ясным солнцем. Неподалеку резвится собака. Джонни с опаской гладит Рину по животу — все не знает, как лучше к ней подступиться. Он дрожал над ней, как над хрустальной фигуркой, не понимая, как лучшее ее объять. Он с улыбкой смотрел на ее живот, скрытый одеждой. Рина сама дождаться не могла, когда уже родит. — А если будет девочка… Как бы ты хотел, что бы мы ее назвали? — Я бы хотел, что бы ее звали Джулия.       Как звали Джулиуса Цезаря Цеппели.