Ненависть

Спасибо, что пришли в гости, так сказать. Мне радостно вас видеть, вам рюмку наливать. Спасибо, что решили меня не забывать. Хозяйское вам слово я даю: садитесь, выпивайте, а я кое-чего расскажу. Я кое-что подготовила для вас: не сказку, да не быль. Жизнь человека странная ведь штука — смотришь, а видишь только часть, как ни старайся. А там же жизнь! Там мысли, чувства...! А мы увидели кусок и радуемся, приняв за целое. Эх мы, люди. Ой, да чего вы глазами хлопаете — садитесь рядом! А я вам рассказ скажу.

Акт 1.

Клуб "Paradise Lost", час после полуночи

Курсед поморщился, когда ровная струя красного света, исходящая от прожектора, вновь ударила ему по глазам. Парень оставил стакан на столе, невесомо смахивая образовавшиеся на подушечках капли — конденсат осел на них, слегка щипая кожу, окрашивая её из бледного в румяно-розовый. Лёд звонко ударился о стеклянные стенки, утопая в тёмной жидкости пряного коньяка. Не то, чтобы он любил тяжёлую выпивку, но неделя выдалась сложной: в привычный график работы, включающий в себя съёмки для журналов, реклам и медиа, вклинился ещё один новый проект — телеканал, с которым кампания Курседа когда-то имела тесное сотрудничество, пригласила его сняться в пилотном выпуске их нового шоу — что-то про путешествия, еду и несмешные шутки. Идея шоу была не нова, но оба директора были в хороших отношениях друг с другом, поэтому компания позволила Курседу — их золотому тельцу, звезде, упавшей внезапно в кучу навоза под названием шоу-бизнес — поучаствовать в этом. — Разве это не хорошая возможность для тебя? — говорил Мапп, параллельно набирая кому-то длинное сообщение, когда они только вышли из кабинета для переговоров. — Это не такой серьёзный проект. Всё, что от тебя требуется — хорошо выглядеть в кадре, не блевать, когда будешь есть и, возможно, примерить пару странных костюмов. Это не займёт более четырёх часов, так что расслабься. — Я спокоен, — сказал Курсед, сдерживая себя, чтобы не ударить менеджера. Когда он принял его на работу, тот казался ему весёлым парнем, чуть старше его самого. Курсед тогда только закончил институт и уже имел какую-никакую известность в определённых круга — Мапп же к тому времени отправил своего подопечного на стажировку в поднебесную, но тот так и не вернулся, окончательно обосновавшись на страницах местных журналов в качестве иностранной модели. Два человека, внезапно оказавшиеся одни в большом мире, быстро нашли друг друга — по глазам, или, быть может, по запаху парфюма с примесью одиночества, но они сблизились, настолько крепко и стремительно, что почти через неделю переступили порог компании в новых должностях. — Тогда направь своё спокойствие в нужное русло, — Мапп заблокировал телефон, убирая его в карман свободных брюк со стрелками, прижимая тонкую папку с документами к груди. Мужчина нажал на кнопку лифта, наблюдая, как цифры стремительно уменьшаются на небольшом табло. — Я знаю, что вечерами ты играешь в казино. Пожалуй, я попрошу провайдера в твоём доме заблокировать подобные сайты. Курсед сжал руку в кулак и улыбнулся. Иногда ему хотелось ударить своего менеджера на глазах у всех. — Да, конечно. Я буду более осторожен в следующий раз. Чья-то тёмная фигура села рядом, и воспоминание рассеялось, прозрачным дымом утекая в вытяжку для кальянов. — Когда ты уже сменишь причёску? Курсед оторвал взгляд от собственных туфель, идеально начищенных до мелкого блеска — тусклое помещение освещено лишь несколькими настольными лампами, а так же некоторым количество светильников, делая комнату клуба похожей на подростковую спальню. Вероятно, у них было больше общего, чем пристрастие к темноте: в воздухе витал сильный запах духов, раздавался смех девушек — работниц заведения, что аккуратно присаживались за столики, совершенно спокойно присоединяясь к праздным беседам и выпивке; в зале рядом слышался шелест карт, а за ширмой из плотных штор раздавались глухие удары киёв по шарам. Не трудно догадаться, какие цели преследовали владельцы клуба «Paradise Lost». — Так много дел в последнее время, — вздохнул Курсед, медленно растягивая уголки губ, закидывая одну ногу на другую, опуская на острое колено сцепленные в замок ладони. Он нашёл себе место в тени: небольшое мягкое кресло под пластиковым растением в керамическом горшке. Здесь почти не было слышно музыки с нижнего этажа, а расслабленная атмосфера пьянила лучше, чем алкоголь на баре. Парень не горел желанием общаться с кем-то, но даже здесь, в отдалённом углу верхнего зала его нашли. И он не смог скрыть лёгкого раздражения в лице. — А ты, я смотрю, таким совсем не обременён? Кусакабе пригладил отросшие волосы, выкрашенные в грязный зелёный, и тихо усмехнулся — его губы растянулись в лёгкую улыбку, совсем не напрягающую щёк, а глаза сомкнулись на мгновение. Он кивнул на стакан, что сжимал в руке, но Курсед покачал головой — он выпил достаточно для такого унылого вечера — несколько бокалов вина на входе, этот неполный стакан виски должен стать для него последним, иначе он умрёт как человек быстрее, чем завтра сумеет поднять тело с кровати. Курседу повезло — от тяжёлой головы по утрам он не страдал, но он всё ещё мало и плохо ел в последние дни, чтобы рисковать стать прикованным к полу перед туалетом. Ко всему прочему, ему всё ещё нужно было держать лицо — несмотря на то, что верхний этаж считался закрытым, и просто так пройти на него было невозможно, даже здесь хватало ненужных ушей, следящих за знаменитостями в дымном полумраке. Кусакабе понимающе качнул головой, слегка пригнулся к столу, ударяясь своим стаканом о чужой — те издали приветственный перезвон, сильно отличаясь от своих владельцев — прежде чем сделать глоток. Он поморщился, прикрывая рот, тихо кашляя. Курсед вспомнил, что парень напротив него набирал массу и должен был посещать спортзал ради предстоящих съёмок в сериале, поэтому видеть его сегодня здесь оказалось несколько удивительным. — Почему ты здесь? — спросил он, как только этот вопрос завис перед ним в воздухе. За соседним столиком раздался глухой мужской и звонкий женский смех — парень на мгновение бросил взгляд в их сторону, прежде чем, подавляя отвращение, вернуть его обратно к Кусакабе. — А почему нет? — тот спокойно пожал плечами, откидываясь на спинку дивана — маленькие декоративные подушки примялись от его тела, вжимаясь в сидение — их волнообразные складки скользящей ткани замигали в тусклом свете, словно усыпанные мелкими стразами. Сладковатый кальянный дым окутал его голову, слегка запрокинутую назад, скрывая его в полупрозрачном тумане — он струился вверх, столпами поднимаясь к потолку, и лишь зелёные пряди проглядывали сквозь завесу, точно ветки какого-то дерева. Курсед не мог сказать этого вслух, но мысль завертелась у него на языке — и почему, как только он покрасил волосы в красно-чёрный сплит, многие начали совершать подобные эксперименты? — Куда более интересно, почему здесь ты? — раздался насмешливый голос из фруктового тумана, и голова вынырнула наружу. Кусакабе слабо улыбался, расправив плечи на спинке дивана — края пиджака замялись, небрежно распахиваясь, являя результаты продолжительных тренировок — как бы ни хотел, но Курсед не мог не зацепить взглядом широкую грудь, окутанную белой рубашкой. — Ты же не любишь такие штуки, неужели Мапп всё же побил тебя, чтобы ты пришёл? — Попроси преподавателя по юмору пересмотреть твой экзамен, — сказал парень, скривившись в лице. Он потянулся к своему стакану, за один глоток выпивая почти половину — поморщился, резко и глубоко вдыхая запах собственной кожи на ладони, промакивая ей увлажнившиеся губы. Только слепой не заметил бы, с каким отцовским рвением Мапп заботился о своём подчинённом и с какими усилиями строил перед ним дорогу из золота — по индустрии ходили слухи, что они родственники, и что Мур не брезгует прибегать к подкупу, лишь бы Курседа взяли хоть куда-то. Все эти слухи были беспочвенны и в большинстве своём не имели никаких доказательств. Но на то они и слухи — чем безумнее история, тем более ценной она становится в руках у сплетников. А чем дальше она распространяется, тем сложнее уловить в ней правду и сложнее контролировать. Однако Курсед всякий раз резко реагировал на это — ему очень не нравились люди, которые смотрели на него свысока из-за возраста, и думали, что могли говорить и делать, что им вздумается по отношению к нему. За спиной его часто называли «мелкой выскочкой», «сыночком», «несмышлёным ребёнком, который просто ещё не знает, что творит». Но Курсед знал — он явно ощутил это, когда один режиссёр лично привёл его на площадку, представляя персоналу как актёра первого плана. Ещё десять минут назад парень курил в парке перед универом — а сейчас он держит в руках сценарий, готовясь к роли. Конечно, это нравилось не всем. Далеко не всем... — Да брось, — Кусакабе выпрямился, кажется, совсем не замечая перемены настроения у своего собеседника. Его беззаботность иногда поражала до глубин души, но её чаще путали с тупостью. Если бы Курсед не отточил навык социального поведения до уровня автоматизма, вероятно, алкоголь бы уже стекал по этим блядским зелёным волосам. Но пока по лицу напротив стекала лишь улыбка, затрагивающая края прищуренных глаз. — Если пришёл сюда, чтобы расслабиться — так и скажи. Здесь все свои, нечего стесняться. — Я уже ухожу. — Да ладно тебе, — Кусакабе поддался вперёд, небрежно хватая Курседа за край пиджака, когда парень действительно собирался встать. Тот брезгливо сбросил с себя чужую ладонь, падая обратно на небольшое кресло. — Сиди на месте, мистер праведность. Все и так знают, что ты — самая желанная девственница в индустрии. Неужели ты настолько переживаешь об этом? В конце концов, твоя компания может взять с женщины расписку о неразглашении, если тебя это так волнует. — Не понимаю, почему это так волнует тебя? — Я переживаю, — Кусакабе вздохнул, печально опуская плечи. Несмотря на несчастный вид, он улыбался, смотря прямо на Курседа, который был похож на вулкан за несколько минут до извержения — он нервно постукивал пальцами по подлокотнику, невесомо качая ногой в воздухе. Улыбка не сходила с его лица, но Кусакабе готов был поставить все свои деньги на то, что вены начинают проступать сквозь бледную кожу, а злость в них приобретает вид небольших пузырей. Это был ещё один из слухов, прочно закрепившихся за «восходящей звездой», но, в отличие от родственных связей с менеджером, от этого было отделаться в разы труднее — каждый второй идиот знал, что идеальный Курсед сделан из белого золота, и ни одна женская рука ещё не касалась его. Индустрия хранила поистине ценный бриллиант, но это стало личным проклятие самого «сокровища». — Ты ещё так молод, как бы не забыл, как им пользоваться? — Хочешь помочь мне с этим? — В кошмарных снах, — Кусакабе встал, застёгивая пиджак на одну пуговицу, смахивая с плеч невидимую пыль, поправляя манжеты. — Но тебе стоит присмотреться к кому-то из здешних девушек. Если боишься, можешь попросить тётю научить тебя всему. Думаю, она не будет против. Прежде, чем парень успел сказать ещё какую-нибудь глупость, Курсед бросил в него небольшую подушку, на которой только что сидел. Та ударяется