Может ли падший ангел пасть дважды?

ʚ ɞ

Бомгю любил брусничное варенье и теплое молоко с медом, которые ему приносил Ёнджун. Он любил мыло с запахом ванили и шелковые халаты, которые были у него дома. Любил, когда солнце поздно вечером прокрадывалось к нему в палату и окрашивало все в золотистые цвета, когда его лучи путались в его светлых локонах и пускали зайчиков по стене. Те скакали в припрыжку, будто на перегонки, и заставляли Бомгю смеяться. В такие моменты он чувствовал себя по прежнему живым. Гю любил нередкие побеги со старшим на больничную крышу, за что они оба потом получали нагоняй от персонала. Любил курить шоколадные сигареты на закате, что бы там Ёнджун не говорил про их вред. Сейчас уже было все равно. Бомгю любил сирень, которую любезно ему таскал старший из сада при больнице. А ещё, он любил Ёнджуна, который знал значения этих цветов, но ему не говорил. И сколько бы раз Бомгю об этом не спрашивал, тот лишь бережно растягивал губы в кривой усмешке, отвечая: — Когда-нибудь узнаешь.  — Да я умру быстрее, чем что-то от тебя узнаю, — фыркал Гю в ответ, чем заставлял Ёна хмуриться, заламывать черные брови, сводить их к переносице и дуть губы, буто его это обижало. — Не говори так, ты же знаешь, что будешь жить ещё долго, — говорил последний, пытаясь заставить верить в это их обоих. И, да, Ёнджун отчаянно верил, что Бомгю будет жить. И, как он сам заверял младшего, что последний еще переживет его. Но на подкорке сознания по прежнему возникала вредная, раздражающая мысля, что Гю уже не спасти. Разумеется, он почти сразу отгонял эту мыслю куда подальше, мысленно плевался ядом в её адрес, но эту вредную особу даже это не останавливало. Она все по прежнему появлялась, стоило только вечеру заменить день, а легкому ветерку с моря подуть в их с Бомгю сторону. Она сразу же появлялась вновь, не давая насладиться временем, проведенным с младшим. А тому хоть бы что. Как казалось, он уже свыкся со знанием того, что его смерть уже близка. И лишь смиренно ждал своего часа, со шкодливым выражениям лица нарушая все правила. Все так же пил противный, горький кофе, что плохо влияло на работу его изношенного сердца. Не соблюдал больничную диету, днями на пролет запускал в свой организм лишь тосты с брусничным вареньем и разные сладости, что были пронесены в больницу по карманам Джуна. Он курил несколько раз в день, тратя последние сбережения на новую пачку сигар. Совсем не щадил свой и без того увядающий организм.  А Ёнджун хоть и бесконечно нравоучал, что «Это плохо» и «То вредно для тебя», но все же выполнял прихоти младшего, сохраняя надежду, что тот сам когда-то опомнится. Парень бегал в ближайший ларек и покупал тому гадости. Собственными руками губил свою же любовь. Но наслаждался ею сполна, пока Гю был счастлив… Пока младший был счастлив, старший тоже был: находил в его улыбке легкодоступный дофамин, которым слишком перенасыщался, пока попрежнему мог. Младший был неким наркотиком, позволяющим Ёнджуну не сойти сума от горя.  Такая вот была непростая аксиома их значимых друг для друга жизней.

***

В тот день они вновь сидели на больничной крыше, как по старой, доброй традиции. Был июльский вечер, который Бомгю должен был проводить в своей койке, принимая различные, стоящие поперек горла препараты, а Ёнджун — сидя за уроками у себя дома. На носу у старшего были вступительные экзамены в университет, жизнь кипела и бурлила, а на носу у младшего была лишь пепельно-розовая бабочка, что улетела сразу же, стоило темному дымку от излюбленной сигареты подняться ввысь. Такая вот между ними была большая разница. И пока Ён планировал свое ближайшее будущее, старательно пытаясь вплести туда Бомгю, последний же ничего не планировал — боялся. До горечи на языке боялся, что все построенные планы неожиданно рухнут вместе с шаткой материей собственной жизни, — как карточный домик. Страшился, что не успеет сделать все, что спланирует. Оставит после себя лишь стопочку потерянных мечт.  Он жил одним днем. Жил чертовыми препаратами, от которых плеваться хотелось. Жил капельницами и кислородными масками. Он выживал. Но стоило только Ёнджуну появиться на пороге больничной палаты, как Бомгю расцветал. Лишь со старшим он жил. Хоть и одним днем. Хоть и без планов и ложных надежд. Хоть и с тем фактом, что он скоро сдохнет к чертям собачьим. Но он, мать его, жил. И никакие врачи, никакие правила и порядки не могли, просто не имели права отнять у него то единственное и драгоценное, что у него осталось — время. Он знал, что умрет. Это знали все, и даже Ёнджун, что все по прежнему отчаянно боролся с этим фактом, будто мог его изменить. Это знали все, но все отчаянно верили в чудо, которое в случае Бомгю, произойти не могло. Его смерть была лишь вопросом времени. Месяц, год. А может всего один день. Но, даже если так, этот единственный день парень хотел провести счастливо. И Ёнджун его в этом поддерживал.  Именно поэтому, сейчас он не повторял темы для экзамена, не учился и даже не проводил время с другими друзьями, которые, к слову, у него тоже присутствовали. Сейчас он проводил время с младшим, ведь не знал, когда беспощадная смерть застигнет его друга. Плевать он хотел на учебу — не поступит сейчас, поступит в следующем году. И на других друзей отчасти тоже — в противном случае новые найдутся. Но на Бомгю… На Бомгю плевать не было. Никогда. Другого такого друга, как Гю, в жизни не сыскать, как думал старший. Ведь Бомгю-то  и другом не был. От их дружбы было лишь одно необъятное название. Младший был чем-то большим. Гораздо большим. Но на раздумья об этом старший предпочитал времени не тратить. Это не было чем-то колоссально важным, как ему казалось.   Сейчас он тратил все свое время только на одного человека и другим старался голову свою не забивать. Его не волновало как много своего тоже не бесконечного времени он потратит на Бомгю. Без разницы. Лучше терять свое время, чем жалеть о потерянном друге, время на которого он пожалел. — А ты когда-то… занимался сексом? — прервал тишину шепот младшего. Ёнджун повернул на него голову, искренне удивляясь, что за вопросы у него пошли. Тот смотрел перед собой, делая новую тяжку. Даже головы на друга не повернул. По тембру голоса, который Джун за столько лет научился различать, и пунцовым ушам, торчащим из-за копны вьющихся волос, Ёнджун понял — засмущался. — Было дело, — протянул тот, улыбнувшись себе под нос от внезапного наблюдения, какой же младший красивый. Особенно, когда смущается, — Если вспомнишь, я тебе как-то рассказывал про Беттани, — он проследил, как Бомгю заинтересовано перевел на него свой взгляд, кивая. Продолжил, — Высокая такая, крашенная блондинка, с пухлыми губами, прям как у тебя, — подметил он, заставляя щеки Бомгю отчего-то запылать, — Она мне нравилась  на втором курсе колледжа, месяца два. Ну так вот, как раз в то время была вечеринка дома у нашего однокурсника по случаю «Родители свалили, приезжайте». И пока остальные купались в бассейне, играли в пин- понг, рубились в приставку или же пьяно откисали на  траве, мы с ней вхлам напились и рассказывали друг другу о чем-то. Не помню о чем, честно, — тут уже Ёнджун сам себя в краску вогнал, потому что он все еще помнил о чем были их пьяные разговоры. Хотя, честно, предпочел бы забыть. В тот вечер, увидев, что девушка Бет угроханна в стельку, он излил ей душу, рассказал то, о чем, была бы она трезва, он ни за что бы ей об этом не рассказал. Он говорил о Бомгю. О том, как он его любит. Знает, что нельзя. Но любит до беспамятства. Боится потерять из-за чертовой болезни, мешающей жить им обоим, по ходу. Они будто делят эту болячку на двоих, делят одну жизнь. И оба знают, что быть вместе им не суждено. Но Ёнджун все еще по прежнему любит. Но, влюбленных не судят, как знаете. Поэтому после всех откровений, он позволил забыться себе в алкоголе. Топил  свои глупые, как ему тогда казалось, чувства в пойле. Таял, как мороженное на солнце, от переизбытка захлестывающих эмоций. А после… — … и опомниться не успеваю, как мы уже трахаемся прямо на полу, — забылся. Забылся в той, кого он на самом-то деле не любил. Лишь внушал себе это. Забылся в той, на чьем месте он представлял себе другого человека. Обладателя вьющихся волос, в которых ранним утром любило путаться солнце. Янтарно-медных глаз и пушистых, почти кукольных ресниц. Представлял на месте той девушки парня, который прямо сейчас сидел бок-о-бок с ним. Промолчал. Этот факт он благополучно упустил. Будто его и не было. — И как? Как это было? — спросил Гю, проявляя искренний интерес к этому делу. — Мне не понравилось, — честно признался старший, — Это было… не то, чего я ожидал. Быстрый и абсолютно бесстрастный перепихон — это не то, каким я видел свой первый секс. — А каким ты его видел? — вкрадчиво спросил младшим, будто пытаясь заглянуть к старшему в душу. — Абсолютно другим, — без энтузиазма произнес Джун. Хотя в голове бушевали краски. Такие яркие и живые картинки, что сам парень невольно начинал верить, что это происходит наяву, — Когда-нибудь узнаешь.  Поднялся. Затушил дым от сигареты, которую он тоже разделил с Бомгю, — у них все на двоих. Втер окурок в поверхность крыши и ушел. Оставив Бомгю наедине с самим собой и фантомным дымом, все по прежнему клубами вьющимся вокруг этого бледного парня. Фарфоровая статуэтка. Хрупкая, хрустальная ваза. Ледяная скульптура, пропитанная нежностью и любовью. Вот таким он был. — Чертов Чхве Ёнджун. Да я же, блять, сдохну быстрее, чем ты мне об этом расскажешь, — крикнул Гю вслед удаляющемуся силуэту старшего. — Скоро обо всем узнаешь, — и никаких гневных отрицаний смерти Бомгю, как это бывало раньше. Свыкся, — Очень скоро. 

