Навий венок

      Чем ближе он подбирался к деревне, тем неспокойнее было у него на душе. Не сказать, чтобы Кощей любил своих соседей, пастухов да пахарей, кузнецов да гончаров, но и зла им не желал. Желал только, чтобы они боялись и уважали его, но зла — нет.       Уже виднелся впереди частокол, и Кощей пригляделся к нему и тут же замер. Показалось, будто он поредел и кое-где обвалился, но Кощей подумал, что ему это привиделось в утреннем тумане.       Он шёл и шёл по дороге прямо к воротам и думал, что сделает с ним отец за побег к купальским кострам. Спина снова предательски заныла, и в голове мелькнула мысль, что надо бы припрятать плащ до лучших времён, а не то и ему тоже придёт конец. И хотел было Кощей свернуть в пролесок, а потом вдруг махнул рукой. Ничего. Ничего ему не будет. А понадобится, так глаза отведёт или ещё как заколдует.       Теперь ему многое было под силу.       Теперь он мог не бояться, а напротив, сам — внушать страх. И Кощей выпрямился, глядя гордо. Матушке и отцу было не понять, они этого всегда чурались, но что бы сказала его бабка, поведай он ей о том, что за сокровище в Купальскую ночь достал?       Бабка, помнится, всегда ему говорила, что знания его и погубят, от того что он им меры не ведает. Подумал Кощей, что может, потому она и учила его лишь понемногу: не хотела, чтобы раньше времени стал так силён, что и сам над этим до конца не властен.       Но теперь он властен. Над всем властен.       Даже над вечностью.       Наконец ноги принесли его ко входу в деревню.       Кощей толкнул ворота: почему-то они были не закрыты в столь ранний час, хотя на ночь их всегда запирали. А когда они со скрипом растворились, пошатываясь, то обмер. Вместо ладных домов и амбаров, бань и овинов предстало ему одно огромное пепелище. Кое-где бродил бесхозный скот, клевали золу куры да гуси. Никого. Ни одного человека.       На том месте, где стояла их с родителями изба, земля было особенно чёрной. Лишь покачивалась там одинокая одолень-трава.       И ему бы плакать, ему бы упасть на колени и горевать, выть да кричать, но в душе было пусто. Камень вместо сердца стучал о его кости гулко и ровно.       У каждого колдовства была цена.       Он свою уже заплатил.