о широкую спину, бесшумно падая на пол, откуда её подбирает суетливый официант в клетчатой жилетке. Сам Кусакабе скрывается где-то в клубах дыма, всё ещё тихо посмеиваясь, содрогаясь плечами. От этого бессмысленного разговора у Курседа разболелась голова — он похлопал себя по карманам, ища сигареты, и тихо выругался, осознавая, что последнюю пачку Мапп буквально вырвал у него из рук этим утром. В брюках осталась лишь осиротевшая зажигалка, и желание спалить тут всё к чертям никогда не доходило до такой критической отметки. Курсед посмотрел на стол, собираясь допить виски и с остатками гордости покинуть заведение, когда заметил, что этот крашеный придурок оставил на его столе свой почти полный стакан. Парень поджал губы, какое-то время смотря в никуда, прежде чем разблокировать телефон. В целях безопасности, сеть здесь была откровенно хуёвая, она не позволяла зайти ни в какие соцсети и требовала пароль почти каждые три минуты. Курсед открыл заметки, капсом набирая четыре слова: УДАЛИТЬ КУСАКАБЕ ИЗ ДРУЗЕЙ Довольный, он ещё несколько минут смотрел на стройные чёрные буквы, сам не замечая, как на лицо заползла улыбка. Они не были хорошо знакомы с этим парнем — виделись несколько раз на мероприятиях, посещали одни и те же закрытые встречи, имели связи с одними и теми же людьми из индустрии развлечений. Это было словно неизбежно — знакомство этих двоих парней: им обоим чуть за двадцать, они оба вели одинаковую жизнь, страдали от одних и тех же правил и пользовались почти одинаковыми привилегиями. Но Курсед не хотел заводить себе друзей — Кусакабе долго не смотрел в его сторону, обходясь сухими «здравствуйте» и «приятного вечера». Поэтому, их знакомство несколько затянулось. Однако: человек предполагает, а Бог располагает — когда Курсед по ошибке купил шарф из коллекции, рекламным лицом которой был Кусакабе, их жизни всё же переплелись благодаря отметкам в инстаграм. Социальные сети действительно творят чудеса, но сейчас, всё ещё смотря на оставленный этим придурком мусор, парень подумал, что писать ему в тот день была его самая большая ошибка в мире. Так он обзавёлся прилипчивой колючкой на своём лохматом хвосте, и как бы не были остры его зубы — чем сильнее он дёргал, тем крепче этот человек впивался в него. Избавиться от него было невозможно — можно только смириться с его существованием, что Курсед, с горем пополам, и сделал. Он огляделся вокруг — время было далеко за полночь, на календаре вторник, а людей становилось всё больше и больше: там, где сначала сидело двое — теперь было шестеро; где сидело пятеро, теперь ютилось более десяти человек. Они смеялись, рассказывая что-то друг другу — большие мужские ладони скользили по тонким девичьим ногам, все дальше отодвигая ткань тонких юбок. Всё это было стыдливо прикрыто белёсыми водами дыма, но тот быстро рассеивался, словно тоже не хотел здесь оставаться, ускользая в потолок. Курсед допил виски — он больше не чувствовал горечи на языке, лишь отдалённый привкус разочарования и обиды, что медленно тёк по венам прямо к сердцу. Пусть он этого и не признавал, но Кусакабе целился точно в цель и заработал свои 100 очков. Он помнил, что в прошлом... Курсед с грохотом поставил стакан обратно на стол, но никто не обратил на это внимания. Нет. Он не помнил. Он забыл. З.А.Б.Ы.Л. Забыл... На самом деле он помнил. Помнил всё настолько чётко, что, смотря за тем, как веселятся люди вокруг него, считал ущербными их — это они никчёмные отбросы, которые не видят дальше своего члена. Единственная их забота — найти человека на вечер, или не человека — им уже всё равно. Он не такой. Не такой. Он лучше! Он — восходящая звезда, что светит ярче остальных, слепит их больные глаза и выжигает конкурентов. Он не может упасть. Не снова. Курсед вздохнул, смыкая веки, прикрывая голову ладонью. Ему просто нужно убедить себя в этом, чтобы не сгореть самому — в самом деле, даже Солнце в конечном итоге уничтожит само себя, каким бы ослепительным не было его сияние. Мир развлечений, вывернутый наизнанку, был отнюдь не радужным, каким казался извне. Но ему, парню, что взлетел выше Икара в свои 22, жаловаться запрещено — многие, и более талантливые люди, смотрели ему в спину, не имея возможности даже поравняться с ним. Неважно, насколько они были хороши в своем деле — он шел на несколько шагов быстрее, действовал осторожнее и всегда получал то, что хотел. Такова была натура этого человека — человека, заставляющего женские сердца биться чаще, а мужские — замирать от зависти. — Такой почётный гость, а сидит в углу, словно мокрая мышь. Этот голос явно не принадлежал его сознанию, заставляя Курседа слегка дёрнуться, вырываясь из лап собственного разума — опьянённое, оно совсем теряло контроль, бросая ему в лицо яркие кадры, давно канувшие в лету. Но, даже под страхом смерти, он их не забудет — попросту не сможет. И лишь надеется, что когда-нибудь боги вознаградят его за это, как когда-то бедного Иова. Курсед обернулся, разлепляя слегка покрасневшие глаза, отбрасывая всякие неразумные мысли далеко в сторону. Перед ним, распахивая края пиджака, с таким же стаканом в руке, стоял ещё один из его коллег — парень, с которым они совсем недавно выпустили совместный трек и уже начали работу над новым. Песня попала во всевозможные чарты, её тут же выкупили радиостанции, и теперь на каждой второсортной вечеринке можно было услышать их голоса, обработанные тюном до идеала. Курсед выдохнул через нос, растягивая уголки губ в улыбке, слегка кивая головой в знак приветствия. Темнота помещения скрыла минуты его позора, и теперь так же легко расползлась по углам, давая ясно видеть. — Не люблю шум. Он позволил собеседнику присесть на свободное кресло рядом, думая про себя, что удача явно отвернулась от него сегодня, и выбор столика стал финальной точкой — он превратился в регистратуру в больнице, и теперь уже второй идиот пришёл раздражать его своим присутствием. Алкоголь на губах успел стать тонкой плёнкой, от чего те неприятно прилипали друг к другу, заставив вновь прикоснуться к холодному стакану — лёд аккуратно ударил его по носу, звонко целуясь со стеклянными стенками. — Ага, как скажешь. Парень откинулся на мягкую спинку, приминая собой разбросанные подушки. Курсед слегка прищурил глаза — нарушитель его спокойствия был маленького роста, настолько, что когда они стояли рядом, тот едва доставал до его плеча. Из-за этого совместные выступления на фестивалях и концертах были заранее отменены — компания, к которой принадлежал Курсед, изначально была против, думая, что упускает хороший приток прибыли, но сам артист не питал к этому особых чувств — выступать на сцене совсем не то же, что стоять перед камерой. Есть большая разница в том, смотрит на тебя один глаз технической линзы или около сотни живых — у Курседа не было страха сцены, но и желания находиться на ней тоже. От того небольшое, как рост музыканта, недоразумение быстро замяли, включая в контракт лишь денежные отчисления. Сейчас его маленькая голова едва закрывала самую большую лампу позади, что начала сильно напрягать Курседа, щипая глаза, из-за чего ему пришлось немного отодвинуться, опираясь виском о согнутую руку. — И всё же, тебе не скучно сидеть здесь одному? Курсед ничего не ответил, он лишь слабо покачал головой, скрещивая длинные ноги — тёмная ткань брюк натянулась, очерчивая их, как вторая кожа, позволяя всем непрошеным глазам увидеть линии напряжённых бёдер. Женский приглушённый смех зазвенел совсем рядом, смешиваясь с торопливым цоканьем каблуков — Курседу не надо было поворачиваться, чтобы понять, на кого именно направлены их подведённые взгляды. — Я был не один, — лениво сказал он, отставляя стакан к напитку, оставленному Кусакабе — хоть какая-то польза от этого идиота. Парень поправил манжеты на руках, задерживая взгляд на часах. — Но теперь я ухожу. — Да подожди ты, — чужой голос прервал его, прорываясь сквозь приглушённую музыку. У Курседа не было ни желания, ни причин задерживаться здесь — мысленно он уже был дома, сгорбившись, сидел возле компьютера, потягивая вино прямо из бутылки, нажимая на пробел, заставляя яркие картинки крутиться на экране — к счастью, Мапп был человек слова, но не дела, и сайт казино\телки\деньги\баксы.сом всё ещё был доступен для использования. Такой быстрый и лёгкий дофамин действовал на него как наркотик, сильнее подсаживая на азарт — его привлекала отнюдь не возможность выиграть много денег, но шанс остаться ни с чем, или вознестись до небес. Он всего лишь проверял свою удачу, не более. По крайней мере, это было то, во что он охотнее всего верил. Человек напротив него осушил свой стакан, ставя его к двум другим на небольшом столике — неровный круг из посуды ютился в центре, переливаясь бликами света, что рассыпался сверху вниз на тёмные столешницы и мягкие диваны. Яркие лучи ударялись о стекла, преломлялись, оставляя на них смываемые поцелуи, тут же скользя дальше, пачкая своими хвостами руки, одежду, лица. Прежде, чем Курсед успел встать с своего кресла, официант — молодой мужчина в приталенной жилетке, с зализанными назад волосами и полотенцем на предплечье, поставил перед гостями поднос, ловко меняя стаканы. — Давай, выпей со мной, — сказал Рейз, жестом отсылая работника обратно. Он улыбнулся ровной керамической линией, и свет прожектора скользнул по ней, окрашивая в неестественно белый, переливающийся в оттенок синего. На фоне поблекшего лица выделялся только этот ряд зубов, оттеняя и без того маленькое тело. — За встречу. Курсед скривился, сжимая одну руку в кулак, пряча её в крае распахнутого пиджака. Все вокруг начинало его раздражать, настолько, что он уже не тратил силы на напускную вежливость, оставляя в глазах блеск равнодушия и презрения — пальцы сомкнулись на стакане, что был ближе всего к его краю, обхватывая его в кольцо. Холод лизнул кожу, тут же отступая — тёмная жидкость дрогнула, испуская колечки маленьких волн. Не сводя с Рейза тяжелого взгляда, Курсед сделал несколько последовательных глотков, прежде чем, скривившись, вдохнуть запах собственной ладони, как и в прошлый раз. Парень, сидевший рядом, напротив, улыбнулся лишь сильнее, продолжая перекатывать лёд на дне своего напитка. — Я слышал, тебя позвали сниматься в сериале. Пойдёшь? — Не знаю. Курсед поставил недопитый стакан на согнутое колено, от чего ткань брюк в этом месте слегка намокла, обдавая холодом. Рейз хмыкнул на его слова, делая глоток. Парень поджал губы, откидываясь на покатую мягкую спинку кресла, запрокидывая назад потяжелевшую голову — волосы скользнули вниз, цветными струями стекая по обивке. Выпитого оказалось вполне достаточно, чтобы потолок перед глазами начал отдаляться, а огоньки мутнеть, смазанные в своём непостижимом танце. Реальность медленно размывалась, звуки приглушались, давая шуму в голове площадку для представления — Курсед бы очень хотел сделать вид, что не знает о каком фильме идёт речь, но он был тем, кто оказался осведомлён куда больше других. Автор идеи и сценария — Илья Коробкин. Когда-то, именно этот человек заметил его в тенистых деревьях парка перед универом, буквально зашкирку притащил на площадку, заявляя всем:

« — Этот парень будет играть!»

