Сны, арийский кусок мяса, насилие

      Это было раннее утро, слабое зимнее солнце сияло в окне, мягко приземляясь на плечи Фюрера. Темные каштановые волосы слегка сияют на тусклом свете ламп и лучей, а серые глаза закрыты, прячась прочь от холодного и совсем не доброго утра. Пенсне уже давно лежало на столе, порой ярко сверкая от солнца. Гиммлер устало держится за голову, медленно сдаваясь в оковы приятной дремоты. Он не спал всю ночь. Сон никак не приходил и Фюрер решил, что изучение научной литературы будет важнее сна.       Но, Гиммлер разумеется начал жалеть об этом, как только пришло время работы. Идеально выглаженная чёрная униформа, багровая повязка с коловратом, всё было идеально подготовленно для образа благородного лидера, а не сонного старика.       Гиммлер быстро провалился в сон, сдавшись. И кажется, всё в порядке, но кто бы знал, что это перерастёт в кошмар. Сначала все было нормально.       ***       Гиммлер как обычно сидит в своем кабинете. Это вечер, но здесь всегда было тепло, даже в самые холодные дни. Окна закрыты черными шторами с красивыми, яркими багровыми завитками и чудесными узорами. Гиммлер удобно сидит в своем кресле и крутит ручку в руках. Его ноги закинуты на стол, будто бы это не вежливый и тактичный фюрер, а ничтожный, невоспитанный грубиян.       Гиммлер поднимает взгляд с ухмылкой, в глазах сверкает хищный блеск. Перед ним сидит лучшее творение, чудесное существо, совершенный человек. Идеальный, такой, какой он нужен Гиммлеру. Бледная кожа, потухший взгляд голубых глаз, полных страха и того, что Гиммлер толкует как почтение. Бледное грустное лицо украшали яркие синяки, словно метки, знаки того, что пути назад нет, теперь эта несчастная душа принадлежит Гиммлеру. Милый ариец, чудесный компаньон, дорогой оберстгруппенфюрер, у него было много имён, но он всегда оставался Рейнхардом Гейдрихом. Ранее смелый, сдержанный и стойкий мясник потерял хватку, превратившись в тихого, подавленного, чрезмерно нервного и пугливого послушного слугу. Вздрагивает от каждого прикосновения, избегает контакта с людьми, часами сидя в своем кабинете, отрешённый и самое главное — сдавшийся Гиммлеру. Каждое касание жжёт как огонь, сердце болит, хочется спрятаться, убежать. Так больно, так больно, кажется сердце сейчас разорвется, вспоминая горький опыт. Гиммлер знал как больно было Гейдриху. И с каждым днем он только набирал обороты, доводя своего подчиненнного до пика, раскачивая эмоциональные качели сильнее, сильнее, выше и выше.       Гиммлеру это нравилось. Ему это очень-очень нравилось. Он знал, что Рейнхард ничего не может сделать, упиваясь своей властью, с каждым разом заходя дальше и дальше. Видя, как Гейдрих захлёбывается слезами, умоляя остановиться, не трогать его, не вредить ему, Гиммлер чувствовал неописуемое удовольствие. Будто бы оргазм, но намного сильнее, интенсивнее и чем дольше это продолжалось, тем ярче становились все эти чувства, власть, садисткое удовольствие смешивались в сумасшедший коктель, создавая извращённое, грешное но столь насыщенное наслаждение. Гиммлер терялся в бушующих эмоциях, возможно он получал и сексуальное удовлетворение тоже, он бы не удивился. Ведь так сладко, так хорошо, видеть как это напыщенный слуга послушно умоляет, а может быть делает ему минет, что угодно, главное чтобы это был именно он, именно такой. Сдавшийся, отчаявшийся, прекрасный, чудесный ариец. Он ничего не может сделать, не может сбежать, но может умолять и это главное. Каждый крик, плач и стон наполняет всё тело пульсирующим наслаждением, по спине подбегают мурашки.       Разве Гиммлер мог устоять перед этим? Не мог. И каждый раз, доводя Рейнхарда до слез и панических атак, он вновь заключал его в объятия, утешая, зная, что завтра все повторится снова и что завтра, Гейдрих придет к нему. Ведь у него нет выбора, лишь подчиниться и утешать себя слабыми, жалкими надеждами. То что нужно.       