А надо ли?

— Мин сине яратам. Җитәр-җитәр. Мин сине яратам. Ярар-ярар. — напевал под нос Майлз, разрисовывая свой скетчбук. Музыка в наушниках приятно отскакивала от сознания в разные стороны головы. — Что поешь? — вдруг появился Хоби, бесшумно для Моралеса. — Что это за язык? — Боже! Хоби, ты меня так до смерти доведёшь! — дернувшись, сказал Моралес. — Это татарский. — Она у тебя на повторе стоит. — Браун положил голову на плечо друга, заглядывая в скетчбук. — До дыр хочешь дослушать? — Ой, отстань! — шутя, Майлз скинул чужую голову. Если Хоби и заметил покрасневшие щеки, то ничего не сказал. У них было что-то около платонических отношений, они были близки, общались по душам. Знали друг друга от корки до корки. Но их основное различие было в том, что Майлз любил. Хоби — нет. Это было упомянуто изначально, немного — или много — позже, после «против ярлыков». Моралес, будучи человеком уступчивым, понимающим, даже не пытался идти на поводу своим чувствам. — О чем думаешь, подсолнух? — О том, как мне мешает твоя внимательность к тому, что я рисую. Даже вдохнуть нормально не могу. Хоби наигранно вдохнул, упал на кровать, услышав писк гитары — и вспомнив о ее существовании на спине — и начал наигрывать какие-то аккорды, перебирая пальцами. — Включи ее. Без наушников. — Как хочешь. Да, невзаимная любовь — та еще вещица. Очень неприятная, сильно, очень сильно разрушающая. Но, кажется, музыка все смягчает.