Наружный

Руки у Курильщика, казалось, жили совершенно отдельной жизнью. Невозможно, думалось Чёрному, так красиво делать несколько вещей одновременно. Чувствовал он себя настоящим глупцом. «На радость Сфинксу», — подсобило сознание. С каждым взмахом чужой кисти ощущение собственной глупости лишь увеличивалось. Чёрный глядел на руки как одержимый, руки же, — а точнее, их обладатель, — смотрели на Чёрного, как на прокаженного. — Всё хорошо? — не выдержав, спросил Курильщик. Глаза у него по-оленьи большие. В них отражается все и даже больше: там можно разглядеть не только стены с плакатами и глуповатое от растерянности лицо Чёрного, но и чистый, почти голый интерес колясника ко всему. Это всегда пугало, но одновременно с тем и завораживало. Курильщик подавал себя на ладони, со всеми вопросами и мыслями. Мол, вот он я, бери, пока кто другой не схватил. Но Чёрный хватать не спешил. Он вообще, так взять, ни с чем не спешил. Даже сейчас с ответом, благополучно потерявшись в потоке своих нескончаемых мыслей. Отмер Чёрный на секунде девятой неловкого молчания. Причиной стало гаденькое хихиканье Шакала, зарытого в недрах своего подушечного кокона. Смерив дрожащее в смехе нечто из подушек и одеял, он повернулся к Курильщику, покачав головой. — Задумался, — просто трактовал Чёрный, ничуть не соврав. Колясник, на мгновение приостановив даже движение своей изящной руки, вёл в голове видимый только ему одному анализ. Затем, конечно же, кивнул. Принял слова Чёрного за чистую монету. Разве с Курильщиком бывало иначе? Об этом Чёрный думал ещё долго, во время обеда умело игнорируя громкие вопилки Табаки и недовольные вскипания Лорда. Даже пронзительный взгляд Сфинкса выстоял — это и стало показателем того, как крепко задумался парень. О Курильщике, как бы странно это ни звучало, Чёрный задумывался хотя бы раз на дню, но сегодняшний случай превзошёл все остальные. Нонсенс, подумалось Чёрному, который активно вытуривал из себя эти думы, коротая время в спортзале под цепким взглядом Псов. А там, где были Псы, был и их вожак, туго стягивающий ошейники на шеях своих состайников. Компаньон в лице Помпея нашёлся совершенно случайно. По крайней мере, в это верил сам Чёрный. По его субъективному мнению, всё происходит следующим образом: сначала вы помогаете друг другу выбрать нужные гири для штанги, а в следующий раз — уже изливаете душу. Но душу изливать Чёрный не планировал, поэтому такую важную задачу взял на себя Помпей, осыпая нового товарища душераздирающими, — разве что для Табаки, — рассказами о своих почивших летучих мышах. Перед этим он, естественно, делал паузы, чтобы погладить новую жертву своей странной любви — Сьюзи, летучую мышь с карикатурно огромными яйцами. Но сегодня у Чёрного не было настроения слушать, как питомцы Помпея мрут один за другим. Этому Сьюзи, в целом, тоже осталось недолго, но глядя на сцепленные на крыльях крючки, парень тактично умолчал об этом. Ему явно сейчас не до подобных вещей. Когда третий подход с гирями вышел из рук вон плохо, стало совсем дурно. Чёрный, уставший раньше положенного, лишь удручённо покачал головой. Вывод напрашивался сам собой: мыслительные процессы изнуряют не хуже тренировок. Приняв поражение, Чёрный ретировался к скамье, вытирая лицо полотенцем. — Сдаёшь позиции, — раздалось над головой. Подняв её, Чёрный встретился взглядом с Помпеем. Тот протянул ему воду, плюхнувшись на свободное место, и замолчал. Видать, надеялся, что это тот самый момент, когда товарищ вот-вот откроется. На выжидания Помпея Чёрный смотрел с неприкрытой жалостью. Всем давно известен один факт: если из Слепого информацию нужно доставать клешнями, — а точнее, двумя очень старыми