Бог любит грешников

Здесь были все. Хотя нет — просто большинство. Некоторые пока что не дошли ещё. Возможно, это было хорошо. Возможно, плохо. Здесь было всё — на самом деле нет, что-то ещё лежало за мутью, за туманом, налегавшим на эту вечность лишь с одной стороны. Но её было не пройти, и нужно было довольствоваться тем, что уже накопилось здесь за всё пред идущее. А того было много. Здесь не было Микасы, которая, однако, сквозь какую-то мутную пелену извинялась перед ним за то, что он постоянно теперь чувствует — только руками — вечный шрам на шее, от которого во всём теле невесомость разливается. Но её здесь всё же не было, даже если она оставила на его губах прощальный поцелуй и удержала его под деревом. Здесь не было Армина, а ведь когда-то они все втроём, вместе, хотели поступить в разведкорпус. А до этого, ещё раньше, Армин рассказывал ему об огненных лентах в небе, горящей земле и белых холодных пустынях, и о море, колоссальном солёном озере. Здесь это всё было, и они — вместе с Микасой, всегда следовавшей за ним — могли бы отправиться в такое путешествие во внешний мир, где это тоже было. Только время для чего-то подобного уже слишком позднее. Да и море они уж увидели. Тоже давно-предавно. Когда он почти дошёл сюда. Однако здесь была мама, которая целовала отца в висок при каждой встрече с ним. Гриша просил у него прощения за то, что всё так вышло, а мама совсем не обижалась на то, что иногда она словно ног не чувствует. Не злилась она и на Ханнеса, который испугался чего-то непонятного, плохого, из-за которого у мамы ноги отнимались временами, но и этот недуг же быстро проходил, чтобы вообще обращать на него внимание, как и его собственная шея, напоминавшая о себе только тогда, когда он ходил без дела по этому огромному городку и видел — вспоминал — то, что уже прожил когда-то, ловя странное и страшное чувство, а ещё — что однажды всё повторится. Но ничего никогда не повторялось, и колоссальный город всех времён всё оставался мирным местом. Ханнес, к слову, тоже не винил его за то, что он так и не смог обратиться когда-то, что у него теперь голова постоянно раскалывается из-за извечной боли в этом чудном месте без войн и конфликтов, месте покоя. Он был, а с ним были и прочие солдаты гарнизона, с которыми можно было выпить в тишине и спокойствии, смотря на закаты над бесконечными закоулками с высокой стены, которую никто никогда не строил и которую не нужно было никому ломать. Она уж точно всегда была тут, выходя из дымки — хотя на самой границе с ней уже заканчивалась, там что-то иное, новое, казалось, шло. Когда он, Эрен, только появился здесь, поодаль от отца стояла женщина, и когда она улыбнулась, его пробила дрожь. Однако не мог он её винить за улыбку — зачем, если это место такое спокойное, что здесь нет смысла творить подобное зло? Пусть и хотелось тогда — особенно наброситься на самого себя. Но ни к чему было вспоминать несовершенное прошлое. Как оказалось, звали её Диной, и она оказалась милой при общении, как и все остальные люди здесь. И её не винили ни Карла, ни Ханнес — так с чего бы это делать Эрену? Тем более, есть ли за что? И, главное, имеет ли он право на это? Если он не чувствовал свою принадлежность этим лабиринтам памяти, то может ли он общаться с теми, кому здесь хорошо? Может ли существовать здесь, если не имеет права на прощение всех этих людей? Он не был таким, как они. Он стал злом со своей же собственной подачи. А ещё рядом с отцом суетилась девочка Фэй, которая когда-то очень-очень боялась собак и воды. Но папа научил её купаться, и из воды она теперь не вылазит. И вдобавок за ней присматривают его бабушка с дедушкой, её родители — они уж точно не проглядят теперь. А собаки мирно едят у неё с рук — им незачем убивать добычу