И этот парень сыграл. Настолько, что теперь сидит тут, имея доступ ко второму этажу, слушая ненавязчивую музыку, выпивая хороший алкоголь и ведя отстранённые беседы с себе подобными. В жизни Курседа было два дня, которые он никогда не забудет, и этот бесспорно являлся одним из них. — Скорее всего, нет, — погружаясь в собственные мысли, парень совсем не предал значения тому, откуда посредственный репер знает о наборе каста для фильма. В этом мире, в самом деле, любую, даже самую сокровенную информацию можно было легко купить за несколько виртуальных монет на кошельке. — Это не моё, — приложив усилия, Курсед поднял голову, смотря на человека рядом. Даже в приглушённом свете, было видно, как ярко пылают его щеки и как блестят маленькие глаза — чудом оказалось то, что он смог дойти до него на своих двоих, ни разу не упав по дороге. Курсед бросил небрежный взгляд на стол — пока он пребывал в раздумьях, лёжа головой на кресле, Рейз выпил не только заказанное им, но и допил оставленный Кусакабе коктейль, образуя новую гору из посуды на небольшом столике. Это был его шанс улизнуть отсюда — он отставил свой стакан, смахивая со штанов осевшие брызги. Но прежде, чем он успел застегнуть пиджак, и прежде, чем Рейз сумел разбудить охваченный алкоголем мозг, крупная тень накрыла их обоих, как стремительное цунами, обретая форму. — Какие люди, — хрипловатый низкий голос коснулся уха, и горячая ладонь легла прямо на плечо беглеца. — Вас не часто здесь встретишь. Неужели, мне, наконец, улыбнулась удача? Раздался смех, смешанный из нескольких мужских и женских голосов. Рейз тут же вскочил, заключая кого-то в неловкие, пьяные объятья — благо, другой человек тоже едва стоял на ногах, так что они вместе, почти синхронно, упали обратно на диван, восторженно звеня стаканами в руках. К их маленькому столику тут же добавили несколько сидений, позволяя дорогим — во всех смыслах — гостям чувствовать себя комфортно. — И я рад Вас видеть, — сказал Курсед, когда хаос вокруг него слегка осел. От шума и количества выпитого его начало мутить, но на лице не отразилось и тени презрения — лёгкая улыбка одарила всех присутствующих, принимая десятки повторяющихся приветствий в ответ. В итоге, попытка уйти провалилась трижды. Всё тот же официант скользил от бара до них, звеня посудой, ловко переставляя её на подносе. Рядом тут же оказалось несколько кальянов, и белый дым тяжело оседал на стол, на головы всех присутствующих, забиваясь в ноздри. Даже смех и громкие голоса были не в силах разбить его — и лишь острые цветные лучи прожекторов время от времени резали пространство, словно кто-то играл лазером с несмышлёной кошкой. Курсед поджал губы, наклоняясь чуть вперёд, делая вид, что тоже слушает уже четвёртый анекдот от седого мужчины рядом с ним — кожа его лица покраснела, большие капли пота стекали с его лба, застревая в кустистых бровях, в неровностях кожи, в конечном итоге теряясь где-то в вороте рубашки. В любом другом месте люди и на метр не подошли бы к такому толстяку, от которого вдобавок пахло спиртом, смешанным с его стойким одеколоном. Но не здесь — на улице он мог быть обычным забытым богом пьяницей, но здесь, в этих стенах, одного его имени было достаточно, чтобы любой начинающий актёр или певец бросился к нему в ноги, тщательно вылизывая подошву своим языком. Все было в порядке — пока у тебя были деньги, были и те, кто хотел их получить. Этот «Рай» запирает людей в себе и коптит их, как поросят, пока улыбчивые официанты медленно вращают вертела. После конца анекдота смех сотряс столик, и Курсед пропустил несколько смешков вместе со всеми, откидываясь обратно на свое место. По обе стороны от него, на узких подлокотниках, сидели две девушки — это были одни из работниц здешнего заведения, которые ходили попятам за этим огромным кошельком на ногах, притворно смеясь, потягивая разбавленные коктейли через длинные трубочки. Их задача — заставить клиента расслабиться, полностью погружаясь в приветливый сервис клуба «Paradise Lost», а вместе с тем — вывалить как можно больше денег на алкоголь и закуски. Длинноногие кокетки настолько хорошо знали свои роли, что могли посоревноваться с любым из выпускников именитых вузов — Курсед прекрасно знал это, не обращая никакого внимания на извивающиеся тела рядом с ним. Он смотрел на Рейза, сидящего напротив, уже практически лежавшего на диване, проклиная его всеми возможными словами — если бы этот придурок не припёрся сюда, то он, вероятно, был бы уже дома, и ему не пришлось бы слушать дрянные анекдоты про Штирлица по второму кругу. Одна из женщин обогнула диван, на котором сидели люди, опуская ладони на его плечи, то сжимая, ткань пиджака, то расправляя её. Рейз запрокинул голову, широко улыбаясь, прижимаясь губами к натянутой шее тёмноволосой девушки. Никто не обратил на это никакого внимания, Курсед лишь прицокнул языком — все уже давно знали, что репер не брезгует проводить вечера в чужих постелях, пока его девушка остаётся дома с двумя котами. Внезапно, тело с обеих сторон обдало теплом, заставляя на секунду застыть, сжимая в руке всё тот же несчастный стакан. Двум женщинам, что сели рядом с ним, в конечном итоге стало скучно просто наблюдать — до этого их пальцы медленно перебирали цветные прядки, скручивая их в спирали, едва касаясь ногтями кожи головы. Теперь они оказались ближе, настолько, что можно было уловить запахи их парфюма — одна невесомо коснулась его колена, прокладывая себе дорожку пальцами всё выше и выше, пока другая пригладила ткань его пиджака, выдыхая горячий воздух прямо в ухо: — Господин не желает присоединиться? Мурашки распространяются по всей голове, так же стремительно, как вырастает гриб на испытательных полигонах — мир на секунды меркнет перед глазами, и сердце замирает, позволяя телу умереть на доли мгновения. Мелкая дрожь пробивает его, и приходиться приложить много усилий, чтобы сознание вернулось обратно — Курсед рассеяно мигает глазами, пока женские руки уже очерчивают пуговицы его рубашки, пытаясь прорваться внутрь. Их длинные ногти готовы были вонзиться в плоть, как скальпель, разрезая себе путь до дрожащего сердца. Парень попытался расслабиться, откидывая назад голову, прикрывая глаза — притупляя одно чувство, он обострил другое, и теперь любые прикосновения расползались по коже, словно кислота, разжижая её, тут же лопая все образовавшиеся пузыри. Кусакабе был прав, Курсед был чистым нефритом, но совсем не потому, что сам желал этого. Он пропустил протяжный выдох, сглатывая скопившуюся слюну, приоткрывая веки — парень бросил взгляд на Рейза, почти скрытого чужим телом на коленях, и искренне единственный раз позавидовал ему. Это было не то, что он мог контролировать. Сколько бы не пытался, сколько бы попыток не совершал — его тело реагировало быстрее, чем разум, отторгая все сторонние прикосновения подобного рода. Это было что-то вроде защитной реакции, позволяющей некоторым переживаниям никогда не выйти наружу — плотно запечатанные, они хранились в самых удалённых уголках памяти, почти стёртые, но все же не забытые. Это его личное проклятье — у каждого человека есть тень, даже у такого выдающегося как он. — Извините, — Курсед не знает, кому именно говорит эти слова, сбрасывая с себя тонкие руки, пальцы которых уже коснулись кожи под щелью рубашки. Его сердце стучит быстро и сильно, гоняя по телу кровь, от чего бледная кожа всё же едва заметно вспыхивает. Алкоголь начинает циркулировать внутри, блики перед глазами то бледнеют, то вновь набирают цвет, ослепляя так, что в уголках начинают проступать солоноватые капли. — Мне нужно отойти. — Что-то срочное? — один из мужчин поднимает на него взгляд, и его лицо, преисполненное двойным удовольствием, вырезается в белёсом тумане. Он улыбается, зарываясь грубыми пальцами в длинные волосы девушки рядом с ним, прижимая их щеками друг к другу. — Все дела могут подождать до утра. — Боюсь, это дело не подождёт. Курсед буквально вскакивает с места, бросая небрежное «мне пора». Никто, даже женщины, что только что вились вокруг него, как змий пред Евой, не смотрит ему в след, позволяя высокой фигуре, обтянутой пиджаком, скрыться в сладком тумане, растворяясь в нём. Пока в лофте продолжалась своя медленная тягучая жизнь, полная сладострастия и пахнущая как шампанское, Курсед рассекал её, точно корабль, разбивающий льды на полюсе — внешне ужасно спокойный, внутренне пребывающий в смятении, он обогнул стойку бармена, направляясь к самым дальним уборным, стараясь как можно быстрее покинуть это пространство. Стены за его спиной сжимаются, со скрипом опуская дверь мышеловки — в ушах всё ещё звенит женский смех, их томный шёпот и тихие полустоны. А там, в отдалении сознания, звучит «my body is a cage», становясь с каждой секундой всё громче, громче, громче... Дрожь в пальцах почти перерастает в судороги, когда Курсед захлопывает дверь туалета — та аккуратно щёлкает, податливая и лёгкая, и в комнате воцаряется тишина. Звуки снаружи остаются там, в тёмной дымке лофт-пространства, переплетаясь с полунагими телами, смешиваясь со смехом и разговорами, как смешиваются разноцветные ликёры на баре. Здесь остаётся лишь тишина, вакуум окольцовывает шею, сжимая её, заставляя сердце биться ещё сильнее, а лёгкие жалостливо выплёвывать остатки воздуха, как крошки, что застревают после еды. Холод от кондиционера лижет спину, вгрызается в неё, замораживая едва заметные капли пота, что выступили на лбу — этот холод обжигает, точно керосин, он плавит кожу под собой, принося только колкую боль. Приходится приложить усилия, чтобы отпустить ручку — тыльная сторона ладони исполосована синими линиями вен, а сами пальцы побелели, пусть и остались горячими, превращаясь в фарфор — хрупкий, готовый разлететься в дребезги от одного дуновения ветра. Курсед втягивает этот холодный воздух, подавляя в себе рвотный рефлекс — тот занимает слишком много пространства, разрывая его изнутри. Ослабшее тело падает на твёрдую широкую столешницу раковин, руки падают вниз, позволяя воде залить их сверху — манжеты, рубашка, всё оказывается сырым. Он так спешил сбежать оттуда, что забыл застегнуть пиджак — теперь его края омывает проточным водопадом, к которому очень охотно липнет здешний холод с запахом дорогого освежителя. Капли кажутся тяжёлыми, как свинец, но их тяжести недостаточно, чтобы пробить кости. Это просто больно, но не смертельно. Больно, но недостаточно. Глаза начинает щипать, не в силах смотреть в зеркало напротив, оно осколком вонзается в грудь, разрезая её — тело под рубашкой горит, от чужих прикосновений словно остались язвы. От него пахло женскими духами, на воротнике осталось смазанное красное пятно, а на сердце вновь открылась дыра, откуда потоками наружу хлынула кровь. Курсед прикрывает веки, и в кромешной темноте видит лишь одну картинку — ту, что всеми силами пытался забыть, но каждый раз, когда казалось, что это, наконец, свершилось — она, словно призрак, всплывала вновь, ехидно улыбаясь и смеясь над его слабостью. В тело словно втыкались иглы, безошибочно попадая в самые болезненные места, прекрасно зная, куда вгонять тонкие острые нити. Ледяное дыхание коснулось плечей, разрывая швы на старых ранах — места, которых касались мягкие горячие женские ладони, вспыхнули, точно всё нутро протестовало против них, ножом срезая язвы, вспузырившиеся на коже. Ненависть змеиным клубком подступила к горлу. Чешуя терзала гортань, забивая меж пластинами кусочки кровавой ткани. Все тело пребывает в непрекращающейся агонии, все нервные окончания, все чувства смяты, разбиты, раздавлены, стёрты в порошок так, что страх не отличишь от злости, а злость — от искры страсти. Курсед склоняется над раковиной, погружая лицо под бурный поток холодной воды. Он хватает его сухими, треснувшими губами, позволяет волосам намокнуть, а каплям проникнуть внутрь, медленно скатываясь по горлу. Воротник рубашки намокает, размывая след от помады. Все вокруг плывёт, словно на корабле, попавшем в шторм. На личном Титанике, на котором он совершенно один, бегает по корме в поисках спасательной шлюпки, но она не предусмотрена для частного путешествия.

