танцуй

тата выгибается дугой, а глаза закатываются от эктаза происходящего. гул голосов и шум музыки заполняют всё пространство вокруг неё, позволяя чувствовать эту жизнь полной грудью. рот открывается в безмолвном крике, а руки по заученной траектории то поднимаются, то опускаются. голые ступни, постукивая, перемещаются по влажной земле, оставляя заметные следы того, что она вообще здесь была. отсветы костра играются в огненном полотне её волос. девушка, перемещаясь с пятки на носок, три раза оборачивается вокруг себя и, останавливаясь, поднимает обе руки в ночное небо, задирая голову. смотреть в восточную сторону деревни ей не хотелось; туда, где на капище не засыхает кровь, туда, где живет он. бродит молчаливым призраком, сливаясь с вековыми дубами, обходит каждую избу в деревне, словно зверь что-то вынюхивая и ища, и скрывается под черепом быка. но она его не боялась. точнее старательно делала вид, каждый раз взгляд отводя, когда он появлялся в поле её зрения. жрец был выше её на головы две уж точно, шире раза в три, а кулак был больше её черепушки. выглядел он действительно устрашающе. а тата привыкла смотреть своему страху в лицо, поэтому под конец празднества, когда большая часть народа была опьянена, а другой не было дело до остальных, она побрела в сторону того, кто прятался в тени деревьев. — я могу тебе чем-то помочь? — гулко звучит заданный вопрос из-под маски, когда рыжеволосой остается сделать около пяти шагов в его сторону. — я хочу танцевать. — натянутая улыбка появляется на её лице. сама понимает, что ничего из того, что она делает не является правильным. начиная с улыбки и заканчивая этим разговором. — танцуй. тата выставляет одну ногу вперед, открывая взору жреца молочно-белую кожу, и приподнимает руку вверх. музыка давно стихла, слышится только разгоряченный вязкий смех вдалеке, обещавший интересное продолжение ночи, и звуки леса, но её это совершенно не беспокоит. ничего в своей жизни она не умела делать так хорошо, как танцевать. отдавалась до конца, до последней капли, стекавшей по виску, до рвано поднимающейся груди и раскрасневшимся щекам, до жаркого клубка внизу живота. девушка наблюдает за своим зрителем лениво, незаинтересованно поглядывая, когда в очередной раз делает обороты вокруг своей оси. а вот он смотрит внимательно. цепляясь за каждую мелочь. за вихрь огненно-рыжих волос, освещавших пространство вокруг. за поднимающейся рубахой, открывавшей вид на многое, что должно было быть скрыто незамужней девицей шестнадцати лет. за лихой огонек в глазах, что мажет вязко по его фигуре. возбужденно правильно что ли. останавливается тата неожиданно, просто твердо поставив ногу и еле удержав равновесие. дышит она быстро. отрывисто. немного сгорбившись, чтобы опереться руками о собственные ноги. последние звуки людей теряются между домами, оставляя ночь в своем блаженном одиночестве. и оставляя жреца с девушкой совершенно одних. — замерзнешь, — коротко констатирует он факт и снимает с плеч свою вотолу, подходит ближе к разомлевшей и накидывает на неё, сжимая её плечи и к себе прижимая. — а ты согрей, — бросает она вызов. уверенно. четко. как будто знает о чем говорит. по глазам её голубым такого не скажешь. догадывается, но до конца не понимает. хорохориться пытается, сама на него поглядывает, глаза его пытаясь найти и заглянуть в них. убедить. — не пожалеешь? — не пожалею, — уже более уверенно отвечает, словно понимать начинает, что ей почти удалось, что он уже вот — в ее руках, уже даже не трепещится. желание женщины — закон. добираются они до его хижины за пару минут, даже по сторонам не озираясь, им совершенно не страшно попасться, будто им все равно на всех остальных, кто сейчас находился в деревне и за её пределами. никого, кроме них, не существовало во всем белом свете. раздевает он её спешно, укладывает на собственную постель быстро, не мешкаясь, а сам остается в полном обмундировании. кофейные соски призывно стоят; и он не может удержаться от того, чтобы смять девичью грудь и пропустить между пальцами камешек соска. в одежде ему было уже тесно, поэтому отрывается он от неё резко и неожиданно, а тата хнычет, когда теряет теплоту его тела, и тянется руками к его крепкому стану. маска летит куда-то в сторону, тесемки рубашки развязываются нетерпеливо, пока губами он ласкает влажную шею. чужие руки зарываются в короткие темные волосы и прижимают ближе. — вот так, — шепчет она, когда мужчина попеременно посасывает сначала то одну грудь, то другую, а пальцы находят влажный от соков вход и в неё проникает пока что только один палец. она была узкой и горячей. а ещё тата была рыжей. пальцы совершают ритмичные движения, вкручиваются, имитируют член и разводят шелковистые стенки, пока девушка мечется на постели, раздвигая ноги всё шире и шире. глаза закатываются, а стон слетает с влажных обкусанных губ. рыжеволосая, млея, убирает с влажной спины волосы, когда её сначала заставляют сесть, а потом уже лечь на живот, оттопырив задницу. в этот раз это были совершенно не пальцы. и тата танцевала.