беззащитных людей. Как незачем здесь убивать вообще, даже ради пищи — она, как и любые стены, чаще домов, никогда не кончалась здесь. А ещё здесь были родители Микасы, которые обрадовались тому, что об их дочери позаботились Йегеры. Был дедушка Армина, обрадовавшийся вестям о внуке, были его родители, которые сумели наконец взлететь на дирижабле, за которым так любила наблюдать милая девочка Фэй, или же раздували огнём огромные шары с корзинами, способные поднять в воздух несколько человек, чтобы подняться до самого неба и вернуться обратно, ибо незачем покидать это место — здесь куда лучше, чем где-либо ещё. Были и люди Сигансины, проживавшие счастливые, одинаковые деньки в застенках, переходивших в чистые поляны. Некоторые из них побывали мельком за стеной Роза, рассказывая другим, как там жилось до того, как они вышли на прогулку и не сумели вернуться домой, добравшись взамен до этого замечательного местечка. Также были здесь и такие молодые Томас, Ник, Мина и Милиус. И Франц с Ханной. А ещё Эндрю, он был вовсе не с ними тогда когда-то — у него голова не болела, но он говорил, что временами чувствует в ней не просто шрам — огромный рубец. Ещё здесь был Марко. На него отчего-то больно стало смотреть, вспоминая, что что-то вообще некогда произошло. Хотя сейчас Марко тоже мирно сидел с Бертольдом, общаясь и обсуждая соловьёв, так некстати распевшихся сегодняшним утром. Они, завидев Эрена, позвали его, желая поздороваться и обнять, но он не смог двинуться с места — а затем развернулся и убежал впервые в своей жизни. Он не мог понять — почему же он находится здесь, в меланхоличном царстве покоя? Кто провёл его сюда, если всё должно было завершится звёздной темнотой Путей? Неужели те были лишь путём в этот странный лабиринт? Здесь не было пока что Райнера, о котором Бертольд всё же выспросил на следующий день — не обижаться же ему на не привыкшего пока к этому месту Эрена за его поведение и за то, что тот просто смотрел однажды? Тогда ведь он это заслужил — пусть это было больно. Бертольд ещё и познакомил его со своим другом Марселем, он тоже оттуда откуда-то с большой земли, где Эрен многих довёл досюда, и Марсель спас однажды Райнера, придя сюда вместо него. Здесь не было Жана, который так изменился с их первой встречи. Который в памяти Марко остался ещё неуверенным в себе будущим лидером. Но Эрен встретил его мать, которая тут же спросила о сыне; на её столе никогда не остывал очень вкусно пахнущий омлет. Однако здесь был некогда главнокомандующий разведкорпуса Эрвин Смит, добродушно смеявшийся в компании других и ожидавший, когда же спадёт пелена тумана с других его знакомых, и они дойдут до этого поистине райского местечка. Была Ханджи, шутившая или горячо рассказывавшая о чем-то своём. Оба в один миг могли стать невероятно серьёзными, но теперь, в этом замечательном месте, подобное становилось без надобности. Ещё Ханджи познакомила его с Ильзой Лангнер, благодаря которой ей однажды удалось продвинуться в своём обожаемом исследовании, а также с девушкой, которую Ильза вовсе не винила за боли в шее — не как у него, а грубые — и её звали Сирин. А за Эрвином иногда следовал Марло, но что-то без Хитч, с которой он когда-то был дружен. Эрвина тот не винил. Никто здесь попросту не мог повесить вину ни на кого. Ещё между ними Флок мелькал, но едва ли Эрен смог бы угнаться за ним, да и не хотел он того — он не хотел больше быть ничьим дьяволом, и в этом его наверняка мог бы понять Эрвин, вот только Эрен ушёл отсюда до того, как тот смогу бы поговорить с ним. Только чтобы нарваться на других. Были здесь и Гюнтер, и Эрд, и Петра, и Оруо, которые тут же приметили Эрена и подозвали его к себе. А с ними были и остальные. Мириам и Иван Шехтеры. Жак Роммель. Джошуа Дорн. Тим