Это случилось семь лет назад.

Пальцы впиваются в край раковины, так, что сквозь кожу начинают проглядывать побелевшие костяшки, глаза не смеют смыкаться — чёрный занавес век разыграет с ним любое представлении, лишь бы выбить эти жалкие крохи воздуха из жалкой груди, заставить его забиться в судорогах, захлёбываясь в собственном отчаянном беспомощстве. Прошлое душит его шею, оставляя бардовые следы двух небольших ладоней.

Они отчалили вдвоём — ко дну пойдёт он один.

Реальность приобретает лицо мужчины, что решил воспользоваться уборной, бьёт его молотком по голове, заставляя растянуть губы в полуулыбке, перекрывая кран. Воспоминания падают на пол, разбиваясь мириадами осколков, безмолвно оставаясь лежать на сверкающей плитке. Дверь кабинки закрывается, Курсед вытирает лицо бумажным полотенцем, бросая его мимо мусорки, протяжно и неровно выдыхая, возвращая ледяной комнате весь занятый у неё кислород.

Акт 2.

Квартира Акумы, вечер

Телефонный звонок застал мужчину врасплох, заставляя дёрнуться с тарелкой лапши в руках. Несколько горячих капель скользнули по руке, щипая и кусая бледную кожу, от чего по той начал расползаться тонкий красноватый след. Запах специй с силой ударил в нос, когда беловатый пар поднялся наверх, окутывая лицо — казалось, бульон осел даже на его щеках и ресницах, покрывая те тонкой плёнкой с ароматизатором курицы. Желудок от такого сжался ещё сильнее, а рот наполнился слюной - быстрыми шагами мужчина добрался до низкого журнального столика в гостиной, оставляя на нём свой ужин. Резко одёрнув руки от горячей тарелки, он шикнул, вытирая их о мягкую ткань домашних клетчатых штанов — одни из немногих вещей, что остались у него с того времени, как он жил в родном городе — о тех временах мужчина вспоминать не любил, всегда сводя подобные разговоры к минимуму: жил с матерью, жили скромно, учился хорошо. По дому не скучает, с матерью контакт поддерживает, но редко. Больше — к сожалению или к счастью — сказать ему было нечего, и людей это вполне устраивало — мало кого в самом деле заботят рассказы о прошлом их знакомых до такой степени, чтобы глубоко погружаться в них. Акума не хотел рассказывать — никто не хотел его слушать. Иногда всё складывается как нельзя кстати. Телефон продолжал настойчиво звенеть, вибрируя на тумбочке около телевизора. Мужчина поднял пульт, что сам же и отбросил на диван, попадая им в щель меж подушек, сделал звук немного тише — сериал, что он смотрел с самого утра, прервали на новости, в которых рассказывали об одном и том же на протяжении вот уже нескольких лет — он был уверен, что когда был ребёнком, эта женщина в белой блузке с пучком на голове, читала ровно о том же, о чём сейчас вещали три раза в день даже на второсортных каналах, чей номер перевалил за сотню. Единственный плюс - можно прерваться от марафона, заварив себе чаю или приготовив еды. Мужчина поднял телефон, тот завибрировал у него в руке — слабые волны неприятно проскользили по ладони, доставая до самых костей. Он прищурился, видя на экране незнакомый номер — человек по ту сторону оказался настолько настойчивым, что ждал ответа уже более трех минут, смиренно слушая продолжительные гудки. Мужчина замялся, не зная, что ему делать — палец неуверенно скользнул к слайдеру в середине, намереваясь сбросить звонок, но что-то заставило его передумать. В динамике тут же послышался чужой взволнованный голос. — Ало? Ало-о? Господин Акума, Вы тут? Акума прочистил горло, прежде чем ответить. — Да, ало, здравствуйте. Он мельком взглянул на экран телевизора, где продолжали показывать новостную сводку с яркими картинками с места событий — милая репортёрша брала интервью у пожилой пары, что недавно открыли кото-кафе у себя в районе: они сидели за небольшим столиком с чашками кофе, пока большой рыжий кот тёрся об их спины, подставляя свою плоскую голову девушке с микрофоном. Мужчина взглянул на часы — до начала сериала осталось не более семи минут. Он выключил свет, жалостливо глядя на оставленную тарелку с лапшой, и вышел из комнаты в узкий прохладный коридор. — Ох, вы меня напугали. На том конце провода послышался смех — тихий и слегка приглушённый, похожий на собачий кашель. Этот голос оказался смутно знакомым, но Акума не мог вспомнить, где слышал его раньше — он лишь нахмурился, прислоняясь спиной к стене, складывая руки на груди. — Могу я узнать кто Вы? — Ох, да, да. Конечно. Послышалось шуршание бумаг, тихий скрип спинки стула — мужчина явно находился в офисе и был взволнован тем, что ему всё же ответили. Акума был взволнован не меньше — прояви этот человек чуть меньше настойчивости, он бы просто занёс его в чёрный список, погружаясь в мир турецкого сериала на канале для домохозяек. — Я боялся, что номер, который мне дали, окажется недействительным. Вы и правда заставили меня изрядно поволноваться. Мужчина снова тихо посмеялся, что начало раздражать Акуму. Он опустил взгляд в пол, разглядывая потёртые тканевые тапки — от истрёпанного края в разные стороны тянулись нитки, в некоторых местах уже проглядывалась сетка для будущих дыр, а правая подошва и вовсе пошла небольшой трещиной прямо посредине. — И всё же, — начал он, хмуря брови. — Могу я узнать, с кем говорю и как Вы нашли мой номер? — Мы с Вами были заочно знакомы когда-то, но, вероятно, Вы меня забыли. Меня зовут Вадим Эвелон, я директор компании «PNDM». Акума вздохнул, бросая взгляд в арку гостиной, где на столе его ждала большая тарелка остывающей лапши. Теперь он понял, почему голос казался ему знакомым — с мужчиной они никогда не виделись, но он достаточно слышал о нём, когда был за границей. Акума наивно полагал, что сможет отдохнуть, взять перерыв и пожить немного, как человек — но он был слишком хорошо знаком с этой индустрией, чтобы с первой минуты разговора понять, что это не обычный дружеский звонок с целью пожелать приятного аппетита перед ужином. Мужчина потёр уставшие глаза, с такой силой, что в прихожей начали плавать бесформенные чёрные тени, сливаясь друг с другом и окрашиваясь в яркие ослепляющие цвета. Он оторвался от стены — свитер прилип к его спине, неприятно царапая её. Акума слушал беспрерывную речь Эвелона, кивая и поддакивая в ответ, пока шёл до спальни, включая большую напольную лампу около кровати громким щелчком. В его квартире было не так много места, большая часть вещей всё ещё лежала в чемоданах и коробках, покрываясь слоями пыли — стол на кухне быстро превратился в склад мусора и тарелок, заставляя Акуму есть в гостиной. Единственная рабочая поверхность оставалась в спальне, где на узенькой столешнице находился ноутбук, вечно подключённый к зарядке, кипа листов и несколько погрызенных карандашей. — Когда я услышал, что Вы возвращаетесь, то сразу взял Ваш номер, — Вадим продолжал посмеиваться время от времени, как если бы говорил со своим сыном или племянником, уехавшим далеко на учёбу и совсем позабывшем о своем старике. Но Акума не был его родственником, однако был слишком вежливым, чтобы осадить мужчину. — И как Вам Америка? Слышал, В успешно завершили свой проект. — Нормально, — сухо ответил Акума, щёлкая небольшой настольной лампой, смахивая исписанные листы в бок. — Пока рано говорить за успех. — Фильм выйдет в следующем году? — Верно. Вы хорошо осведомлены. — Это часть моей работы. Акума тихо хмыкнул, щёлкая автоматическим карандашом о стол. Он не был общительным человеком, редко с кем поддерживал дружеские отношения и всегда держался подальше от всех шумных компаний его коллег — многие пытались завести с ним непринуждённый разговор, приглашая выпить вина после работы или сходить расслабиться в какое заведение, однако холодный на вид Акума, с равнодушием в почти стеклянных зелёных глазах отклонял любые такие приглашения, ссылаясь на занятость. Но те, кому всё же удавалось узнать его лучше, прекрасно знали, что вся его занятость — просмотр турецких сериалов и сбор всевозможных картин из паззлов. — Именно из-за неё Вы мне сейчас и звоните. — Вы оправдываете каждое слово, что я о Вас слышал. — Это часть моей работы. Мужчины посмеялись вместе, прежде чем замолчать. Сквозь воцарившуюся тишину было слышно, как ведущая новостей прощается со зрителями и начинается реклама потребительского кредита. Акума неосознанно сжал карандаш сильнее, оставляя несколько чёрточек на клочке бумаги — лист уже был исписан всевозможными словами, половина из которых стала плохо читаемой — когда мужчина торопился, его буквы превращались в линии, закрученные в спирали, текущие как ручьи весной. Вряд ли кто-то, кроме него, мог прочитать эти письмена — говоря по правде, даже он не всегда понимал, что именно записал накануне. — И всё же, — он становился нетерпеливым, щёлкая карандашом. — О чём вы хотели со мной поговорить?

