Лишнее

      До запылённой комнаты доносится шум из кухни. Лязганье посуды. Шкворчащее на сковороде масло. Обрывки фраз за завтраком... Чужой дом навевает тревогу не потому, что приходится прятаться — вначале это показалось забавной идеей вам троим, почему нет? Но эта идея совсем не забавная. Чужой дом навевает тревогу из-за ощущения въевшейся в стены лжи. К чему здесь, в этом образцовом интерьере, ни прикоснись — хочется поскорее вымыть руки. Шум, доносящийся из кухни, раздражает... Ты понимаешь, что не взяла с собой таблетки. Завалившись на скрипнувшую кровать и подняв в воздух облако пыли, Алек говорит что-то, дополняя слова Минди, и смеётся. Сидя на краю кровати и нервно сжимая несвежие простыни, ты изо всех сил стараешься спрятать панику, — чтобы не портить видео, — и совсем не слышишь, о чём они. Ты слышишь только навязчивый шум и стук крови в ушах. — Вот же дерьмо... — шепчешь ты. Алек встревоженно поднимает голову, лёжа прямо около твоих мелко дрожащих коленок. — Эй, что стряслось? — он улыбается, придвигается ближе. Ты тоже улыбаешься, но уже детально представляешь последствия своей ошибки. — Я забыла таблетки, — бормочешь ты, и твой взгляд, кажется, пуст. —  Как я могла забыть... — Мы же здесь только на пару дней, — Алек пытается взять тебя за руку, ты дёрганно вырываешься. Он понимает, что дела плохи. — В прошлый раз я просто не выпила таблетки на ночь... — твой голос надламывается. — Это была случайность, Т/И. В этот раз всё будет нормально, вот увидишь, — Алек снова пытается взять тебя за руку. Ты обмякаешь, но уже не можешь успокоиться. — ...и ты помнишь, — вся сжавшись, ты трясёшься. — что случилось потом, Алек. Тогда о каких нескольких днях мы говорим? — Нет уж, ребята, лучше расскажите, — Минди, задавая вопрос, спешно отключает камеру. Алек сжимает твою руку слишком крепко, патологически. — о каких нахрен таблетках вы сейчас говорите?

***

      Воспоминания. Вот, от чего ты пьёшь таблетки. Воспоминания о том, как, когда тебе было 14, отец бросил мать и исчез. О том, как, обиженным ребёнком, ты изрезала в клочья все подаренные отцом плюшевые игрушки и летящие платьица, кроме одного. О том, как через несколько месяцев у тебя появился отчим и плохое предчувствие. О том, как отчим пытался, своими грязными руками, задрать твоё желтое, усеянное маленькими сиреневыми лепестками платьице. О том, как рассказать это ты не решалась никому. О том, как, когда от домогательств отчима пришлось отбиваться, ты выпала из окна собственной комнаты. О том, как после этого мать всё равно не поверила тебе. И о том, как, собирая вещи в рюкзак, ты не взяла ничего на память.

***

      Уйдя из дома, ты жила не одна — ты жила с ПТСР, диссомнией, перепадами настроения, несколькими уродливыми шрамами и ползущим за тобой по пятам страхом. С Алеком ты познакомилась, покупая снотворное. У него не было рецепта, он покупал бесполезную дрянь. Но у него была такая же проблема, как у тебя — он не мог спать. И общаться вы начали, делясь способами хотя бы попытаться уснуть. Но ни ты, ни Алек не делились прошлым. И это было слишком глупо. Потому что именно из-за этого в ночь, когда ты не выпила таблетки, случилось лишнее. Уже несколько месяцев Алек ошивался в твоей крошечной квартирке. Иногда оставался на ночь — предлагал сам, когда видел, что тебе совсем паршиво. Его присутствие немного успокаивало тебя — к тому же, только он знал, что делать, когда ты просыпаешься напуганная до смерти липкими кошмарами... Но Алек не знал, что без таблеток твои эмоции дают сбой. А ты знала, что не забыла про таблетки тогда — а просто устала от них. Устала полагаться только на фармакологические действия, бесконечно мучаясь побочными эффектами... Ты подумала, что можешь не прекращать совсем — но хотя бы позволить себе передышку. Рутинно высыпав две таблетки на ладонь, ты вернула их обратно в стеклянную баночку. Закрыла шкафчик для лекарств. Тогда это казалось правильным. Ведь без пелены сонливости ты чувствовала приятное волнение от привычной болтовни с Алеком. Ты чувствовала, как мутнеют мысли. Это тоже казалось правильным. Потому что ты бы соврала, если бы сказала, что не понимаешь, чего хочет Алек. Ведь ты тоже хотела этого. На губах Алека его вечная безалаберная улыбка — ты чувствовала, что (почти) не боишься, что бы ни произошло дальше. Ты чувствовала, как прикосновения Алека становились нетерпеливыми — и вы оказались в двусмысленной позе... Отскочив от Алека подальше, ты кричала и плакала. Ты боялась. Ты была почти в припадке. Под руку тебе попался нож, размахивая которым ты едва не пролила кровь — Алек вовремя сгрёб тебя в охапку, не давая возможности пошевелиться.

***

      Наутро, выплакав глаза и сорвав голос в непрекращавшейся истерике, ты не рассказала Алеку ничего, когда он спросил. Ты только сказала, что лишним был нож в твоих руках — но не то, что могло произойти до этого. Как ещё ты могла сказать, что была бы очень даже не против продолжения того, что он начал, если бы не..? Если бы не... Тебе не хотелось вспоминать об этом. И ты промолчала. Не говоря ни слова, Алек снова сжал тебя, ещё крепче, в своих руках.