Гейдрих винил себя. Он сам виноват, что милосердный Фюрер запретил ему видится с семьёй. В тоже время, Рейнхард постоянно метался между осознанием и бредом, всегда послушно бросаясь Гиммлеру в объятия, потом, разумеется, тихо размышляя о том, сколько он ещё протянет. Не долго.       Ради Германии. Ради Лины и детей. Но нужен ли он Лине, такой грязный, использованный как последняя шлюха и груша для битья? Рейнхард винил себя, опять же.       Он сам виноват, что спровоцировал Гиммлера. Сам виноват, что пошёл за ним. Но те особенно болезненные вечера в компании с Гиммлером, когда Гейдрих, как это называет Гиммлер, «демонстрирует свою преданность», Рейнхард думает лишь об одном. Он этого не хотел. Рейнхард боялся. Он уже пытался сопротивляться, очевидно это кончилось плохо. Гиммлер пригрозил, что семья Гейдриха пострадает. И в этом буйном океане страданий, он держался только ради них. Надежда еще не умерла в его железном сердце. Но надолго ли? Холодный взгляд, сквозь сверкающие линзы пенсне был устремлён на Гейдриха. Взгляд прошёл по заметным, темным засосам на белоснежной шее, синяки и укусы сияли на бледной коже. Гиммлер знал, как больно было Гейдриху. И поэтому, шея была главной мишенью. Гиммлер наконец отвел взгляд, на секунду. Он спустил ноги на пол и выпрямился.       — Мой милый ариец, ты очень поникший сегодня. Что случилось? Гиммлер сказал с властной, злорадной улыбкой. Издевается. И получает массу удовольствия. Гейдрих такой беззащитный, слабый, ничтожный, а Гиммлер такой сильный, могущественный.       — Иди ко мне. — Гиммлер сказал тихо, жестом подзывая Гейдриха к себе, как собачку.       Рейнхард молча встал со своего стула и подошёл к Гиммлеру, вставая справа. Он положил одну руку на стол, мягко опираясь на стол и наклоняясь немного ближе к Гиммлеру.       Гейдрих каждый раз тихо надеется на простые объятия, может быть обычная беседа. Но нет, ему не везёт. Это всегда заканчивается либо избиением, либо изнасилованием. Рейнхард привык. Привык к боли, страданиям и мучениям. Но легче не становится. Тупая боль просто продолжает расти, Рейнхард едва замечает, но всё же понимает, что медленно сходит с ума. Он не хочет сдаваться. Он будет молиться за свою свободу, за свободу немецкого народа, за свободу своей семьи. И будет молиться за Гиммлера, надеясь, что эта грешная душа одумается, и страдания прекратятся. Рейнхард много времени проводит один. Ему нравится гулять рано утром встречать прекрасный рассвет. Один, совсем один, в безопасности, ему никто не навредит. Он часто думает о том, что неплохо было бы быть никем. Не существовать вовсе. Он не хочет умирать, но и жить этой жизнью, нет, он не выдерживает. Сорвётся ли он — лишь вопрос времени.       Сможет ли семья и его ценности удержать его в этом мире? Гейдрих сомневается. Он давно сомневается. Сомневается в нацистких идеалах, сомневается в себе, сомневается в человечестве. Рейнхард много думал, времени было предостаточно. И невольно пришел к мысли о том, стоит ли этого того? Стоит ли евгеника всего этого, стоит ли всего этого холокост, страдания тех, кто по его мнению не является людьми. Рейнхард пытался привести Германию к идеалу вместе с Гиммлером, он последовал за ним, считая, что именно под руководством решительного и мудрого Рейхсфюрера, Германия будет процветать и ни один немец не будет страдать. Рейнхард немец, так почему же он, по словам Гиммлера, должен мучиться? Словно еврей или славянин, которых пытают немецкие «учёные» в концлагерях. Все что Рейнхард сделал обратилось против него.       