***

Сегодня Бомгю разбудили не солнечный свет, ярким пламенем бьющий в глаза. И даже не медсестра, что принесла ему завтрак — как обычно, овсянка с медом и несколько таблеток, входящих в ежедневный рацион. Это даже не был врач, что два раза в неделю проводил осмотр. Хотя появился бы он тут — Бомгю бы искренне удивился, ведь сегодня не были ни среда, ни суббота. Сегодня была тихая воскресная ночь в преддверии утра, когда кто-то посмел потревожить его сон.  — Ну же, барашек, вставай, — где-то тихо, почти не слышно послышалось над ухом. Гю почти сразу понял, кого это ему принесло ни свет ни заря. Барашком его именовал лишь один Ёнджун. Это нежное, значимое для него прозвище прикрепилось ему еще очень давно: когда Бомгю еще обладал короткими высветленными кучерями и носил небесно-голубые линзы. Он был падшим ангелом. Одной из овечек, пасущихся в поле. Он был карликовой звездой. Кожа его была, как молочные реки, по которой рассыпались созвездия родинок. Он был воздушный, как сладкая вата. Легкий, как безе. И идеальный во всем, к чему прикасался. Только с его сердцем этот магический трюк никогда не работал. Его сердце работало на износ. И продолжало биться только благодаря больничной помощи. Но так думали лишь врачи. Одному лишь Бомгю было известно, что его сердце еще работало лишь благодаря его огромной любви к Ёнджуну. Еще одна аксиома его существования, — У меня для тебя сюрприз. — Чхве Ёнджун, мать твою, какой к черту сюрприз в, погоди… — пронесся хриплый бас из под слоя пушистых пледов. Он переподнял край одного из них и выглянул одним глазком наружу, пытаясь сквозь темень разглядеть циферблат будильника, — без четверти четыре утра?! Совсем свихнулся? — Ни капли, - спокойно ответил он, сбрасывая слой одеял на пол, — Собирайся. — Придурок, — прошипел Бомгю, тихо рассмеявшись, — А как же мед. персонал? Ты понимаешь, что с нами станет, если они обнаружат, что меня нет? — Тебя это смущает? — искренне удивился Ёнджун, — Ты куришь, как паровоз. Нарушаешь все правила без капли угрызений совести. Но стоит мне только заикнуться о сюрпризе, так у тебя сразу же включается режим «А что подумают остальные?» Глупо. И абсолютно не убедительно. Собирайся. — Но ты же понимаешь, что и тебе влетит? — сказал младший, в попытке достучаться до Ёнджуна, — Я именно этого боюсь, а на остальное плевать. За тебя волнуюсь, дурак. — Все равно. Я переживу, а вот ты — не факт, — произнес старший. Пытался застелить постель, — Пледов много! Я убьюсь, пока буду это застилать, — он смотрел на реакцию младшего, слыша его тихий, хриплый смех. Он стянул ночную рубашку, натягивая вместо нее бежевую тунику. Какие же острые были его плечи. Каким же хрупким он был. Будто рассыпется, — Собрался? — Почти, — ответил Бом, застегивая ремень на джинсовых шортах — гляди свалятся с него, — Брать с собой что-то нужно? — Да, твоей улыбки хватит. Остальное на мне, — он рассмеялся. Бомгю мысленно обрадовался, что пока что было темно, ведь под по кровом ночи не было видно, каким румянцем заливались его щеки от таких, даже незначительных высказываний, — Пошли.  — Ты пока выбирайся, а я догоню. Нужно одну вещь сделать, — кинул Бомгю, пытаясь найти что-то в ящичках. Он выдохнул, когда наконец вытащил небольшой блокнот с их совместной фотографией на обложке и ручку, подаренные  Ёнджуном в первый день лета.  Он вырвал лист и накалякал быстро, даже не задумываясь: 

« Вернусь сегодня-завтра. 