ручными протезами, — то из Чёрного слова даже ковшом не вытащить. С этим смирились абсолютно все, даже сам Чёрный. Всё-таки раскрывать свою тонкую душевную натуру — не его стезя. — Задумался, — ответил он, вернув взгляд на взятую бутылку. Опустошив ее за несколько глотков, Чёрной вернул вещь хмурому как туча Помпею и ушёл в душевую, понимая, что опять ничуть не соврал. Просто не договорил. Принять душ было отличным решением, но меланхолично стоять в тяжких думах под струями воды — вещь, присущая таким, как Помпей, поэтому долго с этим возиться Чёрный не стал, покидая душевую едва ли не за десять минут. Дорога до четвёртой ощущалась какой-то извилистой и чересчур долгой. Словно сам Дом оттягивал появление Чёрного в стае. Тот занимал себя разглядыванием уже наизусть выученных надписей на стенах, которые становились все более изощрёнными и опошленными — намёк, что Чёрный пересёк территорию Крыс. Но в любом случае, ни стены, ни надписи на них должным образом отвлечь не смогли, и сейчас парню предстояло открывать треклятую дверь, за которой уже слышен визгливый голос Табаки. Как Чёрный и предполагал, с его появлением в комнате Шакал не замолк, более того — он перенес центр своего внимания с бледного как мел Курильщика на него, Чёрного. Посмотрел секунд пять и вернул взор на многострадального собеседника. Чёрный хмыкнул. Табаки — охотник на разные эмоции и реакции, поэтому с ним коляснику дел иметь не хотелось и вовсе. Как сказал когда-то Сфинкс, даже камень обладал большей выразительностью, чем Чёрный со своим постным выражением лица. Шакал звал его человеком скучным, скупым на эмоции, как сейчас, бормоча себе под нос, а тот только и кивал, поглубже утыкаясь в свою книгу. Строчка за строчкой — и все остальные шумы, даже тихий голос Курильщика стали растворяться на фоне развивавшихся в книге действий. Чтиво всегда являлось хорошей панацеей от всех невзгод: об этом Чёрный знал ещё в ненастном ему амплуа Спортсмена. Но и у хорошего бывает предел, и сигналом этому стало появление долговязой фигуры Лэри, вестника всех громких и не очень сплетен. По его физиономии несложно было догадаться, что вещать парень собрался нечто сенсационное. По крайней мере, по шкале состайников. Бандерлоги — народ странный, но Чёрный соврет, если скажет, что не считает таковыми и остальных домовцев, просто эти персонажи выделяются сильнее всего. Логам всегда присущи ужасно долгие прелюдии перед основной частью рассказа. Все сплетни обмотаны в фантик из уточнений где, когда и от кого была услышана весточка, но и с учётом этого, даже сами Бандерлоги не могли с точностью сказать, что это чистой воды правда. Свою речь Лэри, как и ожидалось, начал издалека, поясняя, что за злоключение случилось с ним на Перекрестке. Его голос резал по ушам, вызывая раздражение, но ни один мускул на лице Чёрного не дрогнул. По крайней мере, пока речь не зашла про Наружность. — Это Помпей сказал про Наружность! — ещё раз вскрикнул Лэри, окончательно отвлекая Чёрного от чтения. — Своими ушами слышал! Сказал, мол, под дудку Слепого пляшем, вот и напридумывали чушь! Послышалось бормотание и громкое оханье Табаки, но среди всего гама в комнате громче всех выделялось молчание Курильщика. Чёрный громко вздохнул, стянув с лица очки, и встал с кровати под несколькими парами заинтересованных глаз. Схватив книжку поудобнее, он оглянулся на состайников, ожидающих какой-то громогласной фразы, но Чёрный лишь смерил их взглядом. — Шумно здесь стало. Читать не могу, — только и сказал он, направляясь в сторону двери. В доме тихих мест особо не было, разве что библиотека — забытое большей частью домовцев помещение, которое парень облюбовал ещё давно. В