Зайцев. Лив Горд. Анжела Герцман. И вообще много кто, но Эрен знал только их, потому что только их успели представить ему до того как он убежал. Они когда-то последовали за ним, чтоб выловить предателя, хотя всем цель тогда сказали иную. Они все — даже те, кто с ним не познакомился. А ещё, хотя здесь не было Леви, здесь были ранее неизвестные ему Фарлан и Изабель. Девушка тут же осведомилась о «братишке», а Фарлан хмыкнул, что совсем Леви позабыл своего друга с этой погоней за Эрвином и с прочими делами разведкорпуса. А ещё он познакомился с Мозесом Брауном и его старенькой матерью. Он никак не мог понять, кто же пригласил его в такое место, где он теперь находится? Кто пустил его в этот рай? Ведь не может такого быть, чтоб на этом пути не стояла запертая дверь, а если она была, то ключ к замку не должен был лежать на виду. Здесь не было Энни, она сумела сбежать, но это тоже когда-нибудь закончится, потому что мысль про тринадцать лет мелькнула в его голове не просто так, да и все просто обязаны найти путь сюда, если нашёл сам Эрен. Однако ему встретился мужчина со стеклянным глазом, что знал её — Валдо Рихтер, он познакомил его со своим сыном Питером. В этом месте он стал таким счастливым человеком; ни Бертольда, ни Энни, ни незнакомого пока ему Райнера, о котором мужчина только здесь услышал, он не винил. А Эрен не мог понять, почему же ему опять хочется убежать, особенно при виде людей Стохеса, махавших ему в молчаливом приветствии издалека. Здесь не было Конни — удивительно всё-таки, что его не было, большинство его знакомых всё же здесь находились, в этом саду-раю. Хотя когда-нибудь и он досюда доберётся, чтобы их кадетская компания вновь собралась вместе… Ох, время опять позднее для этого, или раннее уже? Бежать, бежать за город, в лес, в поле! И внешний мир сбегает из его взгляда в завитом вечном переулке-лабиринте. И лабиринте лишь для него самого. Ибо он оступился со своего первого пути, загнанный на один путь не только самим собой, но и самой судьбой. А о Конни спросили его земляки, жители деревни, которая когда-то называлась Рагако. А его отец, брат и сестра спросили, когда же дойдёт сюда мать семьи. А о Саше, которая здесь была, никто пока не осведомился — это она его расспросить пыталась позже. Её родителей здесь не было, и спасённой ей однажды девочки Каи тоже. И Никола тоже не был здесь, а ведь готовил он вкусно. Саша была здесь, и они с Конни были, как брат и сестра — и ей наконец-то удалось наесться. Её Эрен увидел в компании остальных, кто был в сто четвёртом кадетском корпусе — даже Бертольд неожиданно присоединился к ним, и привёл к ним Марселя, не познакомить, нет — они давно уже знакомы были, здесь, в этом бесконечном городе-мире. Тут его одёргивает инструктор Кис Шадис, говоря, что свободны уже они, кадеты, кроме парочки дурней, как Марко, но всё равно пусть все уж отдохнут, даже он, Эрен, развеются, и вообще, чего это он не идёт к друзьям? Всё же закончилось, можно не обращать внимания на звания. Можно идти. Бежать дальше! Прочь отсюда! Здесь тебе не место! Здесь были Иван, Юрген и Дитер — вот им удалось собраться вместе. А ему отчего-то не получается — нет у него здесь всех, кто прошёл с ним хотя бы начало пути. Не было почему-то и ещё одного, другого. Да и зачем, к тому же, делать это? Разве он сам не хотел остаться в одиночестве? Однажды Эрен встретил компанию Мика, Рене, Хеннинга, Нанабы и Гергера. Он знал их, точно знал — и почему-то забыл о них совсем, из головы вылетело… те ведь спасли Райнера с Бертольдом, и Конни, и Имир, и Кристу, то есть, Хисторию, до того, как они с отрядом прибыли. Хистории, Райнера и Конни здесь не было, чтобы поблагодарить их, но остальные двое — да и прочие, кто знал их — давно уже сделали это. Вот в благодарностях, в