***

Когда Акума вернулся в гостиную, лапша уже остыла, полностью разбухая и прилипая к пенопластовым стенкам миски. Он сел на диван, отодвигая тарелку на край стола, делая звук телевизора чуть громче — главная героиня уже стояла в свадебном платье, сжимая руку своего возлюбленного. Акума недовольно нахмурился, протяжно выдыхая — он пропустил всё самое интересное, тратя время на разговоры с Эвелоном. Целый день ушел на то, чтобы вникнуть в эту бесконечную цепочку взаимоотношений людей на экране, а теперь всё оказалось напрасно, и финальная сцена завершилась без него. Тем не менее, в руке он держал тот самый лист бумаги, что теперь был исписан вдоль и поперёк — большими буквами, обведёнными несколько раз, прямо поверх других строчек, был начертан адрес головного офиса, где теперь сидели директора компании «PNDM», чуть ниже, такими же жирными линиями, было обозначено время — 16:00. Эвелон оказался хорошо осведомлён о жизни простого продюсера, что не являлся частью его компании — он знал и об оконченном университете, и о стажировке за границей, и даже о том шоу, в создании которого Акума принимал участие, но в титрах которого не было его имени — на тот момент он был всего-навсего студентом-выскочкой, который готов работать за бесплатно, лишь бы иметь возможность показать себя. Однако этот директор, в пиджаке и с большим носом, откуда-то знал и об этом. Откинувшись на спинку дивана, его бледные, обескровленные губы сломались в изогнутую линию, а глаза заволокла тоска — если подумать, он и не пытался скрыть этого. А если секрет не скрыт, то его раскрытие нельзя считать чем-то важным. Он шумно втянул воздух, чувствуя, как желудок ответно стонет, улавливая запах мочёных специй. Акума наклонил тяжёлую голову, опуская её на мягкую спинку, смотря в не зашторенное окно — снаружи уже потемнело, лишь огоньки от фонарных столбов разбивали липкие тени вечера. Соседний дом оживлённо подмигивал ему люстрами, пока мужчина мигал ему в ответ. В жизни человека есть секреты, держать в себе которые очень сложно, но жить, обнажив их, становиться невозможным. Это похоже на шрам, что остался от очень глубокой раны, что приходится прятать за слоями одежды — но когда наступают минуты близости, интимной тишины, когда приходиться обнажить не только тело, но и душу перед сторонним человеком — его глаза и руки делают больно, окропляя взглядом то, что было для этого не приспособлено. Акума вздохнул, прикрывая глаза — на сердце стало неприятно, словно оно сжалось от страха. Но мужчина понимал, что бояться, в сущности, нечего — все свидетели давно лежат лицом в земле, а сам он отрезал себе язык, поклявшись никогда более не говорить об этом. Неважно насколько глубоко копал Эвелон, в надежде завлечь Акуму к себе в проект, он не смог бы найти то, что и не спрятано вовсе — оно уничтожено, и всё, кто знал об этом, тоже. Мужчина снова вздохнул, прежде чем открыть глаза и посмотреть в телевизор — главная героиня улыбалась, укутанная лучами закатного солнца, пока муж вёл её по золотистому пляжу, омываемому тёмными водами средиземного моря, прежде чем на тёмном экране заплясали титры. — Эсфун, ты — дура, — сказал он, глядя в экран, беря в руки пульт. — Эмир намного лучше твоего Али. Он сохранил чувства к тебе, несмотря на то, что прошло десять лет, и ты стала взрослой стервой, копией своей мамаши. А этот... Акума махнул рукой, выключая телевизор. Он не знал, чем думала главная героиня, и ещё больше не знал, куда смотрели сценаристы — когда она бросилась в объятья нового ухажера, он ещё мог простить им это, но когда она вышла за него, оставляя позади друга детства, единственного, кто знал и видел её во всех ипостасях — в нём медленно начала закипать злость и недовольство. Отбросив пульт в сторону, Акума ещё раз пробежал глазами по времени и месту встречи, прежде чем потянуться и взять холодную вилку, разлепляя ей остывшие макароны.

Акт 3.

Здание «PNDM»

Крупная капля ударила о стекло, глухим стуком разбиваясь об него — это заставило Акуму оторваться от телефона, медленно поворачивая голову в бок. Природа уже низко поклонилась осени, сбрасывая соломенную шляпу лета и убирая в шкаф крем от солнца — то все реже показывалось на небе, предпочитая проводить дни в мягкой постели из тучных облаков, лишь изредка просачиваясь сквозь них рассеянными руками. Листья на деревьях приобретали всевозможные цвета, тяжелели и в конечном итоге падали на землю, где их сметали в огромные кучи на асфальте, грубо царапая некогда зелёные спины зубьями мётел. Сотни ног втаптывали их в лужи, ветер разносил в разные углы города, но в конечном итоге всё увядало, находя покой и утешение в ещё мягкой земле. Не только снаружи, но и внутри осень заступала на трон — летнее буйство сменилось медленным спокойствием перед безнадёжным — листья слетали как с деревьев, так и с людей, и никто не мог восстать против необратимой природы. Акума проследил глазами, как труп огромной капли размазало по стеклу, как тонкие руки и ноги разлетелись в стороны, и теперь стекали вниз, гонимые ветром. Через секунду глухая дробь пронзила здание снова, потом снова, пока отдельные звуки не смешались во всеобщую какофонию — тысячи капельных тел оказались сброшены на землю, где их разрывало на части, оставляя лишь бесцветные пятна крови на плоскостях. Если бы вода не была прозрачной, вероятно, каждая осень походила на фильм ужасов, а зимние сугробы состояли бы из оторванных конечностей, слепленных в шары. Такой снеговик вряд ли принесёт радость соседским детям, однако, люди рано или поздно привыкли бы к этому, с упоением наблюдая, как небо выжимает на них литры тягучей крови. Акума отрывисто выдохнул, вытирая ладони о брюки, выбрасывая из головы эти лишние мысли. Город быстро затянуло серой дымкой, в коридоре стало темно, сквозь приоткрытое окно внутрь просачивался запах сырости, разбавляя аромат освежителя и одеколона, которым мужчина окропил воротник рубашки утром. Люди снаружи раскрыли зонты, и лишь некоторые из них оказались беззащитны перед лицом непогоды, срываясь на бег до ближайшего козырька, будто может обычный человек, в самом деле, противостоять природе. — Мистер Акума? — мужчина оторвал взгляд от окна, замечая появившуюся в коридоре девушку. Держа у груди набитую бумагами папку, она мимолётно поправила очки в тонкой оправе на кончике своего носа, терпеливо дожидаясь, когда обратная сторона коротко кивнёт. — Господин Эвелон скоро подойдёт. Он просил передать свои извинения за задержку. — Нет проблем, пусть не волнуется, — сказал Акума, заставляя себя вежливо улыбнуться. Провожая взглядом женский силуэт, что быстро скрылся от него в металлических дверях лифта, мужчина подумал, что проблема все же есть — он ослабил узел галстука на шее, откладывая рабочую сумку на подоконник, аккурат между двумя цветочными горшками, прислоняясь плечом к стене. Ему очень не нравилось ждать. Акума несколько раз посматривал на часы на руке, нервно постукивая пальцами — он уже вдоль и поперёк изучил планировку этажа, на котором находился, всякий раз с ленивым интересом рассматривая появляющихся здесь людей — они выныривали из лифта, под сопровождение звонкого сигнала, и тут же терялись в кабинетах, хлопая тяжелыми дверьми за собой. Когда-то и он работал в подобном офисе, пока судьба не подарила ему билет на стажировку на другой континент — это, конечно, был не Голливуд, но уже не бесконечные съемки одних и тех же рекламных роликов, по купленному на фрилансе сценарию, под десятую чашку растворимого кофе. — Я не знал, что Вы будете здесь так рано. Акума моргнул несколько раз, оборачиваясь — Эвелон смахнул оставшиеся капли с плеч своего пальто, учтиво протирая пальцы о платок, прежде чем протянуть руку для приветствия. — Или Вы забыли перевести часы? Акума скривил губы в подобии улыбки, чувствуя, как ладонь обдает уличным холодом чужой кожи — он заставил себя не дернуться от прямого прикосновения, сжимая руку в ответ. Та оказалась немного больше его собственной, полностью обхватывая со всех сторон. — Ваша секретарша сказала, что у Вас была встреча, — Акума пропустил мимо ушей последнюю шутку о смене часовых поясов, но Эвелон, по всей видимости, не нуждался в реакции — мужчина посмеялся сам с собой, оживляя сонный тёмный коридор. — Вы прекрасно знаете эти встречи, — Эвелон спрятал платок в карман пальто, направляясь к двери с короткой надписью «директор». Акума последовал за ним, снимая с подоконника рабочую сумку, невесомо обмахивая ее. — Договариваетесь на одно время, встречаетесь в другое, а потом… — мужчина громко посмеялся, звеня увесистой связкой всевозможных ключей. — Слово за слово и вот Вы уже безбожно опаздываете на следующую встречу. Проходите, прошу. Дверь директорского кабинета закрылась с тихим щелчком.

Акт 4.