библиотеке, как правило, ближе к вечеру не оставалось ни души. Все разбегались по оживлённым углам Дома, возвращались в стаи или грели уши в Кофейнике. Оттого Чёрному и нравилось проводить здесь время. Иногда, совсем редко он проводил здесь Самые Длинные, избегая ненужного скопления людей. В Дом Чёрный не верил, а тот не верил в Чёрного в ответ, но оба уважали друг друга в равной мере. Для парня законы Серого казались нелепыми, но их он все равно исправно соблюдал. Хотя бы через раз, но приходил на Ночь Сказок, а иногда даже и рассказывал свои истории. Дом никогда не оставался в долгу, поэтому для Чёрного в нем находилось хотя бы одно укромное место — отдушина, в которой он мог проводить часы, читая или размышляя. Чёрный не любил весь этот культ, что крутился вокруг Дома. Он привык называть вещи своими именами, но броское «наружность» закрепилось намертво. Единственное, в чем Чёрный сходился с домовцами, так это во взглядах на Наружность. Для него, прожившего в Доме почти всю свою жизнь, такая вещь была чуждой, но не настолько, чтобы удариться в эскапизм и рваться в какую-то там Изнанку. Когда к ним переселили Курильщика, слово «Наружность» стало полноправным синонимом к коляснику. Его присутствие оставляло после себя шлейф вопиющей для домовцев нормальности, а слова казались бесцветными, едва ли не серыми. Таких, как Курильщик, Дом не принимал никогда. И этот раз, Чёрный был уверен, исключением не был. До их первого разговора у Чёрного было не самое хорошее представление о Курильщике — его вопросы, в которые тогда никто и не пытался вслушиваться, звучали как барахлящее радио Сфинкса. Так же бесполезно и надоедающе. Но, как оказалось, надо было просто найти нужную волну, и перед Чёрным открылся удивительной искренности парень. В его серой блеклости, ненормальной даже на фоне домовских стен, выделялись две вещи: большие каштановые глаза, полные вопросов, и кроссовки. До такого красные, что, наверно, посмотри Черный на них дольше пяти секунд — и в глазах точно зарябило бы. Вся эта ненормальность, и без того сокрытая скучающим взглядом и звуком чирканья карандаша в альбоме, была виртуозно завернута в Фазанью обёртку и подана на блюдце всем состайникам. Переселившийся в другую стаю Фазан и так казался для других домовцев мишенью, но Фазан, имевший настоящее желание разгадать такую большую загадку, как Дом — нонсенс. Он привлекал к себе разномастные личности, которые так и норовили «открыть парнишке глаза». Курильщик был до краев наполнен скепсисом, но с каждым новым человеком, вещавшем о своей судьбе в доме, казалось, что его оборона рушится с каждым днём. Словно ещё чуть-чуть, и он поверит с концами. Этого Чёрный боялся больше всего. Скупой душой парень надеялся, что колясник так и будет держаться их общего взгляда. Будет продолжать звать это игрой и пытаться сложить в голове логическую цепочку всех ролей окружающих, а потом просто плюнет, уйдя вместе с ним, с Чёрным, в Наружность. Но чем дольше Курильщик находился в стае, чем дольше знакомился с домовцами, тем чаще он утопал во всём этом. Пейзажи Дома быстро сменились лицами состайников, а затем и других знакомых. Больше всего в его альбоме было портретов Лорда, обрамлённых листвой и венком из веток. Портретов такого Лорда, которого видела лишь Изнанка. Где-то на стенах Дома, в самых укромных уголках, стали появляться маленькие каракули животных и птиц, к которым точно приложил руку Курильщик. Чёрный боялся, что ещё немного, и Дом его примет за своего, привязав к себе железными цепями. Точно так же, как когда-то привязал страдающего Сфинкса. Над дилеммой Чёрный думал долго, невидящим взглядом сверля одну и ту же страницу книги. Просидел бы так и