Не волнуйтесь. 

Обо мне позаботятся» 

Кинул на подушку, где утром должна была покоится его голова. И ушел. Вылез через окно вслед за Джуном. Благо он жил на первом этаже. 

***

Снаружи было еще очень и очень темно. Фары машины освещали дорогу, вели вслед за собой. Вокруг на десятки миль простирались поля. Чьи-то пастбища. Бомгю не знал, куда они держали путь, но даже не допрашивал Ёна этим вопросом. Не пытался догадаться. Сюрприз так сюрприз. У него не было слишком много времени. У него не было целой жизни впереди, чтобы портить такие интимные моменты своими догадками. В небольшой легковушке бордового цвета играла музыка девяностых годов. Бомгю высунул голову в окно, пытаясь разглядеть окрестности. Оглядывал мир. Точнее то, что ему могли предоставить. Хотя, была бы возможность. Было бы у Бомгю время, которого им никогда чертовски не хватало. Ёнджун сделал бы все возможное, чтоб показать парню мир. Он лично бы принес этот мир к его ногам. Высоко в небе было слышно пение ранних птиц, где-то в придорожных кустах слышались отголоски цикад, их никому не понятные перешептывания. Прямо в лицо Гю дул слабый, прохладный ветерок, развивающий его светлые кудри. Его улыбка сияла ярче всех звезд, и в тот момент Ёнджун понял: это стоило того. Разумеется, Бомгю и раньше ездил на этой машине, но эти поездки ограничивались пятью километрами до кафе, в котором у них с Джуном была традиция обедать по важным праздникам, и обратно. Но то, что он чувствовал сейчас не могло сравниться с обычной поездкой в город. Сейчас он чувствовал свободу и безграничную радость. В первые в жизни он чувствовал, как страшный недуг отпустил его. Чувствовал, как все его нутро наполнялось жизнью. А сам он расцветал, как цветочный сад по весне. Впервые за всю свою ничтожно маленькую жизнь, пропитанную болью и страхом за будущее, которого может и не быть, у него вышло забыть про сердце, которое обычно напоминало о себе режущей болью, разливающейся под ребрами. Именно в тот день, пожалуй самый счастливый за все его проживание на этой планете, ему удалось пожить, как нормальный человек. Забыть про свои смертельные патологии и прочувствовать счастье во всей его красе.  Но лишь одна мысль, пластинкой заевшая в голове, никак не давала желанного покоя. Досаждала немым вопросом, который Гю все же решил озвучить: — Ты уже свыкся… — он замолчал. Не смог договорить. Слово стало у него поперек горла, не желая быть озвученным. Побоялся. В ответ Ёнджун лишь вопросительно выгнул бровь, желая, чтоб Гю озвучил свою мысль до конца. — Ты уже привык к тому факту, что я скоро… ну, — опять молчит, пытаясь придумать аналоги этому слову. Обойти его стороной, будто от этого что-то могло измениться, — что мой час скоро настанет. — В плане? — Ёнджун застопорился, очевидно не понимая, с чего вдруг у Гю такие выводы, — К чему такие вопросы? — Просто, — он вкрадчиво начал. Пытался подобрать нужные слова, — Вчера на крыше, когда я сказал, что умру быстрее, чем узнаю каким же ты видел свой первый секс, ты не завел свою старую шарманку. Не стал мне вновь доказывать, что я буду жить еще долго. Ты просто сказал, что я скоро обо всем узнаю. И ушёл. Будто уже привык к тому факту, что я умру… — Глупый ты, барашек, — с горечью в голосе рассмеялся Ёнджун, все еще удерживая свой взгляд на дороге перед ним, дабы не угробить их обоих. Он улыбнулся себе под нос, обдумывая то, что собирался сказать, — Как, просто ответь мне, как я могу свыкнуться с твоей смертью? Никак. Я не могу забыть этот факт, как бы не пытался. Не могу спасти тебя, и не могу предотвратить этого, как бы не хотел. Твоя смерть — не то, к чему можно привыкнуть. Твоя жизнь — не то, что можно легко упустить. И как бы я не пытался, я никогда не смогу принять тот факт, что ты умрешь. Что ты, вероятно, навсегда останешься таким вот подростком. Что ты никогда не проживешь ту полную жизнь, которую проживают остальные люди, у которых нет твоей болезни. Нельзя привыкнуть, смириться тоже. Можно лишь приживаться с этим фактом, но пытаться дать тебе пожить сполна, пока ты еще можешь. Понимаешь? Бомгю промолчал. Он понимал. Теперь он все прекрасно понимал. Отчего слезы и навернулись на глаза. Застилая своей хрустальной пеленой его взгляд.  — Я буду жить, Ёнджун, — почти шепотом произнес он спустя пару минут, проведенных в молчании. Опрокинул голову на спинку сиденья. Прикрыл веки, продолжая, — Я буду жить вечно. — Обещаешь? — спросил Ёнджун. Он не понимал почему, но он свято в это верил. Он хотел в это верить. — Клянусь, — пролепетал он, проваливаясь в сон. Мгновенно заснул.

***

Машина зарулила на большую смотровую площадку и остановилась. Приехали. Перед ними простирались километры лазурного моря, чьи волны бились о прибрежные скалы и омывали золотистый песок. Линия горизонта была утеряна в темной дымке тумана. Казалось, что вода смешивалась с синевой бесконечного небесного полотна, образовывая такую нереальную, будто сказочную картину. Ёнджун заглушил мотор. Сидел еще минуту, молча смотря перед собой. Приближался рассвет. Наконец, он повернул голову на мирно сопящего рядом Бомгю. Его бледная, полупрозрачная кожа мерцала под ярким светом луны, что все так же присутствовала на небе. Его пушистые паутинки ресниц прикрывали глаза, брови были сведены к переносице, а по лицу гулял полумесяц улыбки. Будить такое сказочное существо — ребенка лесной нимфы и какого-то полубога — искренне не хотелось. Пропадет. Испарится в ночной прохладе. Рассыпется в звездную пыль и улетит вслед за легким дуновением ветра. Ляжет на морскую гладь, постепенно утопая в глубины. Сравняется с белоснежным песком. Станет морской меной. Такой же легкой и непостоянной. Исчезнет. Ён вышел из своей легковушки, обошел её с другой стороны. Медленно, желая не разбудить Бомгю, открыл дверцу. Легким движением он подхватил его, будто тот был совсем легким, невесомым. Если не таить, таким он и был. Неся на руках спящего парня, он спустился вниз по не крутому склону, проходя на тихий пляж. Людей тут никогда не было, особенно в тихие июльские ночи, когда холодок щекотал спину, а шум волн звонким эхом отдавался в ушах. Это был пляж, по случайности обнаруженный Ёнджуном, когда тот из соседнего города ехал к Бомгю, потому что его состояние значительно ухудшилось.  Это было два года назад. В тот злополучный день Бомгю отправили в реанимацию, а последней его просьбой перед наркозом было написать Ёнджуну, разумеется. Последний же, как только получил сообщение, сорвался с семейного мероприятия и на всех порах примчался в больницу. Он ехал на машине и до дрожи в коленках боялся не успеть. Боялся приехать с опозданием и узнать, что Бомгю уже нет. Узнать то, что он не успел попрощаться. Тогда он ехал по вечернему шоссе и, заприметив этот пляж, названный им же «Ангельская бухта» в честь Бомгю, он умолял все силы свыше, чтобы младший выжил. Молил дать ему еще времени и пообещал, что наступит час, когда Ёнджун привезет сюда своего младшего, и исполнит его маленькую мечту. И его молитвы были услышаны, ведь сейчас, со слезами счастья, застилающими глаза, и горечью воспоминаний прошедших лет, он нес спящего ангела в его «Ангельскую бухту». В тот раз любовь победила.