***

      Всё вышло из-под контроля не из-за того, что Алеку приспичило снять штаны и подмочить копа — это было глупо, да. Но смешно. И не из-за чашки, которую Алек бездумно сбросил с крыши — тогда жена копа просто всполошилась. Всё вышло из-под контроля, когда Алек подшутил над сыном Харперов. Лягушачья маска была и вправду всего-навсего маской. Лягушачья маска — зелёная. Как и футболка пропавшего мальчика, репортаж о котором ты смотрела, пока Харперов не было в доме. Футболка пропавшего мальчика, позабытая на заднем сиденьи машины. Машины, на которой вы совсем чуть-чуть не успели уехать из этого места... Куда коп увёз этого мальчика? Пропавших мальчиков много... Так же, как и мальчиков, пропадавших раньше. Ты догадывалась, что Алек мстит копу. И конечно, ты не могла не спросить об этом. Только вот проведя несколько дней, слившихся в один длинный час, без антидепрессантов и снотворного, ты едва могла вести себя так, чтобы не выдать вас. — Зачем тебе именно этот дом, Алек? Зачем тебе пакостить этой семейке? Хочешь отомстить этому мудаку? — ты стояла вплотную к Алеку, срываясь на крик, пока Минди призывала вас быть потише и пыталась понять, что к чему. — И за что же, а? — Прекрати, Т/И, — Алек отводит глаза, ухмыляясь. Ты хочешь, чтобы он наконец расссказал, что скрывает. — Шутки кончились, мне вся эта срань не сдалась. Можем сваливать прямо сейчас, хочешь? — Хочу, ещё как! Но только после... — ты обрываешь себя на полуслове, слыша тяжёлые шаги.

***

      ...Не успев уехать на дурацкой тачке, вы прячетесь в гараже. Этот коп, всё-таки, реальный мудак.

***

      Маленький глупый хомячок, которого вы выпустили из клетки ради забавы. Вот, о чём ты сразу же вспоминаешь. Это не кажется забавным теперь. Ведь теперь вы, прямо как хомячки, бегаете по огромному неуютному лабиринту. Только вот хомячок сейчас снова в своей клетке, жив-здоров. Ты отчаянно хочешь в свою квартирку-клетку. Там не нужно прятаться от пуль.

***

      Стоя внизу, в холле, он стреляет вначале Минди, потом тебе по ногам, когда вы пытаетесь спуститься с лестницы. Алеку везёт ещё меньше — пуля дырявит ему рёбра. Мудак открыл на вас охоту, чтоб его!.. — Возвращайтесь в гараж и уезжайте. Я сам разберусь, — уверяет тебя Алек так, будто всё нормально. Ты киваешь. Всматриваешься в темноту чужого дома, чтобы понять, куда же делся коп... Это его дом, и он может прятаться где угодно. Слишком тихо. Значит, он не двигается — а следит за кем-то из вас и ждёт момента, чтобы добить. У тебя в горле будто разбитое стекло, тревога режет изнутри. Идти невыносимо больно. Минди теряет сознание, ты тащишь её на себе. Чтобы подняться обратно вверх, нужно переступить меньше ступенек. Минди падает на пыльную скрипучую кровать, бессильно всхлипывая. Ты пытаешься успокоить её, путанно просишь вызвать полицию с твоего мобильного. Заряд почти кончился, и это, наверное, бессмысленно. Услышав на кухне оглушительный грохот, ты как можно быстрее спускаешься. Смотришь, как Алек, весь перемазанный собственной кровью, получает, один за одним, удары от грязных рук копа. Закрываешь себе рот ладонью, чтобы не издать случайно ни звука. Чувствуешь, как тело охватывает мелкая дрожь. Ждёшь, пока это чувство усилится. И надеешься, что все эти дни без таблеток сыграют на тебе на руку. Надеешься, что это сработает так же, как в ту ночь с ножом — потому что сейчас только это поможет. Потому что больше надеяться не на что. Не чувствуешь ног. Бесшумно садишься на пол. Ничего не различая в кромешной тьме, ползёшь на четвереньках и вслепую хватаешься за что угодно. Колешь руку об валяющиеся на полу, среди разгрома, ножницы... Почти смеёшься. Коп нацеливает пушку на Алека. Не успевает. Несколько ударов. Твоих. Клацающими ножницами. Куда получится. Чтобы у чёртового копа уж точно не получилось выжить. У Алека даже волосы в запёкшейся крови... Подползаешь к нему, ложишься рядом. Слушаешь его дыхание, смотришь на него. Держишься за него. Видишь встревоженную Минди и красно-синие огни. Алек вытирает кровь с твоей щеки. — Т/И, обещай, что если нас заштопают... — он говорит с трудом. Ты кладёшь ладонь ему на губы. — Без "если". Слышишь сирены? Нас, конечно, помучают. Но заштопают. Лужа крови под вами огромная и вязкая. Полицейских много. От шума у тебя безбожно звенит в ушах. Алек целует тебя сухими губами. Чувствуешь привкус крови на языке. Это всё кажется лишним сейчас, всё кажется кошмаром. Но ты тянешься к его губам. — Если честно, я представляла, что ты хотя бы будешь чистым, когда мы впервые поцелуемся. — Уберёмся отсюда подальше и впервые поцелуемся ещё раз, уговор?