ОФИС «THOUSAND.ENEMIES» ,

несколько дней спустя

Курсед зевает, прикрывая рот тыльной стороной ладони — от неё пахло сладковатым кремом, что парень носил в поясной сумке на всякий случай. Не то, чтобы он всерьёз угорал по всяким уходовым штукам — он всё ещё считал, что это очень по гейски, и что только любители членов будут размягчать кутикулу и наносить маску на лицо. Но он всё ещё был и оставался брендом — лицом, которое продавала компания, и она не могла позволить своему товару сгнить раньше времени — поэтому, милая на вид девушка, без стеснения применяла грубую силу, если парень отказывался садиться в маникюрное кресло или подкрашивать волосы. Курседу пришлось смириться, что иногда принципы выгоднее продать — несколько наклеек на ногтях и круглая сумма на счёту. А плеваться гомофобией можно и в закрытой комнате. За окном уже вечереет, его желудок настойчиво объявляет о том, что пора бы съесть что-то, что не является кофе и бутербродами — парень смотрит на часы, что белым пятном блестели на тёмной стене, сжимая плотную стопку бумаги в руках. Мапп освободится ещё только через час, к тому времени, его подопечный успеет уснуть, проснуться, поиграть в игры на телефоне, снова уснуть, а его организм начнёт медленно переваривать сам себя. Недовольно вздыхая, Курсед поднимается с кресла, бросая сценарий на стол — кипа бумаг скользит по гладкой поверхности, почти падая вниз. Он даже не открыл его, заранее зная, что это очередное низкопробное кино, куда зовут всех знаменитостей без разбора, лишь бы немного отбить затраты в прокате. Курсед был не на том уровне – пусть вслух, сам, он этого никогда бы и не сказал. Репутация в этом деле стоит намного выше собственного достоинства, поэтому, если надо, он, как хороший актёр, сыграет дружелюбие и покорность, склоняя спину перед отъевшимися стариками, на чьих животах давно не сходятся пуговицы пиджаков, чьи рты полны керамических зубов и пахнут прелыми винами. Мерзость. Курсед скривился в улыбке, пропуская смешок — его глаза скользнули по жёлтой папке — это же наверняка ещё один проект очередного продюсера, чьи желания ограничиваются на поиске подходящей модели для одноразового секса. Если парень что-то и ненавидел в своей жизни, то это бесспорно были две вещи: когда люди видели в нём возможность осуществить свои желания, и тех, кто не брезгует спать со своим полом — в особенности, этих стариков с засаленными телами, вставной челюстью и одеколоном, более походящим на чистый спирт. А ещё тех мальчиков, что ложились с ними в постель ради нескольких секунд экранного времени. Размышляя об этом, Курсед не знал, кого из них он ненавидел больше. "Хуйня скажи им чтоб шли нахуй с такими предложениями я отказываюсь" Парень потянулся, вновь зевая. Конечно, Мапп попытается уговорить его хотя бы сходить на кастинг, присмотреться к директору, к режиссеру. Ведь это... — Хорошая возможность обзавестись новыми знакомыми, — Курсед покачал головой, понижая голос, намеренно коряво пародируя менеджера. Он всегда говорил именно это, как попугай, которого обучили всего одной фразе. Хотя нет, не одной. Ещё он говорил что-то вроде. — Даже если проект с виду кажется плохим, на деле, он может оказаться хорошим. Курсед ударил ладонью по спинке стула, от чего тот начал вращаться на месте. Он вздохнул, смотря сначала на часы, медленно отрезающие ленту времени на минуты, а потом подошел к окну, слегка отодвигая плотную штору. Снаружи было пёстро — огоньки вечернего города расплывались по округе, как блестящие золотом карпы в тёмных реках, вдоль дорог мигали вывески, в окнах ближайших зданий горел свет, красные точки моргали на крышах, словно подавали сигнал неопознанным летающим объектам, взывая к ним своим гостеприимством. От разъезжающих машин сзади тянулся шлейф из огоньков, он превращался в длинную цветную полоску, а потом исчезал, растворялся в тени, словно его никогда и не было. С высоты тридцать второго этажа не было видно людей, но Курсед знал, что они где-то там, очень далеко, блуждают меж домов, теряются в редких ветвях деревьев и исчезают в бетонных зданиях. Здесь, на вершине, многие вещи перестают иметь такой смысл, многие вещи его безвозвратно теряют. Парень отпустил занавеску, погружаясь во тьму. Он потёр потяжелевшие веки, чувствуя вибрацию в кармане. «Ты же даже не посмотрел, да? Просто взгляни Это хорошая возможность обзавестись новыми знакомыми» Курсед закатил глаза, цокая языком. Он и правда знал своего менеджера лучше, чем он свое отражение в зеркале — на сердце волной накатила тоска, заставляющая парня сесть на край стола, упираясь длинными ногами в ковёр на полу. В его жизни не осталось ни одного человека, который мог бы сказать про него точно так же. Темнота офиса внезапно стала физической — её было много, свет не имел и шанса пробиться сквозь двери, зашторенные окна. Лампы спали в неведении, пока тени бродили по стенам, облепляли ли чёрными кляксами, заполняли пространство едкими парами — парами тоски, тревоги и бесконечности. Нет ничего более пугающе одинокого, чем бесконечный океан черноты, состоящий из пустоты. Курсед поджал губы, тряхнул головой и улыбнулся. Нет ничего хорошего в подобных мыслях. Он наощупь дотянулся до настольной лампы, щёлкая включателем — свет озарил небольшую часть пространства, позволяя водам отступить. Золотистый берег из стола возвышался над неспокойным океаном, спасая одного единственного человека — Курсед, как позабытый Робинзон, двинулся с края острова к стулу, падая на него. Тот тихо пискнул, но тут же замолчал — его плоская спина помнила силу удара, поэтому лишь покорно прогнулась, предпочитая молчать. Курсед подпёр голову рукой и закрыл глаза. Тишина поглотила его, и он задремал, дрейфуя по ней на своем офисном плоту. Спустя время, парень разомкнул веки — найдя на стене часы, он не сдержал протяжного стона. Прошло всего пять минут. Осталось ещё пятьдесят. Курсед лёг на столешницу, брезгливо подталкивая папку с синопсисом к краю один пальцем. В нос ударил запах дерева, покрытого лаком — поверхность оказалась прохладной, но быстро нагрелась, неприятно давя на твёрдую кость челюсти. Парню пришлось встать. Он хлопнул ладонями по столу, откатил стул, прошёлся от одной стены к другой, измеряя шагами площадь кабинета: четыре больших шага вглубь, почти три в ширину, пять, если идти по диагонали, шесть с половиной, если при этом огибать кресло. Курсед с надеждой посмотрел на часы и всплеснул руками, ударяя ими о бёдра, вздыхая с нескрываемой безнадёгой. Сорок пять минут. Какое-то время он так и стоял, как маяк, омываемый чёрными ночными водами, разбивая их своим высоким станом, освещая блуждающим путникам дорогу ярко красной головой. Парень почти чувствовал, как тёплые руки теней обхватили его, как они сжали края его брюк, как трепали рубашку, как скользили по плечам, словно пушистые кошки, задевая хвостами напряжённую шею. Курсед поджал губы, снова бросая взгляд на часы — у него не осталось иного выбора, и это начало его злить. Недовольство медленно запузырилось внутри, кроткими разрядами ударяя по нервам — он выпрямил спину, и с пренебрежением посмотрел на отброшенный когда-то сценарий. Жёлтая папка почти мерцала в темноте, точно золото в угольной шахте. Но Курсед знал, что это всего-навсего дешёвая подделка, продаваемая дуракам на рынке. Сериал «Безликий» планировали снимать ещё несколько лет назад. Судя по слухам, что ходили в индустрии, каст уже утвердили, и компания вот-вот должна была приступить к производству, но непредвиденные обстоятельства заставили свернуть проект на полгода, а потом главный режиссер и вовсе отказался от него, уйдя на пенсию. Единственная причина, по которой Курсед был знаком с этим фильмом, была именно в нём — мужчина по фамилии Коробкин когда-то пригласил его сниматься в своём сериале. Роль была небольшая, эпизодическая, да и Курсед тогда был обычным студентом, однако, это стало именно той недостающей ступенью на его лестнице славы — сейчас не было ясно, стал бы парень настолько успешен, если бы не Илья, заметивший его в парке около универа, курящего сигарету на одной из скамеек. Причина, по которой Курсед с таким отвращением смотрел на сценарий, что был у него в руках, была далеко не в том, что он ему не нравился. Его злило то, как просто проект, взращённый и созданный его «отцом» перешёл в чужие руки, и как ловко и нахально те обращались с ним. Ему было грустно, что такой хороший сюжет попал к таким идиотам, а грусть в его сердце всегда порождала злость. Он верил, что работа над фильмом Ильи Коробкина была возобновлена лишь по одной причине — очередной папаша захотел порадовать свою дочь или сына главной ролью, а у компании не было другого готового сюжета, чем этот. Вот так, от прихоти одного человека, погибало то, что было с таким трудом взращено другим. Курсед замялся, думая об этом — игла в сердце медленно зашевелилась, заставляя обратить на неё внимание. Он был хорошо знаком с этим чувством, от того и понял всё, даже не открывая материал. У каждого свои секреты, и чем беззаботнее человек, тем они чернее и ужаснее. Курсед вновь посмотрел на часы — тридцать три минуты. Парень открыл папку. Лениво он пробежался по заголовку, по заявленным жанрам и компании. «PNDM» в последнее время занимала всё больше медийного пространства, выпуская успешные шоу, передачи и многосерийные ситкомы. Полнометражные фильмы и сериалы совсем не были сферой их интересов, тем более на такие серьёзные и тяжёлые темы. «Безликий» — социальная драма об обычном полицейском, которому всё никак не удаётся устроить карьеру. Банальная история о добровольном герое, который оказывается в грязной серой реальности, где блюстители закона сами творят произвол, врачи вырезают больше органов, чем положено, и вместо порядка царит хаос, разврат и алчность. В такой атмосфере сложно придерживаться своих принципов, но герою это как-то удаётся — он даже заводит себе друга, обычного бродягу с улицы, с которым они на пару начинают вершить правосудие, отправляя за решётку того света сначала мента, крышующего подпольную проституцию, потом врачиху, что торгует младенцами, а потом и главу всей этой шайки — владельца казино в бордовом костюме с пистолетом на поясе. Только в конце оказывается, что никакого друга у героя нет, никакое правосудие он не вершит, и самопровозглашённый Бетмен сам оказывается в изоляции, окружённый белыми стенами, привязанный к железной кровати. Это было совсем не похоже на фильм, который можно пускать в прайм-тайм на канале, где звёзды шоу-бизнеса соревнуются между собой в детский играх, дают интервью, играют в дурацких ситкомах про семейную жизнь с шутками про тёщу и секс. Однако, понять то, что творилось в голове у совета директоров, всегда было сложно — задача простых людей согласиться и молча делать свою работу. Курсед ранее был знаком с сюжетом, но ему было интересно, что изменили в ходе работы над ним. С первых же строк, его брови слегка опустились, а глаза прищурились — теперь у главного героя была подружка, в белом халате со скальпелем в руке. Именно она должна будет первая заметить признаки сумасшествия у героя, а потом пострадать от его руки. В оригинале, полицейский настолько глубоко погружен в работу, что у него нет ни времени, ни желания проводить минуты в женских объятьях, а теперь, если судить по синопсису, одна из причин его недуга — любовь, любовь всепоглощающая и горькая, такая, из-за которой он готов подвергнуть опасности и себя, и свою возлюбленную. Курсед поморщился, словно кто-то только что насильно запихнул в него кислую сливу. Ну, конечно! Куда без этого! Любой сюжет можно испортить, если сделать героев безвольными волами, что не в силах освободиться от оков этого идиотского чувства. Любовь и привязанность делают человека слабее — Курсед хорошо знал это, поэтому чистил директ сразу после одного свидания. Одиночество делает человека сильным. Ему захотелось посмотреть в лицо человеку, что это написал. Раздражённо, он вернулся на самую первую страницу — папка зашуршала, пока грубые пальцы с нежной кожей нещадно трепали её, словно мусор. Некоторые роли уже были утверждены: на роль этой самой дамочки, взяли Марину — высокую белокурую девушку, с которой они единожды снимались вместе в новогоднем шоу. Тогда Курседу показалось, что она и его менеджер явно недолюбливают друг друга, и пусть по натуре своей он был человеком весьма любознательным, вдаваться в подробности не стал — был слишком пьян, весел, а вечер слишком расслабленным, чтобы напрягаться почём зря. Роль коллеги главного героя должен был играть раздражающий его Кусакабе, роль безумца, толкающего героя на все преступления — Джузо, роль главного злодея — Слава Бустер. Выбор последнего актёра Курсед не понял, и это озадачило его вдвойне. Теперь он сильнее убедился в том, что компания взяла скелет, насадила на него второсортное мясо и хотела продать в золотой упаковке зевающей публике. Курсед легко впадал в разочарование, а оттуда в гнев. Теперь ему ещё сильнее хотелось увидеть, кто же собственными руками испортил работу его «учителя». Скользя глазами по страничке с авторами, парень подавлял в себе не то ярость, не то смех, пока не увидел то, что глухим выстрелом лишило его каких-либо чувств. Курсед замер, сильнее сжав пальцы на измятой бумаге. Он пошатнулся, не в силах удерживать равновесие — небольшое кресло стукнуло ножками по полу, когда парень упал на него, все еще не сводя взгляда с пропечатанных листов. Он моргнул. Потом еще раз. И еще. В лёгких совсем не осталось воздуха — он сгорел, исчезая из крови, что постепенно начала стекать вниз. Сердце стукнуло так громко, что в ушах зазвенело, а потом и вовсе отказывалось идти. Тело охватило пламя, обдало холодом, пока зрачки судорожно бегали по одной и той же строчке. Курсед провёл подушечкой пальца по чёрным стройным буквам, очерчивая длинную строчку под заглавием. Каждый символ ощущался словно яд, заложенный в его тело, что начал просачиваться наружу, плохо спрятанный в прошлом. Парень чувствовал, как частичка его, с таким трудом слепленная, умирает, как раскалывается искусно сделанная маска на лице — он приложил столько усилий, вырисовывая поверх себя другого, нового человека, но теперь все рухнуло, за считанные секунды, превращая его внутренний город в руины. Парень начал смеяться, не сводя глаз с чёрных чёрточек на бумаге. — Быть не может, такого просто не может быть. Но реальность смотрела ему в ответ, хорошо пропечатанная офисным принтером. Курсед вырвал первую страницу, аккуратно, но судорожно сворачивая её несколько раз, пряча в карман брюк. Остальной сценарий полетел на стол, с жутким грохотом ударяясь о его поверхность. Прежде чем выйти из кабинета, парень отправил два коротких сообщения на недавний номер, громко захлопывая за собой дверь. "Я передумал" "Я согласен" Мапп не знал причину столь резкой смены настроения, но и не хотел вдаваться в подробности. Он лишь улыбнулся, тут же набирая чей-то номер, извиняясь перед коллегами, с которыми болтал до этого.