***

Бомгю проснулся поздно. Позднее ожидаемого. На улице стоял уже вечер. Пять часов. Солнце уже давно возвышалось высоко над ним, постепенно начиная переходить в закатную фазу и освящая своим ярким пламенем все в округе. Бомгю потер полусонные глаза, пытаясь привыкнуть к озаряющему свету, внезапно ударившему в глаза. Воспоминания постепенно возвращались, ударяя в голову яркими эпизодами. Его жизнь была маленьким фильмом горе-сценариста. Его жалкое существование было незамысловатой книгой сумасшедшего писателя. А сам он, призрачным силуэтом витал между простеньких предложений, тщетно пытаясь показать свою тонкую, в разы более интересную натуру. Но об этом в сюжете умалчивалось.  Привыкнув к свету, Бо повертел головой, пытаясь найти Ёнджуна. Последний сидел близко к воде, смотря впереди себя и перебирая в руках обтесанные камушки. Он задумчиво оглядывал спокойное море, в котором одиноко на линии горизонта по ветру шатался парусник.    Гю тихо, почти неслышно подобрался к Ёнджуну и подсел на разогретый песок. Сел совсем рядом, упершись островатым локтем в чужой бок. Он подобрал пару камней себе в руки и задумчиво перетирал их, последовав примеру старшего. — Ты так долго спал, — тихо проговорил Ёнджун. Он вовсе не обвинял младшего в этом — знал, как долго тот страдал бессонницей. Поэтому сам его покой тоже не нарушал, лишь молча ожидая пробуждения, — спящая красавица. — Знаю… Почему ты привез меня сюда? — задал Гю вопрос, который крутился на языке ещё с момента пробуждения. — Ты как-то сказал, что хотел бы увидеть море. Вот я и привез тебя сюда, захотев исполнить твое маленькое пожелание. В ответ послышалось лишь краткое мычание, что обозначало благодарность. Они так и сидели бок о бок в немом молчании, каждый думая о своем. — Я бы хотел искупаться, — произнес Гю, умоляюще смотря в глаза старшему. Надеялся убедить того. Знал ведь, как тот будет волноваться. — Только если со мной, — послышалось от Ёнджуна, спустя минуту молчания и обдумывания ситуации. Он не мог отказать Бомгю, который сейчас смотрел на него своими щенячьими глазками. Это было бы кощунством, — И только, если очень осторожно! Бомгю радостно закивал головой отправляясь к подстилке, на которую его так предусмотрительно уложил Джун по приезду. Рядом с нею лежала небольшая плетеная корзинка. Прям как в сказках! Бо не спешил заглядывать внутрь, ожидая подальших наставлений старшего, что медленно плелся позади. — У меня плавок нет, — расстроенно кинул младший, понимая, что искупаться видимо не выйдет, — Если бы ты сказал, куда мы едем, то… — То сюрприз был бы испорчен, дурик, — кинул Ёнджун, теребя рукой золотистые завитки волос Бомгю. Он посмеялся с младшего, который невыносимо мило дул губы и был на грани разреветься, — Не волнуйся, я и об этом подумал, — произнес он, доставая из корзины еще одни плавательные шорты. Они были бежевыми, прямо как любил Бомгю. С бледными купидончиками, чьи зефирно-розовые детские попы сияли по всему периметру бежевой ткани. Гю от развернувшейся картины его новоприобретенного подарка начал безудержно хохотать. — Что это ха-ха, бляахах, такое, Чхва-ха-ха Ёнджун? — он бессильно упал на песчаную поверхность пляжа. Бархатистые переливы его громкого смеха эхом разливались по всей «Ангельской бухте», — Где ты ха-ха купил это, черт возьми? — Чем тебе не подходят купидонские попы, ангелок? Тебе напомнить какая у тебя в детстве была? — Нет, боже! — говорит он, по прежнему смеясь и отряхивая прилипший к себе песок. Забирает плавки, протянутые ему и под смех старшего уходит в место, где сможет спокойно переодеться.

***

Они парились с теплой воде, разговаривая обо всем на свете. Впервые в разговорах не чувствовалось напряжение, а к горлу не подступал сковывающий страх, что мешал завести диалог на интересующую их тему. Бомгю все никак не переставал задавать нескончаемую кучу вопросов, прям как маленький ребенок, не видящий свет. Таким он и был. Почти все было для него в новинку, таким интересующим и манящим, что не узнать об этом было бы смертным грехом. Особенно для такого ангелочка, как он. — Ты, кстати, так и не ответил, каким ты представлял свой первый секс, — вдруг сказал Гю, прервав тираду старшего на тему «Почему же плохо курить». Слушать это от Ёна, который сам же часто этим грешил, не особо-то и хотелось. Бессмыслица. — А ты каким? — спросил вдруг старший, заливаясь краской. Решил, что если и раскрывать все карты, то уж точно не первым, — У тебя ведь его не было или я чего-то не знаю, барашек? — Все ты знаешь! Не было у меня ничего. И я вообще-то первый спросил, — пролепетал он, понемногу сокращая расстояние между ними, — так что соизволь ответить, мистер Метатель стрелок! — Ну уж нет, давай ты. Мистер Метатель стрелок слишком стеснительный, от этого стрелки и метает! — проговорил он, уводя взгляд на горизонт — очевидно застеснялся.

