Ледяные крылья

Драконий перекрёсток. Изначально Блюр вообще не поняла, куда они пришли по следу убитой женщины и уже в процессе разговора с дамой до неё начало доходить. Как только дама озвучила своё последнее предложение Блюр покраснела до кончиков ушей. И ничего не ответив вышла из здания, даже забыв, зачем они туда пришли... и по сторонам старалась не смотреть, содрогаясь от представления какие у вампира и у остальных ехидные лица сейчас. Короче она с трудом отойдя в тень стартанула с места вверх и полетела на колокольню храма, вообще перестав понимать, что она нафиг творит и зачем. Она бы в колокол забралась, но сочла что это было бы уже перебором. А ведь она даже не сказала, куда собирается... Блюр издала истерический смешок, а ведь она считала себя достаточно рассудительной и хладнокровной, а повела себя так неразумно... Так по-детски просто сбежала, игнорируя обязанности и чужие ожидания. На неё разом хлынул паралитический страх о том, что её опять осудят, не поймут и выбросят. А ведь у неё даже была заготовлена фраза в ответ на подобные предложения, но она просто не смогла её произнести. Наверное, потому, что даже эта фраза прозвучала бы неуверенно. Блюр забилась в тень в уголок колокольни, стараясь понять, что её так напугало. Сама мысль о таких отношениях была для неё противоречивой, вселяющей панический страх, но при этом постоянно всплывающей в сознании. Можно сказать Блюр сама загнала себя в ловушку своим поведением, страх погнал её прочь от борделя и страх же забирал её голос и она ни с кем не могла поговорить об этом (я не фигурально а буквально). Как пелось в той песенке "и хочется и колется и мама не велит". При мысли о том, что ей после этого её фортеля придётся возвращаться в лагерь и ловить на себе чужие взгляды не давала ей и шагу ступить. Порой она проклинала свою потребность думать, оценивать свои поступки а не просто действовать и жить моментом. Остаток дня она так и пряталась на колокольне, она так и не смогла для себя понять почему же она так сильно испугалась того, что в мире считается обыденностью. Наступили сумерки. Блюр бы и дальше погружалась в пучину самокопания и страха если бы не подняла голову и не увидела как прямо перед ней крылатая кошка в прыжке ловит голубя. Она смогла с ней поговорить (спасибо зелью) и выяснилось, что это Тара, тогда Блюр объяснила ей как найти из лагерь и Гейла. Сначала она хотела взять с Тары слово, что та не выдаст её местонахождения никому, но так и не смогла заставить себя её об этом попросить. К этому времени она уже начала понимать, что наверное в глубине души она хочет чтобы "её нашли", друг, враг, неважно. Но понимать и признавать разные вещи. В общем Тара улетела в лагерь, а спустя некоторое время на колокольню взобрался Астарион. Блюр не знала как себя вести, всё их путешествие во время каких-то стрессовых ситуаций она стискивала зубы крепче и терпела, встречая в лоб любые слова в её адрес, но, как оказалось, у её выдержки был предел. В общем взобравшись на колокольню Астарион увидел не ту, с кем сражался в проклятых землях и лагере гоблинов, а полуфею которая совсем запуталась в собственных чувствах и в ролях которые играла. Вместо того, чтобы пытаться принять мир таким какой он есть, Блюр отгораживалась от всего, что могло её действительно ранить и то, что раньше Астарион принимал за дерзость, оказалось попыткой скрыть слабость и наивность. Блюр встретила его словами "Чего пришел?", но тут же прикусила язык, и отвернулась понимая что её душевные метания не должны сказываться на других. Более того, она поймала себя на мысли, что если над ней сейчас лишь посмеются, она будет виновата в этом сама, ибо нечего вести себя так незрело. Но смеха все не было. Послышался шорох ткани, руки коснулось что-то прохладное. Блюр повернулась и уткнулась глазами в бутылку с сидром, молча протянутую ей севшим рядом вампиром и все это в полнейшей тишине. Забрав бутылку она некоторое время тупо пялилась в мутное стекло, словно подсознательно ожидая кинжала под рёбра. — И что, неужели ни одного ехидного замечания? Блюр казалось, что если она ускорит свою "кару за проявление эмоций", то будет проще, чем ждать неизвестности. — Ни