о бессонных четырех утра

олег не думал, что в четыре утра придётся так резко подорваться, услышав нервный всхлип с левой стороны кровати. но всё равно вскакивает, и как только открывает глаза, уже сидя в вертикальном положении, сразу натыкается на знакомую, скорченную спину — по плечам рассыпались рыжие, запутавшиеся после сна и, по всей видимости, всклокоченные из-за резких поворотов головы волосы, в которые истерично вцепились самые родные руки, усыпанные веснушками и светящиеся от витилиго в первых солнечных лучах. серёжа дышит неровно, прерывисто даже, словно загнанный зверь, и дрожит крупно. волков с самого начала почувствовал, настолько мокрым было постельное белье рядом, уже заприметил влажные круги у воротника домашней футболки разумовского, и, бросив мимолетный взгляд на наволочку подушки, заметил, что и та сырая, но только сейчас услышал и рыдания бедного юноши, с каждым новым хрипом сжимающимся всё больше. сердце больно закололо. «совсем нехорошо» — подумалось в тот самый момент, когда олег потянулся к разумовскому, и осторожно, боясь спугнуть и ввести в ещё большую панику, еле ощутимо прикоснулся к серёжному боку. однако пальцы всё равно врезались в чужие ребра, впервые за долгое время выраженные настолько ярко. сергей же от этого пошатнулся. издал какой-то животный хрип, и внезапно с таким остервенением впился в его ладонь, что олег еле сдержал крик. а разумовский, даже не поняв, что именно сделал, развернулся быстро, залепетал что-то до того живо и сбивчиво, что волкову показалось, будто говорил он не один, перебивая, перекрикивая самого себя. в темно-лазурных и заплаканных глазах, взгляд прячущих в одеяле, плескался такой искренний ужас, что он впервые не знал, что именно сказать и как успокоить на этот раз. но серый, будто бы даже не осознавая, кто именно перед ним, будто бы и не ждал ответа, утопая во сне наяву, впервые так открыто рыдая. его голос тоже дрогнул, когда олег наконец-то отошёл от ступора и, побаиваясь сделать что-то не так, одной рукой обвив серёжину шею, едва ли не заставив его прислониться к своему лбу, а другой обхватив чужие ладони, проговорил, большим пальцем поглаживая любимые пятнышки в попытке заземлить: — серый, я перед тобой, слышишь меня? посмотри, пожалуйста, родной, ты сейчас тоже здесь, со мной, кошмары кончились, — волков видел, что слова до него не доходили, и золотые солнечные отблески в радужках выдавали, что серёжа до сих пор глубоко внутри себя, но отступать не стремился, всё продолжая, — я рядом. глаза защипало. господи, как же олег беспокоился. крепче стиснул чужие ладошки, непривычно ледяные, но при этом полностью покрытые испариной. — он проломил мне череп! клювом… он съел моё сердце, понимаешь? ты представляешь? он-н буквально... — сергей слабо связывал слова между собой, прерывался, но вдруг наконец-то заговорил членораздельно, по-прежнему вспоминая всю ту ахинею, что видел. он невольно подскочил, отшатнувшись то ли от воспоминаний, то ли ещё от чего, да так, словно ему по лбу действительно что-то прилетело. и от этого он вновь перепугался, задышав ещё быстрее, — этот ворон, блять-блять-блять, олег, это такой пиздец, он так громко каркал, так. так смотрел, — впервые к нему обратившись, серёжа наконец-то заглянул в лицо напротив в неосознанной попытке передать всю ту боль, что терзала его так долго. в этот же момент слеза скатилась по его щеке, упав на майку волкова. и олег впитывал и его страх, и все те эмоции, что лились из самых красивых глаз на свете, как губка. шептал что-то нелепо в ответ, повторяясь, но так искренне, каждое слово пропитывая невероятно нежной любовью, да настолько, что мысли выбивало. и успокаивало. *** — олеж, я так не могу, правда, ну почему... — прижимаясь к теплой, такой ласково подставленной груди, выбившись из итак последних сил, в который раз выдохнул серёжа. сейчас разумом он был дома, в их прохладной гостинке, и образ огромной птицы, изувечившей его всего, покрылся туманом и уже не так сильно беспокоил, когда любимый был на расстоянии пары сантиметров, но тревога всё ещё мучала и без этого настрадавшуюся душу. разумовский всем нутром чувствовал, что кошмар ушёл ненадолго и обязательно повторится, но думать себе об этом не позволял. и олег в этом нехило помогал. в ответ на жалобный вой волков провёл всей пятерней по спутанной шевелюре, нежно погладив затылок, вызывав мелкие мурашки по предплечьям, и повторился вновь: — серый, может, я всё-таки валерьянки тебе накапаю? серёжа в ответ лишь кивнул, и, явно не желая расставаться даже на секунду, поднялся на до сих пор трясущиеся ноги, для надёжности сплетя за его спиной замок из пальцев, и поплёлся на кухню следом за волковым. аккуратный поцелуй в висок и большая кружка, которую олег сам поднёс прям к губам серёжи, привели в чувства окончательно. а нежные перышки марго, которые разумовский перебирал, сидя в объятиях любимого под глупые, утренние фильмы по телеку, на самую малость приподняли настроение.