***

Ёнджун не понял: это началось со слов Бомгю «ладно, твоя взяла» или же «было бы лучше показать». Но он точно понял одно — умирающим людям смелости не занимать.  Бомгю никогда не был из робкого десятка. Никогда не тушевался и всегда говорил прямо, не уводя взгляда. Но, видимо, чувств это не касалось, ведь только спустя несколько лет выяснилось, сколько же необговоренностей было у них по этой теме. Бомгю же в тот момент посмотрел на Ёнджуна с бегающим страхом в глазах, боясь, что его отвергнут, посчитают ненормальным и сбегут, кинув на этом пляже. Ничего не произошло. Старший не сбежал позорно и не кинул Бомгю одного, по волнам бирюзовым барахтаться. Этот пугливый старший лишь тоже робко закусил губу, решив, что пора бы и ему брать все в руки. — Тогда и мне придется показать, судя по всему, — прошептал он с блуждающей по губам улыбкой, чем вызвал смущенную, ответную улыбку Бомгю. Он молча приблизился к младшему, наклоняясь ближе, прямо к его распахнутым губам, и прошептал, — Позволишь? — Позволю. И им снесло крышу. Морская гладь щекотала оголенные участки кожи, заставляя тихо хихикать в кулак. Жар, к щекам от девственного смущения прилипающий, рассыпался по всему телу огненными искрами. Бомгю бережно вдыхал морской воздух, пока из собственных легких вырывались его скупые остатки. Ёнджун же, предусмотрительно развернув младшего, уткнулся носом в его лопатки цвета белого шоколада, вдыхая дурманящий запах его одеколона. Водил загорелыми руками по впалому животу, любовно вычерчивая пальцами непонятые узоры, припадал пухлыми губами к продрогшей то ли от интимных касаний, то ли от морской прохлады спине, оставляя на молочной коже россыпь сливовых засосов. Он проворачивал с ним те ласки, ранее не видаемые ими обоими, показывал то, каким нежным и чувственным можно быть. Гю лишь молча подавался тазом назад, плотно прилипал к Ёнджуну, будто желал с ним слиться, стать одним целым. Стоило только старшему притянуть блондина ближе за плечи и уткнуться носом в его ключицы, проводя им, нежно исследуя чужое тело, Бомгю сразу же откинул свою лебединую шею Ёну на загорелое плечо, тихо скуля его имя. — Ёнджун-а, — слышалось редкое, умоляющее и невыносимо возбуждающее от Бомгю. Сейчас его голос больше не походил на бархатистый бас, раскаты безжалостного грома и разговоры штормовых волн. Сейчас, когда его меловую шею томительно медленно покрывали гематомами любви, а руки его обхватывали широкую спину своего укротителя, голос его походил на им же любимое брусничное варенье, что мягко переливалось из одной чаши в другую. Его голос походил на дуновение легкое ветра в поле, когда он колыхает высокую траву. Он был невыносимо мягким и воздушным, будто таял на языке. И Ёнджун норовил его распробовать, — Ёнджун-и, — вторил Бомгю, будто произнося заветное желание. Пробовал на вкус имя того, кто сейчас, стоя среди морской, никем не тронутой глади, настойчиво вкушал его. Гю  своим языком шершавым провел по сверкающей при свете солнца бронзе ёнджуновой шеи. Вкусовыми рецепторами почувствовалась морская соль в перемешку с постепенно улетучивающимся ароматом его парфюма. От него всегда пахло чем-то терпким, одурманивающим, сносящим крышу. И теперь Бо наконец удалось прочувствовать на языке эти запахи, подобрать существительные для этих прилагательных. Пока во рту все еще чувствовалась обволакивающая дымка всех этих ароматов, из которых состоял дорогой, как думал Бомгю, ёнджунов одеколон, младшему удалось на некоторое время забыться, напрочь свихнуться. Он будто был в наркотическом бреду, слетел с катушек , слился в одно целое с чертовым Ёном, который настойчиво сводил Бомгю с ума, совершенно не жалея. Бомгю медленно плавился в крепкой хватке разгоряченных рук старшего, стекал по его медному телу реализованной мечтой, пылким возбуждением с легкой крошкой сумасшествия. Они сплелись в единое целое, что казалось, могли прочесть рой мыслей друг у друга в головах. Они медленно растекались друг по другу, превращаясь в одну однородную смесь, отдавались друг другу так страстно, будто жили свой последний день. Хотя, судя по бешеному ритму сердца младшего, возможно, именно так и было. Но об этом сейчас думать откровенно не хотелось. Вместе с ненужными остатками одежды слетела и последняя доля смущения, по крайней мере для Ёнджуна, потому что Бомгю, повернувшись лицом ко второму, с румяными щеками в грудь старшему утыкался. Они нуждались друг в друге, как законченные наркоманы в своей золотой дозе, как курильщики в последней сигарете, и как Бомгю в лекарствах, позволяющих проживать очередной день. Но сейчас… Сейчас в новой горстке таблеток и дозе непонятных жидкостей, ежедневно вкалываемых под кожу, не было никакой нужды. Сейчас нужда была лишь в Ёнджуне. Лишь он был той самой горстью, лишь он был той самой необходимой для жизни младшего дозой. Он был персональным наркотиком и лекарством. Лишь он был, есть и будет умерщвляющим ядом и оживляющим противоядием. Лишь он будет останавливать сердце Бомгю, когда будет развязно и дико, но в то же время мягко и трепетно на ухо ему шептать о своих чувствах, и лишь Ёнджун будет запускать его вновь, чтобы Гю продолжал жить, продолжал чувствовать, и любить. Чтобы младший продолжал любить старшего, как было всегда. Чтобы по кровотоку его пускались не больничные препараты, а лишь единственное, что и правда оставляло Гю в живых — любовь к Ёнджуну. И теперь, когда он узнал, что чувства эти взаимны, когда почувствовал, что значит и любить и быть любимым, отданным кому-то, он зажил по настоящему и жизнь свою короткую прерывать перехотел. — Мне кажется, что я медленно, но уверенно схожу с ума, — с трепетным стоном, застывшим на языке, прошептал он мягко на ухо Ёнджуну. Он привстал на носочках, все еще находясь в лазуритовых водах, и тихо, еле слышно произнес, будто боясь быть услышанным, отверженным, боясь стать посмешищем и боясь, что его девственное тело нагло использовали, — А еще, мне кажется… точнее, я уверен, что я тебя люблю, Ёнджун-и, — он смущенно захихикал, лаская своим медовым голосом ушную раковину Джуна. — Я тоже схожу с ума, ангел.. по тебе— произнес он, вновь разворачивая полностью обнаженного младшего к себе спиной, — Я так давно тебя люблю.  Блондин в который раз потерял голову за этот вечер. Сейчас, когда Ёнджун мягкими толчками выбивал у него остатки кислорода и, судя по всему, еще и здравого смысла, Бомгю тихо ухватился своими мягкими руками за чужие и в немом жесте переплел их пальцы. Показал, что они вместе, что они навсегда. Из него, будто совсем утробно вырывались стоны, которые старший нагло крал (хотя Бомгю был не против) прямо с его губ, пробуя их на вкус. Они плавно качались в такт с морской водой, что услужливо скрывала их сокровенные тайны. Совсем незаметно для себя они оказались у берега, где повалившись на мягкий, окутывающий в себя песок, жадно вкушали, целовали друг друга, боясь, что их отнимут друг у друга. Старший впивался в губы Бома, мягко прикусывая их, и заживлял появившиеся ранки своим языком. Пробовал чужую кровь, алыми рубинами проявляющуюся, на вкус. И ему нравилось. Невозможно. Так сильно, что он мысленно клялся, что готов вот так вечность лежать и пробовать своего, только своего младшего, как дорогое Мишленовское блюдо. Бомгю нежно отвечал на поцелуи, водя длинными пальцами по спине, очерчивал невидимыми буквами клятву, обещал всегда любить, быть только его и ничьим другим. Принадлежать только своему покровителю, своей пьянящей любви и вечному другу. Он не ожидал того же, не ожидал, что Ёнджун тоже будет вечно отдан ему, что будет любить так же умопомрачительно, как это делал он. Но он крайне удивился, когда с губ Ёна слетели слова, ответные на те, что так старательно выводил Бомгю на его бронзовой, покрытой жемчугом соленой воды спине: — Я тоже клянусь быть вечно твоим Бомгю, обещаю, — честно произнес он, вызывая бурю эмоций во главе со смущением на лице Бо, — Буду любить тебя вечно, кого бы не встретил. И умирать буду тоже только с мыслями о тебе. — Не находишь ли ты это слишком романтично-трагичным? Мы как Ромэо и Джульетта, — рассмеялся Гю, покрывая нависающее над ним лицо Ёнджуна краткими поцелуями. Перешел к векам, что прикрывали влюбленно смотрящий на него золотой отлив янтарных глаз. Бомгю невольно подумал, что глаза старшего невыносимо красивы. — А разве так и не должно быть? — честно спросил Ёнджун. — Думаю должно, — задумчиво произнес Бомгю, сводя брови к переносице, чем вызвал смешок Ёнджуна. 