одного, — последовал лаконичный ответ. Блюр не выдержала и повернулась лицом к вампиру, пытаясь отыскать на его лице следы издёвки. Бутылка сидра наконец коснулась губ полуфеи, которая уже вообще перестала понимать что происходит. По её представлениям все и каждый должны были осудить её за наивность и неопытность, а обычно такой саркастичный Астарион и вовсе изойти ехидными насмешками. Когда впервые за то время, что они тут сидели, Блюр открыла рот, она послала всё к чертям. Ей надоело хоронить в себе чувства и бояться каждой тени. Так что Блюр начала говорить, в мыслях уже похоронив отношения с Астарионом, которые скорее всего закончатся, едва он узнает о том, что Блюр куда наивнее, чем старалась казаться. Паузы молчания были длинными, в основном потому, что у Блюр физически отнимался язык, порой в середине предложения, когда она пыталась рассказать о своей неопытности и как-то объяснить свою реакцию. Она всю жизнь жила в среде, где подобных тем избегали (её отец так же не развивал с ней эту тему, мать понятно, только больше психотравм подкинула). Блюр старалась не смотреть вампиру в глаза (это было не сложно, ведь они сидели рядом) и все пыталась как-то уяснить для себя, понимает ли он её или просто слушает, давая ей выговорится. Когда наконец она закончила свой сумбурный рассказ (а заодно и закончилась бутылка сидра), Блюр с замиранием сердца ждала реакции, хоть какой-нибудь, разрываясь между желанием задать прямой вопрос и желанием вновь улететь, но на этот раз куда-нибудь очень далеко. Она уже стала подниматься, но Астарион схватил её за руку и усадил обратно. Почти обратно, перед собой, так, что ей пришлось сесть на собственные крылья, прижатые к груди вампира. — Я не буду кусаться. И осуждать тоже не буду... Но почему ты раньше не сказала? — Потому же, почему сбежала сегодня. Страшно. Очень. — Вроде этап "Ужас-ужас-страшный-вампир" мы уже прошли, — раздался голос сзади и руки вампира сомкнулись на её талии. Ну теперь она точно никуда не сбежит... Но почему-то это было первое, что не вызвало страха за эту ночь. — Гораздо больше твоих клыков меня страшит... Твоё осуждение... То, что есть такие вещи где мне просто нечего противопоставить миру... — Все её попытки просчитывать всё наперед, изучать всё что можно были лишь попытками как-то скрыть за маской "мудрой феи-стратега" банальную наивность и слабость. Говорить с Астарионом сидя к нему спиной было немного проще, она не видела его лица, но всё равно крыльями, прижатыми к его груди, чувствовала его реакцию. Вампиру было сложно найти слова, которые были нужны полуфее, ведь всю его жизнь всем было наплевать на то, что он чувствует, да и чувствует ли он вообще, его жизнь была кошмаром вне зависимости от того, показывал ли он миру свои чувства или нет. Но что он точно мог понять, так это панический страх, почти животный ужас от мысли, что придётся раскрыть свою слабость, что этой слабостью могут воспользоваться. Но за 200 лет своей не-жизни, Астарион научился маскировать свои слабости, а не защищать их. В эту ночь он узнал о полуфее больше, чем за всё их путешествие, вернее он перестал воспринимать её лишь как ту, кем она казалась - "мудрой полуфеей-стратегом" и осознал, что её юная (а она действительно юна по меркам эльфов) наивность его трогает, напоминая ему о том, что он утратил давным давно. Они говорили почти до рассвета, Астариону как-то удалось успокоить Блюр и вернуть ей уверенность в себе. Для самой полуфеи было удивительно, что именно в обществе Астариона (которого она логически считала самым наименее надёжным из всей компании) ей было так спокойно. Как никогда до сих пор с начала её странствий и всей этой заварушки с Абсолют. Словно здесь, на крыше колокольни храма здесь ей угрожали только его клыки, а уж это она могла пережить. Перед тем как вернуться в лагерь, она вновь поступила безрассудно (по крайней мере так считала логическая часть) - она сама поцеловала его и пообещала ему, что больше не будет скрывать от него что чувствует... Постарается говорить об этом прямо. И ни одного осуждающего взгляда в лагере она так и не ощутила, в очередной раз уверяясь в том, что её спутники куда лучше, чем она о них думает.