Акт 5.

Съемочный павильон,

несколько месяцев спустя

Когда Акума переступил порог комнаты для переговоров, он не был удивлен тем, что в ней кто-то находился, помимо вечерней полутьмы бетонных коридоров, медленно перетекающей в ночную переработку, и сгущающихся туч в небе за окном, которое оказалось небрежно заперто тонкими решетками жалюзи. — Вы сегодня рано, — сказала Василиса, тихим севшим голосом, отразившимся от стен, прерываясь на сухой кашель. Девушка избегала прямого зрительного контакта, предпочитая держать глаза прикрытыми как можно дольше, голова её была забита сотнями мыслей сразу — ей повезло, что Акума был не из тех, кто любит поговорить на досуге ни о чём. Тонкая кожа за время работы над проектом совсем потеряла первоначальную бледность — теперь веки были окрашены природными тенями, чёрными каплями парафина, стекавшими вниз к щекам. Одного взгляда было достаточно для того, чтобы понять, сколько было проведено длительных ночей в холодных объятьях Луны и тусклого света экрана рабочего ноутбука. Карандаш в красном пучке уменьшался с каждой новой случайной встречей, так, что теперь боковые пряди были лишены оков и спадали вниз острыми нитями, царапая уставшее лицо. Она больше не сердилась и не ругалась, получая бесконечные просьбы внести правки — у неё попросту не осталось на это сил. В руках она сжимала увесистую кипу листов, ещё тёплую после принтера, с поблескивающий краской чернил в стройных буквах — её взгляд был рассеян, когда она подняла стакан с кофе, замечая Акуму, стоявшего в проходе. — Полагаю, вряд ли среди нас есть жертвенники, кто работает сверхурочно, да ещё и в такое время, — сказал парень, тихо прикрывая за собой дверь. Девушка выдавила из себя подобие улыбки, медленно кивая. Их небольшой диалог оборвался так же непринуждённо, как и начался — этим они определённо нравились друг другу — за те недолгие встречи, что у них были, никто не был излишне инициативным, посягая на спокойствие другого. Наоборот, они были словно два отколовшихся айсберга, медленно дрейфующих по океану — волны бились об их массивные тела, отгрызая куски, но они оставались молчаливыми, холодными и продолжали свой бесцельный путь, изредка бросая взгляд поддержки на товарища.