***

Плоды их любви осыпались на песок яркими звездами, блестящим жемчугом и кристально-прозрачными бриллиантами. Сам Бомгю осыпался на песок меловой крошкой, разлился молочными реками и смешался с синевой моря. Он жадно вдыхал воздух, что у него настойчиво забирал Ёнджун последнее время и припадал, жался ближе к груди старшего, на которой сейчас лежала его голова. Он обхватывал крепкое тело того своими тонкими, будто совершенно призрачными руками, говоря всем своим видом «свое не отдам», будто кто-то и пытался у него забрать Джуна. Гю гладил ёнджунову мягкую щеку, и трепетно убирал его мокрые пряди за ухо. Свои же торчащие локоны на лбу он сдувал, хмуря брови и выпятив нижнюю губу, чем вызывал смешок со стороны брюнета.  — Ну что смешного? — специально обиженно произнес он, все по прежнему продолжая сдувать прилипшие к лицу прядки. — Дай помогу, — лишь послышалось в ответ от Чхве старшего. Он дотронулся до осветленных волос, боясь, что те, как и их хозяин могут осыпаться, превратиться в звездную пыль — золотую крошку. Он зарылся рукой в чистое золото волос Бомгю, нежно тормоша крупные кудри. Приобнял младшего свободной рукой, подзывая лечь ближе. Тот прислушался, подбираясь под самый бок, ложась совсем рядом, что будто мог почувствовать размеренные биты сердца старшего. Он будто забрался куда-то под кожу, пролез между ребер и проник куда-то очень глубоко, в самое сердце. Улегся там, свернулся белесым комочком и остался жить там. А Ёнджун без лишних вопросов раскрыл свое сердце лишь для одного, любовно оглядывая того, кто сейчас мирно спал у него на груди и сладко сопел где-то в лабиринте собственного сердца. Возможно, это патология и Ёнджун с таким заболеванием и вовсе не должен жить. А может это лишь глупость психически больного романтика. Но во всяком случае известно одно. Бомгю — тот, кем Ёнджун живет. Бомгю это главная составляющая часть жизни Ёнджуна. И друг без друга они ничто. Ёнджун старался не двигаться — не хотел разбудить младшего. Он любовно оглядывал лежащего на его груди парня. Лучи закатного солнца блуждали в его мокрых, светлых кудрях, путешествовали по лицу, озаряя каждую его часть своим светом. Ёнджун невесомо оглаживал золото его вьющихся волос, боясь почувствовать больше, чем положено — рассыпется. Распадется миллионами осколков, улетит вслед за солнечными указателями, не вернется. Станет лишь памятными видением, будто его и вовсе никогда не существовало. Будто он был лесной феей, русалкой с жемчужно-белой кожей или же маленьким ангелом, таким чистым и невинным. Будто он был тем магическим существом, про которых обычно в сказках рассказывается. Таким он и был. Он был ребенком солнца и луны. Кожа его была молочно белая, почти искрящаяся бриллиантовым свечением при лунном свете, а волосы пламенные, с золотым отливом при солнечных, обволакивающих лучах. Тело его покрывало большое количество гематом, проявляющихся от каждого не сильно аккуратного касания, ведь кожица его была нежная, тонкая, чувствительная. Он был отлит из чистого хрусталя, был кристально-прозрачной водой из горного озера и горячей лавой из жерла вулкана. Он был чист и нежен и в то же время так пылок и грешен. Он был прекрасен. Ёнджун еще долго смотрел на Бомгю, перед тем как он проснулся. Да и после этого тоже. Он впитывал его запах, стараясь запомнить его еще надолго. Оглядывал, делал фотографию глазами, не желая стирать этот образ из памяти, желая лишь запомнить его таким, каким он был сейчас. Когда Гю проснулся, они еще долгое время молча сидели, смотря на разноцветные переливы вечернего неба. Барашки облачков медленно разгуливали по бесконечной голубизне, а Ёнджун смотрел лишь на своего барашка. Губы младшего, обладавшие нежным цветом спелого граната, то и дело раскрывались в немом шепоте, но слова оставались неозвученными. Они были неуместны. Уместны сейчас были лишь краткие поцелуи в щеку, долгие объятия и чувственные взгляды, нередко переплетающиеся между собой. — Пойдем? — спросил Бомгю, отрывая голову с плеча старшего. Постепенно темнело. — Пойдем.