Гиммлер кладёт руку на бедро Рейнхарда и нежно поглаживает. Вот она, арийская плоть, превосходный кусок мяса, который не смеет сопротивляться. Гиммлер грубо сжимает, обхватывая бедро рукой, скользя по брюкам, к паху. Он на секунду поднимает взгляд и смотрит на лицо Рейнхарда. Он хочет, чтобы он почувствовал себя ужасно, так плохо насколько это возможно.       Рейнхард тихо опустил голову и закрыл глаза, позволяя слёзам стекать по щекам. Он не хочет, чтобы Гиммлер трогал его так. Он вообще не хочет, чтобы кто-то трогал его. Гейдрих судорожно вздыхает, вытирая слёзы свободной рукой. Нет сил, терпения тоже. Он много думал, планировал, мечтал о том, что когда нибудь вонзит свой почётный кинжал Гиммлеру прямо в сердце. Разрывая, разрезая, убивая, но даже это не причинит Фюреру столько боли, сколько он причинил Гейдриху.       В разуме Гейдриха что-то щёлкнуло. Почему бы и нет?       Гиммлер судорожно вздохнул, когда длинные, худые пальцы сомкнулись на его шее и начали медленно сжимать. Он был сильно сбит с толку. Холодная чёрная перчатка тёрлась вокруг изнеженной шеи, сужая шансы на жизнь с каждой секундой. Как же так? Рейнхард не мог. Он был достаточно подавлен, чтобы полностью подчиняться Гиммлеру и не сметь даже пальцем его коснуться. Гиммлер не придумал никого плана на подобную ситуацию. Его ошибка. Но… Может быть это просто больная шутка со стороны его милого арийца? Всего лишь дразнится и всё, верно? Ведь негоже хорошему и послушному слуге, его правой руке атаковать своего хозяина!       Рейнхард молча наслаждался чувством правосудия и мести. Теперь он здесь главный. Теперь Гиммлер боится его, а не наоборот. Рейнхард медленно сжал шею Гиммлера. Гиммлер всё ещё слишком в шоке, чтобы сопротивляться. Рейнхард пользуется моментом. Он резко прижимает Гиммлера у столу, заламывая ему руки за спину и сжимает его запястья до боли и синяков. Гиммлер наконец опомнился и начал ёрзать, в ужасе и панике. Сердце забилось быстро, охотник стал добычей.       — Что ты творишь, жалкое ничтожество?! Как ты смеешь, неблагодарный ублюдок…       Рейнхард ударил голову фюрера об стол. Он закричал. Пусть кричит. Слова больше не сработают и теперь, Гейдрих оторвётся по полной. Он ещё ударил его об стол, затем ещё раз. Гиммлер корчился, ёрзал и дёргался. Страх наполнял всё тело, ведь он знал, что схватив добычу, Гейдрих не отпустит. Он обречен. Гиммлер понимает, что Гейдрих мстит. И он все же никогла не думал, что Рейнхард способен на такое. И не думал, какие страдания он на самом деле причинил Гейдриху. Ведь Рейнхард сильный. Он вытерпит, он выдержит.       Рейнхард взял Гиммлера за локоть, согнул руку в удобном положении. Резкий удар, громкий крик и неестественно согнутая рука. Хрупкий, слабый фюрер побеждён сильным и могущественным слугой.       Гиммлер умолял о пощаде, клялся, что не навредит Гейдриху. Но ничто не остановило кинжал на пути к самому сердцу ненавистного чудовища. От невыносимой боли в глазах Гиммлера начало темнеть. Нет… Разве великий Фюрер может умереть от руки этого ничтожного слуги? Нет, Гиммлер не готов, он не хочет. А как же Германия? Все его недостигнутые мечты? Но вот и конец, его грандиозное выступление на этой гнилой, но столь яркой сцене окончено. И он не успеет поклониться перед уходом со сцены.       ***       Гиммлер проснулся, лежа на полу, упав со стула. Солнце уже давно встало, рабочий день начался. Что ж, он облажался. Гиммлер тихо выругался себе под нос, встал с кресла, оттряхивая китель. Он надел пенсне обратно, оглядываясь. Он один, разумеется.       — Какой ужасный сон. — Подумал Гиммлер. В другом кабинете и здании тоже проснулись. Рейнхард долго задумчиво глядел на портрет Фюрера на стене. Он затем опустил взгляд, потирая шею.       — Какой прекрасный сон. — Подумал Гейдрих.