отличие от обвинений, здесь рассыпались часто, даже к нему самому — впрочем, он от таких пытался убежать. Вскоре ему и Имир встретилась — она его нашла. Со своей судьбой она была согласна — радовалась даже несколько, что Порко, брат Марселя, провёл её сюда. Разве что ей вновь Хисторию увидеть хотелось, и говорить с ней, и говорить… Были здесь и другие люди из войска Марлии, кроме Галлиардов и Бертольда. Пусть не было здесь Перевозчицы-Пик, не было детей-кандидатов Фалько и Габи (вторую Саша, по её заверениям, совсем не винила в том, что у неё сердце болит, потому что та была лишь девочкой, перед первым Эрен чувствовал вину, но не знал, что тот мог бы сказать); был здесь Кольт, которому кто-то иной должен был передать что-то вместе с тайной. Кольт вёл за руку Зофию и Удо, которые тут же кинулись расспрашивать о своих друзьях посему-то именно его — но совершенно без обвинений, хотя именно он когда-то объявился в Ребелио. А однажды Эрен мельком увидел, как Дот Пиксис уступает место Дариусу Закклаю, чтобы тот сыграл в шахматы с Тео Магатом. И ещё здесь, напоминая о том другом, в даль полей смотрел Том Ксавьер. Тайберов Эрен тоже заметил. Лара и Вилли при виде Эрена посмеялись только, да отошли дальше другим детям рассказывать истории. А потом встретилось ему обширное семейство Райссов — и Фрицев — которое тоже мирно проводило время. А Гриша проходил иногда мимо них, и те махали ему рукой, особенно дети — те подружились с приветливым доктором. Только Ури мог вздохнуть порою, но верный друг Кенни Аккерман, дядя Леви, скучать ему не давал. Только Имир — другой, как тот, кого он ещё не встретил — не было среди них. Отчего-то теперь бывшая хозяйка Путей не объявилась здесь. И отчего-то только ему одному не было здесь покоя. А всем остальным, как ни спроси, всегда было хорошо, всё им было в радость. Всем, кроме его — Эрена, нового дьявола и грешника. А были здесь люди. Неважно, кем они были — марлийцами, эльдийцами или ещё кем. Были здесь люди. И очень многие попали сюда из-за него, что он осознаёт, будто видя своими глазами с высоты птичьего полёта фигуру своего Прародителя, возвышающуюся над тушами алых колоссов. И тогда Эрен пускается в бег. Он бежит, видя других людей — миллиарды других душ из других времён, прежних, древних. Здесь были все — почти все, кроме тех, кто ещё не добрался досюда умер. Он пускается в бег, и со временем город сменяется крошечными поселениями бывших охотников. Саваннами, лугами, лесами, полями, на которых иногда, раз в вечность, деревья меняются на совершенно неведомые ему, которых он и не видел никогда — только, может, мельком, окаменелыми. И звери здесь меняются вместе с ними — вот они ещё млекопитающие, а вот стоят на двух лапах горизонтально, охотясь на не менее странную рогатую или чуть более простую добычу. И почти колоссальных размеров травоядные чудища тоже начинают бродить здесь. А птицы поют уже, возвещая о скорых переменах, если бы он развернулся назад. Он пускается в бег, и сотни вечностей и смен зверей и леса спустя (на то он едва обращал своей внимание — вот если уж он когда-нибудь задумает вернуться, то тогда уж точно посмотрит всё-всё) ему приходится остановиться: он у берега моря. Он снова добрался до моря, и спустя столько времени это стало для Эрена чудом. Только растут на берегу странные такие растения, не похожие больше ни на что, тянутся вверх, к небу, и между ними ещё едва замечаемые мхи… а ещё странные, похожие на раков создания, уходящие под воду. И Эрен всё же пускается в бег дальше, немного погодя. Он пускается в бег, и бежит теперь по воде, и не валится в неё — она ведь ровная, поверхность её. Совсем ветра нет. Только от его бега, может, и разрывается впервые здесь воздушная гладь. Потому что здесь уже никого