***

— Ты так и не рассказал, что значит сирень, — подал голос Бомгю, когда они с Ёнджуном ехали по трассе — возвращались домой, если так можно назвать больницу, — или это я тоже скоро узнаю, — поиграл бровями он, ухмыляясь и намекая на произошедшее между ними сегодня. — Глупый, можешь узнать сейчас, — сказал он, достав свой телефон из кармана и что-то активно проверяя. Вскоре он протянул горящий экран собственной мобилки в руки младшему. Был открыт какой-то сайт в интернете, где был напечатан небольшой рассказ про это расстение. — Ну и зачем мне это? — как-то обиженно протянул Бомгю, — Не легче просто сказать? — Ни капли. Читай, — сказал старший, улыбаясь себе под нос. И Бомгю принимется читать, переводя заинтересованные глаза вслед за текстом, ведущим его в дебри истории. «Сирень. Что вы знаете про это растение? Весной расцветает, вкусно пахнет, имеет красивый цвет, а ещё, если найти сирень с пятью лепестками, то непременно стоит загадывать желание? Банально! Но что, если я вам скажу, что сирень обладает и своей историей, можно сказать и легендой. Так что, перед тем как дарить букет из таких чудесных цветов, советую вам познакомиться поближе с тайной этого растения, чтобы не запутать человека, которому вы её дарите. История этого цветка начинается еще очень и очень давно, возможно, даже тогда, когда нога человека еще не ступала по Земле. Но мы с вами перенесемся вперед во времени,примерно в часы в средневековья. Это не история о каких-то принцах и принцессах, королях и королевах и магических существах. Это история о двух людях, простолюдинах, чья любовь была крепка, в чьих чувствах была истина. Это была самая обычная семья фермера, такая, как в те времена была каждая вторая — детей там было большое количество, а кормить их, разумеется, почти нечем. И у фермера с женой, поднесенных на крыльях любви, рождается девочка. Уже четвертая в их большой семье, и является она десятой по счету. И решив, что остальные дети уже слишком свыклись с родителями, а самая младшая еще нет, и даже не особо подумав как им ее прокормить они бросают её на произвол судьбы — а если точнее, отвозят далеко в лес, где находилась изба, в которой жили лесничий с женой. Все в округе знали, что детей, о которых они так грезили, у них никогда не было, поэтому горе-родители решили, что это отличный шанс сплавить младенца. Привезли они её, значит, в избу ту и оставили, уехав. Пришли лесничий с женой через час-другой с пастбища и увидели малышку, что мирно спала в своей корзинке. Они вопросами задаваться и не спешили, кто да откуда им такое счастье подкинул, а лишь решили девочку себе оставить, подумав, что судьба такова. Звезды ребенка подослали. Дело то было где-то в  французской деревеньке было, поэтому девочку назвали Лилит, что очень схоже с lilas (франц. сирень), но тогда слова такого еще и в помине не существовало.  Росла она умной, покладистой, красивой, гулять любила, любознательной была. В пятнадцать лет, гуляя в лесу повстречала она юношу. Встречались они ежедневно под раскидистыми ветвями ивы, что нависала над озерной гладью и выяснилось, что много у них общего. Юноша каждый день приносил девушке букет цветов, которые в честь нее назвал lilas. И любили они друг друга любовью безумной. Как-то зашли они слишком далеко, обесчестил юноша девушку до свадьбы под той ивой раскидистой. Узналось вскоре, что бедная Лилит беременна. Узнали об этом родители, разозлились страшно, из дома выгнали. Узнали об этом и в городе. Повесили девушку бедную, а в день  тот апрельский умерло трое: ребенок, девушка и юноша, что узнал о казни смертной только после произошедшего. Не смог ничего изменить. Похоронили девушку под древом тем у озера и каждую полночь юноша являлся у могилы её, приносил букеты сиреневые, каялся. — Сам бы умер, любовь моя, — говорит, — Знал бы, что тебя весить собираются — сам бы к виселице бросился, лишь бы вас с ребенком не убивали. Бросился бы в глубь озерную, утопился. Но судьба у меня такая. До конца жизни своей буду теперь тебе цветы твои любимые носить, помнить буду. Не умрет память о тебе. Цветы те возымели символ первой, чистой и искренней любви. А дух той девушки, говорят, покоится пятом лепестке этого цветка. Заселилась она туда легким дуновением ветра и осталась там, желая дарить свою большую необъятную любовь всем в округе, раз уж юноше и ребенку не вышло…» — Ого… — только и произнес Бомгю, закончив прочтение. Слишком много мыслей накрыли его голову, — Это ты типо… — Это я типо… — повторил старший, теребя заусенец на пальце, — влюбился. — И не говорил об этом?! — возмущенно воскликнул Бомгю, — Жук ты, вот кто. Столько времени потеряли! — Так ты тоже того? — протянул Ёнджун, осознавая горечь потерь, — И тоже не признавался. — Ну ладно, за то сегодня достаточно так наверстали, — рассмеявшись ответил Гю, откидываясь на спинку сиденья, — Не находишь? — Нахожу, — произнес Ёнджун, переплетая пальцы свободной руки с пальцами Бомгю. И вправду находил.

***

Приехали в больницу поздно, когда головка лунного сыра неспешно выкатилась из-за дымчато-серой ваты туч. Она одиноко освещала путь двоим парням, что призрачно скользили по щебенке к, все по прежнему распахнутому окну палаты младшего. Он перелез внутрь, усаживаясь на подоконник, смотря вглубь больничного сада, на который ему открывался вид.  Он ждал Ёнджуна, что минутой ранее кинул ему предупреждающее «подожди» и скрылся за кустами. Варианта было два: он захотел отлить, либо же не хотел портить романтику прошедшего дня и полу молчаливой поездки обратно и решил подарить ему букет сирени. — Пописать захотел просто, — шепотом произнес Ёнджун, с виноватой улыбкой на губах протягивая Гю букет сиреневых цветов, которые при лунном свете выглядели почти черными. — Я надеюсь, что нужду ты справлял не на них, — шутливо кинул Бо, кивая на цветы, которые он тот час взял и поставил в вазу в палате.  — На них, разумеется. Удобрил сразу, на будущее, — произнес Ён, все так же продолжая стоять на улице. — Может зайдешь? — спросил Бомгю, скорее приглашая зайти, нежели учтиво спрашивая, не желая, чтоб его старший не стоял на тронутой прохладой улице. — Не-а, махни ты ко мне, — произнес брюнет, положив руки в карманы и следя за мордочкой Гю, что удивленно высунулась из форточки, — На пару минут, скоро ехать буду. Твои медсестрички меня прибьют, после такой вот кражи их слишком красивого подопечного. Придется залечь на дно на время. Бомгю засмущался с этого ёнджунова «слишком красивого подопечного», немного замялся, но все таки вылез на улицу.  — Не надо. Я умру, если не увижу твою наглую рожу у себя под окном, Чхве Ёнджун, — он улыбнулся, уложив руки на плечи старшего. Притянул для объятия. Прильнул для поцелуя. — Ты, кстати, украл мой первый поцелуй, — произнес Ёнджун тихо, будто не желая быть услышанным. — Что? — Бомгю оторвал свои алые губы от мягких ёнджуновых, которые он настойчиво мял секунд десять, и уставился на старшего шокированным взглядом, — В жизни не поверю. Я думал, что ты там с каждой второй… Ну, понимаешь… А как же та девчонка, с которой у тебя был первый секс… Казалось, он мог говорить еще бесконечно долго, задавать свои глупые вопросы и удивленно на старшего своими тронутыми бронзой глазищами пялиться. Поэтому, легким движением своих губ по направлению к влажным чужим, Ёнджун его умело заткнул. — Вот такого ты обо мне мнения, — ухмыльнулся он, — Я свой первый долгожданный поцелуй для тебя любимого берег, а ты вот такое мне говоришь! — Ну я не виноват, что ты выглядишь как бабник-ловелас, — рассмеялся Гю и наигранно цокнул, когда ему ткнули в бок, — Еще и дерется. И как я только в тебя влюбился?! — А вот так, — произнес Ёнджун, вновь целуя Бомгю, — емае, уже идти пора! — Так рано, — раздосажено  взвыл Гю, крепко ухватываясь за шею брюнета, — Поцелуешь в последний раз? — Поцелую. Без лишних слов, Ёнджун вновь касается нежно к губам младшего, проводит языком по ним, вкус сладкий в памяти оставляет. Ныряет языком глубже, исследует. Сплетается с чужим языком, что явно норовит ДНК свое  в джуновой ротовой полости оставить, клеймо любовное отпечатать. А Гю жмется ближе. Тянется руками своими, при лунном свете будто совсем прозрачными, льнет ближе. Зарывается молочными пальцами в каштан волос любви своей безмерное, накручивает пряди на них, врасти в чужую голову пытается. Не знает же, что и без этого все мысли старшего занимает. Бомгю прижимается так плотно к телу чужому, будто знает, что это может быть их последним прикосновением. Гю отстраняется резко, ухватывает щеки чужие бледные и шепчет, как в бреду: — Люблю тебя, — говорит, — невозможно. И ты меня люби, помни меня таким, какой я сейчас. Хорошо?  — Бомгю, ты в порядке? — тихо шепчет Ёнджун, перехватывая чужие руки, холодом отдающие. По щекам реки слез опадают. — В полном, — заверяет Бомгю. Ёнджуна успокоить пытается, хотя у самого кошки на душе скребут, — Просто сказать захотелось, чтоб ты меня таким, какой я сейчас запомнил. Мало ли, старым дедом умру. Страшным. Ну и уродство! — восклицает он, вызывая улыбку у старшего, — Ну ты главное помни, что жить я то буду и буду вечно, как обещал. Поэтому на будущее говорю, чтоб не пугался. — Ну дурак, не пугай так больше, — говорит брюнет, сталкиваясь лоб о лоб с Бо. И уходит распрощавшись.

