Когда это началось?

      Знаешь, а я ведь даже не могу сказать, когда это началось. Когда именно ты перестал быть вредным, задиристым мальчишкой? Когда твои слова стали серьезными, поступки — благородными, а душа — открытой?       Я помню тебя одиннадцатилетним шалопаем, который разрисовывал парты несмываемыми чернилами, вырывал страницы из библиотечных книг, опаздывал на уроки Макгонагалл и пристыженно выслушивал ее нотации.       Я помню тебя двенадцатилетним мечтателем, глаза которого зажигались при слове «небо». Квиддич, полеты, снитч — ты не переставал говорить об этом ни на минуту и радовался, как ребенок, когда родители подарили тебе метлу. Тебя взяли в команду, и ты красным метеором проносился над стадионом, ловя заслуженные аплодисменты.       Я помню тебя тринадцатилетним придурком, который заклинанием задирал девочкам юбки, прогуливал травологию, играл в бутылочку у камина поздними вечерами в компании старшекурсниц и по ночам выбирался из замка. Тогда ты впервые позвал меня в Хогсмит и впервые получил отказ. Тогда ты самоуверенно пообещал, что однажды завоюешь мое сердце. Тогда ты еще не знал, что сдержишь свое слово.       Я помню тебя четырнадцатилетним донжуаном, который заполучил внимание всей женской половины школы и не стеснялся этим пользоваться. Я видела засосы под воротником твоей рубашки, видела, как ты зажимал девчонок в темных коридорах замка, как приходил в гостиную после отбоя. На моих глазах ты впервые попробовал огневиски, когда наша команда завоевала кубок по квиддичу; ты был счастлив в этот день, ты танцевал на столе, укутанный в знамя факультета, и громче всех кричал: «За Гриффиндор!»       Я помню тебя пятнадцатилетним раздолбаем, который прогуливал занятия по подготовке к экзаменам, рвал цветы в теплицах профессора Спраут, курил в туалете на пару с Блэком и бесконечно задирал слизеринцев. В ноябре ты пытался поцеловать меня в Большом зале на глазах всей школы и впервые получил пощечину. Позднее я узнала, что ты проиграл это желание в карты, и не разговаривала с тобой две недели. Профессор Спраут узнала, кто рвал ее цветы, и наказала тебя отработками на целый месяц. Ты никогда не узнаешь, что именно я рассказала ей об этом.       Я помню тебя шестнадцатилетним ребенком, по которому внезапно ударил жестокий, коварный мир. Я видела, как ты вернулся с похорон родителей мертвецки бледный, у тебя были красные глаза и искусанные губы. Рядом шел Блэк, такой же потерянный и уставший. Ты бросил на меня короткий взгляд, прежде чем подняться в спальню, и в этом взгляде я не увидела прежних искр. В твоих глазах умирали звезды и рушились города.       Я знаю тебя семнадцатилетним юношей, который обнимает и целует меня при встрече, прижимает к себе в минуты тоски и страха, кутает в свои толстовки и куртки, приносит горячий чай, когда я болею, и отдает всего себя, всю свою любовь и заботу.       Сейчас ты спишь рядом, прижимая меня к себе, как самое дорогое сокровище. Твои волосы растрепаны, лицо расслаблено, ты безупречно красив и молод. Со мной ты беспечно искренний, открытый и настоящий.       Я не помню, когда это началось. Когда ты стал настолько близок, что в груди разливается приятное тепло от одного только твоего взгляда в мою строну? Когда твои касания стали единственными, что теперь имеют значение?       Скажи, когда я полюбила тебя всем сердцем и всей душой?       Скажи, был ли у меня шанс не влюбиться?