до утра, пока случайно зашедшая Душенька, хмуря брови, не согнала парня прочь, выталкивая в уже темный коридор. До Перекрестка Чёрный дошёл по наитию, наткнувшись на палатку картежников. Опознать её можно даже при входе на перекресток: пьяный хохот Валета не перепутать ни с чем. Пройти мимо импровизированного шатра не удается: бывший состайник быстро его замечает. — Чёрный! Откуда крадешься? — спросил Валет. Заглядывая в шатёр, парень наткнулся на вальяжную улыбку пьяного Лорда, полусонного Коня, хмурого Дорогушу и спокойного как удав Стервятника. Последний улыбнулся во все тридцать два зуба, растягивая обрамлённые черным губы. Улыбка вышла до того неприятной, что казалось, будто кто-то водит ногтями по доске или точит металл о наждачную бумагу. Чёрный сдержанно кивнул знакомым и пожал руку находящемуся рядом Валету. — С библиотеки иду. Зачитался, — сдержанно ответил он. Старый знакомый деловито кивнул. — А в Четвёртой как, совсем не читается? — манера говорить у Валета не поменялась даже сквозь годы. Все так же широко улыбаясь, он без злого умысла продолжал поддевать всех вокруг. — Нет, — покачал головой Чёрный, опуская взгляд на знаменитую настойку Стервятника. — Ну, ты знаешь… Завтра вторник, и Табаки сегодня болтливее обычного. Раздалось многозначное «а-а-а». Вожак птиц, тем временем, поймав чужой недолгий взгляд на склянки, услужливо всучил один из стаканов, полностью уверенный в том, что тот не откажется. И Чёрный не отказался, опрокидывая содержимое залпом под громкое улюлюканье. В стаю, в общем, Чёрный вернулся под утро, подталкивая коляску с сонным Лордом. Они просидели в шатре до самого утра, играя в карты и обмениваясь последними новостями. Чёрный хоть и смиренно молчал, но странную компанию покидать не решался. Алкоголь выветрил все лишние мысли, оставляя Чёрному приятную тишину, и он не находил причин уходить раньше всех, просидев с ребятами до самого конца их тайной вечери. Подтолкнув коляску к общей кровати, Чёрный для галочки растормошил Лорда и зашагал к своей постели, слыша скрип кровати и тихую ругань. За Лорда, в общем, можно было не переживать. Он присел на самый край, кидая беглый взгляд на окно, и щёлкнул выключатель маленького торшера. Глаза зацепились за лежащий на тумбе лист. С него на Чёрного смотрели собственные глаза, выразительно выделенные простым карандашом. Внизу портрета была маленькая подпись со временем и датой, а рядом аккуратно выведенное «для Чёрного». Прикрывая ладонью горящее лицо, парень был несказанно рад тому, что все состайники спали. Краснота, Чёрный был уверен, расползалась от шеи до самых кончиков ушей, и сквозь пальцы поглядывая на собственный портрет, он чувствовал себя настоящим дураком, растянув губы в глуповатой и кривой улыбке. Этот портрет, как и многие ценные для себя вещи, Черный убрал в недры тумбы, спрятав между страницами Моби Дика. Оглядываясь на сонную комнату, он взглядом нашёл Курильщика, так удачно спавшего лицом к нему. — Курильщик, — позвал Чёрный. Колясник завертелся. — Курильщик! — чуть громче окликнул парень, добившись нужной реакции: Курильщик медленно приподнялся с кровати, потирая сонные глаза. — Слышишь? — тот кивнул. Чёрный, глядя на взъерошенные волосы, улыбался, точно дурак. — Это хорошо. Я это... Спасибо хотел сказать. Судя по тщетным попыткам проморгаться, колясник вряд ли понял, кто с ним говорит, но все равно просипел тихое «не за что», обратно падая на свою подушку. Чёрный хмыкнул. Сердце стучало где-то в висках, так и грозясь выпрыгнуть. Взгляд наткнулся на невозможно красивые руки, аккуратно свисающие с кровати. Чёрный присмотрелся. И всё-таки, невозможно так красиво делать несколько вещей одновременно.