***

Проснулся Ёнджун ещё на рассвете от того, что под ребрами заныло. Чувство странное раскаленным стеклом разливалось по грудной клетке, будто частицу сердца оторвали. Старший наспех собрался и, даже не закинув ничего в абсолютно пустой желудок, выбегает из дому, прихватив лишь ключи от машины.  Ехать немного — минут пять от силы, но, кажется, будто вечность. И Ёнджун едет и молится, чтоб с Бомгю ничего не случилось. Просит, чтоб лучше он рано утром проснулся и приехал, но все с ним было в порядке, нежели плохую для себя новость узнать. Но проверить надо. Так ему думается ровно до того момента, как он является в больницу. Он распахивает двери с шумом — плевать, что разбудит всех в округе. Кидает извиняющийся взгляд на сидящую на ресепшене женщину, что внезапно пробудилась ото сна, и бежит по длинному лабиринту коридоров, пока душа Бомгю бежит по лабиринтам тоже — из ёнджунова сердца вырваться желает, чтоб чувства его умертвить и меньше боли причинить. Но не выходит. Ёнджуна сердце — ловушка. Схлопнулась на Боме, все выходы по закрывала, лазейки припрятала — парня выпускать не желает. Останется там навечно, как и обещал. Ёнджун прибегает к нужной палате и запыхавшись, отворяет двери. Видит он врачей и медсестру, столпившихся над младшим. Они оборачиваются на скрип двери позади. — Ёнджун, мне жаль, — протягивает старенькая женщина, подходящая к старшему, — Он умер во сне, больно не было. Все тело наливается свинцом, ноги становятся ватными, а Ён бессильно на кафельную плитку валится. Глаза его мутным полотном слез застилаются. Его поднимает врач, что пытается привести его в себя. — Все будет хорошо, — говорит он. Но хорошо уже не будет. Никогда.  Ёнджун даже не подходит к усыпальнице Гю. Даже не смотрит на его белое полотно лица и на алые губы — единственное яркое пятно, которое на нем тогда было. Он молча разворачивается и покидает палату. Покидает больницу. Тихо садиться в свою машину, по прежнему тихо заводит мотор и едет. Летит на всех скоростях на трассу ту, погружается в воспоминания. Вспоминает лицо Бомгю вчера вночи, что просит его запомнить таким, какой он есть. Он все знал. И ушел тихо. Без предупреждений и прощаний. Ушел на тот свет молча и легко.  Так же поступил и Ёнджун, что часом позже слетел с обрыва Ангельской бухты и утопился в бескрайнем море от безысходности, где вчера утопал от любви. Больно не было. Старшно не было тоже. Было лишь пусто. Везде, кроме сердца и глаз, перед которыми витал тот образ Бомгю, которым он его просил запомнить.

***

Зайдя за угол Ёнджун обернулся, чтоб в последний раз глянуть на Бомгю вночи. Тот по прежнему стоял в своей палате, упершись руками о подоконник, и, высунув голову в оконную раму, наблюдал за ночным небом. Он выглядел словно ангел, сошедший с небес. Кожа его была обычно белая, но при свете луны она казалось сказочно серебренной. Пальцы его, будто из стекла склеенные, постукивали по подоконнику в такт какой-то песне. Его глаза, что, купаясь в солнечных лучах, казались янтарными, как только их озаряла луна, казались угольно-черными обсидианами. Светлая копна волос отливались жемчужными переливами, а губы, цвета пыльной розы, были поджаты. Выглядел он на чем-то сосредоточенным. И если бы Ёнджун пригляделся получше, если бы он только увидел одинокий, скупой хрусталь, скатившийся по щеке Бомгю, то он бы не спешил уезжать. Остался бы в больнице, вопреки всем запретам, и провел бы последнюю ночь рядом с младшим, отгоняя страх, что перед сном мучительными тисками сдавила его горло. Но Ёнджун уехал, позволив любви своей умирать в  страхе. Но Ёнджун, как и обещал, запомнил его таким невинным и ласковым. Прекрасным, словно сон. Он запомнил его юнцом, который скуривал по пачке сигарет в день и не слушал ёнджуновы наставления. Запомнил его, как любителя брусничного варенья и молока с медом, которые приносил ему Ёнджун. Запомнил Бо тем, кто любил сирень и самого Ёнджуна, который о символике этих цветов умалчивал, таинственно улыбаясь. Он запомнил его падшим ангелом и барашком. И на вопрос: — А могут ли падшие ангелы падать дважды?  Он с уверенностью ответил бы: — Могут, раз это сделал мой Гю. Ответил бы, если бы был жив. Но он умер ровно через час, после того, как на рассвете сел за руль своей машины и канул в неизвестность — ушел в след за этим ангелом. А Бомгю, как и обещал, остался жить вечно. Навеки остался молодым и невинным. Навеки полюбил сигареты, варенье, молоко с медом, сирень и… Ёнджуна. Что тоже остался лишь отголоском в памяти их общей истории. Они оба остались лишь отголосками. Стали бесконечностью друг для друга и, наконец, обрели покой. Без боли и страданий. Только с любовью.

ʚ ɞ

Все строки отданы тебе, моя любовь, что канула в прошлое с лучами рассветной зари.