не было. Потому что вот, виднеется здесь вдали остров, на котором точно есть дверь, чтоб выдворить его отсюда. Он не мог находиться в этой любви, не мог! Всё здесь было — любовь, и все здесь были в ней, в этой любви. А Эрена им любить было не за что, и всё равно любили и его тоже. Это был рай, самый настоящий, и ему здесь было не место. Ведь разве место таким как он в раю? Но двери куда-то к вечным мукам не было, была река, что привела его к одному-единственному дереву. А там был он — последний, кого он не видел, хотя должен был. Победа. Зик. Сын Гриши Йегера. Его единокровный брат, которого он, получается, предал когда-то пустотой во взоре зелёных глаз. Зик с заботой, без слов протягивает ему странный плод. Он продолжает сидеть под этим деревом, а Эрен поднимает голову. Дерево плодоносит — протяни руку, и сорви плод. Вот только там ещё ходит обезьянка, странная такая, намеревалась плод этот у него выхватить, да только затем уже передумала. Эрен берёт плод, крутит его в руках. Обходит дерево по кругу, чтобы вновь вернуться к Зику, а на обратной стороне — Имир Фриц. Та, из-за кого всё началось, и тот, из-за кого всё закончилось, сидели по разные стороны дерева. — Поешь, Эрен. Голодный, наверное. Мы называли это «манго». А так без разницы уже, какое у дерева название. И он действительно замечает, что желудок его словно к позвоночнику прилип. Краем глаза успевает заметить едва видный росток второго дерева слева и ряд иссохших стволов справа перед тем, как сдавить плод в руках — на ощупь манго было очень мягким, и пальцы его с лёгкостью погрузились в его мякоть словно зубы в плоть, и сок стекает по ним. Мартышка корчит рожу, издаёт несколько пронзительных визгов, напоминающих смех, пока с другой стороны дерева на неё не шикает Имир. А Зик смотрит на него и ничего не ждёт. Смотрит, как Эрен слизывает каплю сока с руки, пробуя вкус, а затем вгрызается зубами и пачкаясь, будто дикарь какой. Зик даже слышит, как стучат зубы Эрена об оболочку крупного мангового семени, на котором, казалось ему, оставалось чуть-чуть недозрелой мякоти. Зик смотрит на одно, а видит другое. Смотрит он на желание изголодавшегося Эрена не оставить от фрукта совершенно ничего, что он облизывает и пытается раскусить оболочку остатков плода. Видит он вовсе не сладкий фрукт, от чего горит, и горит, и горит, но лишь изнутри. Всё совсем как в жизни с ним было. У Эрена получается раскусить оболочку, и он принимается за то, что было внутри. И, завершив, облизывает руки. — Умылся бы, а? Но Эрен не слушает. Присаживается только рядом, и зачем-то приобнимает, голову кладёт на плечо. — Будет ли кто-нибудь меня искать? Зик некоторое время молчит, и только потом отвечает. — Ну разумеется. Тебя твоя Микаса найдёт, а с собой Армина приведёт. Они ведь с тобой с детства этот путь прошли. А Микаса тебя любит — думаешь, сложно ей будет найти тебя в таком очевидном месте, под деревом, если она сама тебя под дерево упрятала? — Она… любила меня? — Ага. Аккерманы только так и любят. А Эрен так и замирает у него на плече, не слыша его дальнейших слов. — А знаешь, почему мы тут? Потому что всегда по трое должно быть у дерева. Трое: Начало, Исполнитель, Конец. И какой же ты любящий Бог после этого? А Бог ему отвечал: «Да получите вы покой во веки веков, не мучаясь от свершения Идеи. В любви, во мне.» Мартышка оборачивается крохой-лобоподией, галлюцигенией, и пролетает над деревом, отчего то тоже засыхает. И виден ряд их, словно воспоминания прошлые и будущие, а под ними, уже засохшими, всегда по трое: Начала с одной стороны и Исполнители сплелись с Концами на другой. И едва поймёшь уже, где то, что было, а где то, что будет — воспоминания едины у всех. Потому что Бог есть любовь, и любит всех, даже самых страшных грешников.