***

— Добавить сцены?! — девушка, казалось, была в шокирующем ужасе. Она резко привстала со своего стула, опираясь руками на стол — длинные крашенные волосы совсем выбились из пучка, градом падая на покрасневшее лицо, сопровождаемые ударом карандаша о пол. — Но сценарий был одобрен ещё задолго до съёмок, как вы вообще себе это представляете?! Акума тоже нахмурился, делая глоток горячей воды из пластикового стакана. Он незаметно подвинул к себе одну из папок, на которой большими буквами было написано «ПРАВКИ». Он прекрасно понимал, почему девушка кричала от негодования — готовый сценарий был утверждён не за месяц и даже не за полгода до начала съёмок — он был полностью готов вот уже несколько лет и подвергся лишь поверхностной редактуре. Все сцены были разбиты на кадры, актёры заучивали по ним реплики и играли исходя из приложенных комментариев. Изменить сценарий означало, что всё придётся переделывать, начиная от локаций, заканчивая отдельными персонажами. — Ничего страшного, не волнуйтесь, — Эвелон как обычно источал уверенность и спокойствие. Он слегка ослабил галстук, соединяя руки на столе в замок. Акума лишь мельком оглядел его, когда тот заходил в кабинет — с их последней встречи прошло не больше двух недель, мужчина редко посещал рабочую площадку, изредка посылая своего секретаря удостовериться, что вложенные деньги пропали не зазря. — Мы лишь слегка изменим сюжет, ничего страшного не произойдёт. — Это Вам так кажется, господин директор, — девушка вздохнула и села обратно на пластиковый стул. Несмотря на то, что павильон считался весьма хорошим и дорогим, в нём все ещё было мало рабочих помещений, куда можно было бы разместить руководство. Скорее всего, причина была в том, что мало кто из руководителей лично контролировал процесс, а обычных работников можно было просто посадить вдоль стены на складных стульях. Однако в огромном помещении все же было два кабинета — один, отданный Акуме как главному режиссеру, второй — тот, в котором сейчас расположились представители компании, продюсеры, спонсоры и редактора. Десять пластиковых стульев стояли вкруг длинного стола, и это во многом описывало весь производственный процесс. — Если вы уже пришили человеку руку, то, будьте уверены, когда вы попытаетесь пришить на это место ногу, что-то явно пойдёт не так. — Вы меня не понимаете, я не собираюсь никого резать, — директор посмеялся в привычной ему манере, оглядывая всех собравшихся. Взрослые мужчины в деловых костюмах, словно дети в детском саду, были загнаны в небольшое помещение: плохо отапливаемое и тускло освещённое. На их лицах читалось раздражение и недовольство, от чего Эвелон два заметно сглотнул. — Мы просто добавим немного новых сцен, вот и всё. Главным героям не хватает химии между собой, понимаете? Людям нравятся две вещи в этой жизни — зрелищные убийства и пылкая любовь, страсть, понимаете? Все, как было в средние века — человечество отнюдь не меняется. — И что вы хотите? — кажется, девушка сдалась. Она открыла небольшой блокнот, что носила с собой, нашла пустую страницу где-то в конце и вытащила тупой запасной карандаш из кармана. Акума наблюдал за всем этим со стороны. Он был не в большем восторге, чем сценаристка, но его мнения, как обычно, никто не спрашивал — нужно лишь присутствие, видимость того, что все вовлечены в процесс. Мысли о том, что теперь съёмки продлятся дольше, вызывали у мужчины головную боль — в мечтах он уже сидел в самолёте, наслаждаясь дрейфующими облаками, держа путь на запад, туда, откуда вернулся всего около года назад. Теперь же, ему придётся задержаться здесь — в холоде, сырости, в постоянной суматохе, что пропахла порошком от костюмов и запахом юного тела. Поведение Курседа с каждым разом заводило Акуму во все более темный тупик — «юное дарование» и лицо всех женских аватарок в тик-токе мило улыбалось линзе камеры, чтобы потом, без каких-либо зазрений совести плеснуть стакан желчи и неуместных шуток в адрес главного режиссера. Акума уже не мог утверждать, что актёр играет перед камерой. Возможно, у него и правда есть расслоение личности. Возможно, не только у него: то, что они были знакомы когда-то — не больше, чем злая шутка судьбы и Акума не собирался подыгрывать ей, раскрывая эту тайну. — Добавим несколько новых сцен, — заговорил продюсер, всё это время молча отсиживающийся в углу. Это был молодой парень с огромным перстнем на среднем пальце, что тот крутил время от времени. Акума уже виделся с ним на этапе подготовки, неоднократно пересекаясь в кабинетах компании, но ни разу не замечал его на рабочей площадке. — Главные герои отправятся в отпуск, куда-нибудь на природу. Пусть у них будет возможность узнать друг друга получше. Вдали от всех, только они вдвоём и бескрайняя природа. Просто представьте — главный герой, такой весь статный, высокий, крепкий мужчина, окружённый природой, лесами, в его естественной среде обитания. Акума за один раз допил весь оставшийся кипяток — жидкость скользнула по горлу, неприятно обжигая, так, что то на мгновение онемело. Он невольно сжал пластиковый стаканчик и тихо закашлялся — он не хотел это представлять. Никогда и не при каких обстоятельствах. Но сознание было уже не остановить, и в голове один за одним всплывали кадры высокого, поджарого молодого тела, бледного, но в то же время не обескровленного. По коже медленно стекали капли пота, образуя конденсат, воздух заполнился бы этим тяжёлым, почти физическим запахом. Тёмные глаза не уступали бы глубине ночи, а улыбка резала небосвод, как это делает лунная запятая. Акума напрягся, вжимаясь в стул, опуская лицо к раскрытому сценарию на коленях. Ему стало не по себе, и он мысленно выругался, разрывая кадры фантазий. Просто это было частью его работы — он не мог этого не представить... — Разве это не глупо? — спросил кто-то из команды редакторов, но их голос отошёл на второй план. — Зато красиво, — продюсер поставил свой полный стакан воды на стол, дежурно улыбаясь всем собравшимся. — Людям такое нравится, а нам нравится хорошая статистика. Глухой смех поразил тонкие стены кабинета и принятое решение закрепили на бумаге. Надо сказать, что решение уже было принято до того, как люди в пиджаках и галстуках вошли в павильон. — Прошу вас внести нужные правки как можно скорее, и рабочая группа займётся приготовлениями, — сказал Эвелон, накидывая на плечи тяжёлое пальто, скрываясь из виду вместе с кучкой других мужчин в костюмах. Вообще, они ничем не отличались друг от друга — даже их голоса были похожи, настолько, что столкнись с одним из них в темноте, можно перепутать генерального директора со спонсором, и наоборот. За время, что они просидели в переговорной, Акума так и не вчитался в текст — он понятия не имел, какие именно правки необходимо внести и что придётся убрать. Буквы плавали у него перед глазами, а слова теряли всякий смысл — когда меж строк он начал видеть чёрные и красные завитки уложенных гелем волос, а главный герой обрёл знакомый, слегка натянутый хрипловатый голос, мужчина сдался, захлопывая папку. В помещении было холодно, его пальцы слегка покраснели, и он вздохнул, пряча их под длинные рукава куртки. В это время громкий стук привлёк его внимание — маленькая тёмная голова в отчаяние упала на стол. Девушка была на грани. — Я, правда, не понимаю, — простонала она, ещё раз ударяясь лбом о лакированную столешницу — та опасно затрещала, предупреждая, что ещё один такой стук и посредине окажется трещина. — Почему бы нам всем не делать свою работу? Я знаю, что не сильна в продакшене и всём этом, но явно больше их понимаю в текстах. То, что они хотят сделать, — она перешла на шёпот, словно кто-то и правда мог услышать их. В кабинете осталось лишь двое — Акума, потому что постыдно забылся в непрошеных фантазиях, и девушка-сценарист, потому что не могла справиться с отчаянием. — Это убьёт всю проделанную работу. — Они делают свою работу, — мужчина пожал плечами, поднимаясь с места. Его тонкие ноги совсем продрогли и теперь едва сгибались. — А мы должны делать свою. Василиса отлипла от стола, смотря на режиссера — в её глазах горел огонёк надежды, но он быстро потух, разбиваясь о холодный стан этого человека. Она лишь криво улыбнулась, собирая разбросанные исписанные бумажки в большую стопку — её группе предстояла большая работа, но сейчас она поняла, что не имеет права жаловаться — если она не сможет исправить это, её просто отстранят от проекта, выбрасывая на обочину, как ненужный мусор. Она не была знаменита, как актёры первого плана, не была известна, как профессионал, как приглашённый режиссер или продюсер. У неё не было так много денег и не было таких больших связей — всё, что у неё было, это любовь к написанию текстов и какой никакой потенциал. Акума знал это, поэтому понимал, что она справиться — переступит через себя, сломается, но в итоге выдаст качественный сценарий со всеми нужными правками. Индустрия развлечений развлекает только зрителя — зачастую, ради одной его слезы или улыбки, кто-то из команды создателей хоронит свои принципы или сам погибает в духовном плане. Это все — совсем не весело, если быть по ту сторону экрана. Акума похлопал её по плечу, немного неловко и осторожно. Она кивнула головой, как бы говоря, что всё в норме. Мужчина вышел из помещения, прикрывая за собой дверь. Он остановился у столика с едой и закусками, собираясь выпить ещё стакан горячей воды. Вся эта ситуация, на самом деле, волновала его куда больше, чем он показывал — резкая смена сценария на середине пути это риски — ставка на черное либо сыграет, либо нет. Вероятно, некое отчаяние толкает людей на подобные шаги — даже если Акума хотел возразить директору и поддержать сценаристов, он не мог. Ему было жаль этого человека, и он всё ещё планировал исчезнуть из страны с чистой совестью, как только съёмки подойдут к концу. Мужчина плеснул горячей жидкости в небольшой стаканчик, что слегка деформировался в его руках. Пар поднимался вверх, обдавая лицо приятным теплом — маленькие капельки осели на ресницах, а кончик носа слегка покраснел от перепада температур. Акума подул на поверхность, создавая небольшие круги — прежде, чем он успел сделать глоток, кто-то с силой вырвал у него стакан, так, что пара капель упала на руку, обжигая её. — Какого… — Акума обернулся, проглатывая ругательства. Конечно, перед ним стоял не кто иной, как Курсед, в съемочной одежде, так свободно свисающей с его плеч. От него резко пахнуло дымом холода и кондиционера для белья, в уголках глаз блестели слёзы, а щёки мерцали розоватым оттенком. Мужчина нахмурился — он помнил, что сегодня у него ночная смена, но сейчас было не больше восьми вечера, а парень уже был на площадке, хотя должен был еще отсыпаться у себя дома. — Что ты здесь делаешь? Заметив, как опустились чужие брови, Курсед нахмурился сам. Акума не знал, о чём тот думал в эти мгновения, но мог отчётливо видеть, как разные эмоции бились внутри него, погибая в конечном итоге. Курсед всё ещё сжимал в руке его стакан с водой, от которого шёл пар, и теперь тонкие пластиковые стенки выглядели ещё более помято. В душе Акума тяжело вздохнул — он очень хотел выпить чего-то горячего. — Ты это специально, да? — спросил Курсед. Его голос был очень тихим, казалось, он произнёс это одними губами, совсем не напрягая связки. Со стороны это выглядело, словно актёр подошёл к режиссеру в перерыве, чтобы о чём-то поговорить, но в реальности тот смотрел на мужчину острым стальным взглядом, а его рука слегка дрогнула — ему хотелось схватить Акуму за ворот куртки, смахнуть всё со стола и заставить всех и каждого стать свидетелями этой сцены. И Акума хорошо понимал это, поэтому сделал небольшой шаг назад. — Что? — А ты хорошо играешь в невинность, не думал стать актёром? Акума действительно не знал, что от него хочет этот парень. Он уже сотню раз проклял этот дурацкий стакан с кипятком и пожалел, что не задержался в кабинете, помогая Василисе привести мысли в порядок. Он недовольно смотрел на Курседа, что с таким же раздражением смотрел в ответ — воздух между ними испарялся с ужасающей скоростью, словно они боролись за право вдохнуть как можно больше, не оставляя сопернику и крохи кислорода. Всё это начинало напрягать, особенно ленивые взгляды, то и дело цепляющие их со стороны — Курсед стоял к ним полу боком, и никто не мог видеть его испепеляющих глаз, Акума же наоборот, чувствовал себя, словно сваренный омар на блюде — каждый пытался воткнуть острую вилку в его разваренную плоть, дабы урвать кусочек побольше. Мужчина потер ладонью напряженный лоб, но прежде, чем он успел что-то ответить, Курсед произнёс всего одно слово. — Телефон. На секунду, мужчина замер. Только сейчас он вспомнил, как разрывался его мобильный днем, когда он ехал на работу — он хотел проверить его, как доберётся до своего кабинета, но внезапно узнал, что приезжает директор, что намечается срочное собрание по поводу проекта, а потом его и вовсе утащили в подобие офиса, не дав даже оставить вещи. Новости по поводу исправления сюжета, споры со сценаристами, встреча с Эвелоном — всё это помутнило его рассудок, и он совсем забыл о тех бесчисленных сообщениях, что пришли ему утром. Он вдруг слегка прищурился, думая об этом — Курсед был главным актёром, интересно, знал ли он об изменениях в сценарии? Видел ли он эти папки с надписью «ПРАВКИ»? Готов ли он сыграть эти новые любовно-приключенческие сцены? Акума приоткрыл рот, чтобы спросить об этом, но сразу закрыл его. Это не его дело, готов ли он — его не должны волновать такие вопросы. Ранее в кабинете, он сказал девушке, что каждый должен заниматься своим делом: его работа — курировать съёмки, работа актёра — озвучивать текст перед камерой. Их не должно связывать ничего, кроме этого, поэтому мужчина нахмурился, убирая руку в карман куртки, ища в нём телефон. — Курсед? А ты что тут делаешь? Большая грубая ладонь опустилась на плечо парня и так же быстро исчезла с него. Голос раздался так внезапно, что Акума дёрнулся — Курсед лишь на мгновение вскинул брови, потом улыбнулся, самой дружелюбной улыбкой и, с взглядом полной покорности, развернулся лицом к подошедшему мужчине. Это был один из тех людей, что занимались постановкой кадра — они много работали со всеми актёрами, добиваясь идеального результата на камере, поэтому со многими имели около дружеские отношения. В отличие от Акумы, к которому обращались лишь по важным делам, обходя необщительного мужчину стороной, к этим ребятам люди тянулись, образовывая что-то вроде съёмочного братства. Для новичков в этом деле они становились отцами, скрупулезно учащими птенцов летать. Поэтому в этом не было ничего необычного, что простой работник подошёл и поздоровался с одним из ведущих актёров. Необычным и пугающим было то, с какой скоростью Курсед приклеил к своему лицу маску, становясь милым и послушным гражданином, словно не в его мыслях были кадры, как спина маленького режиссера прогибалась под ровным углом, с хрустом заледенелых костей. Акума едва заметно закатил глаза, смотря на подошедшего мужчину. — Здравствуйте, не хотел Вам мешать, — парень приклонил голову, словно и правда провинился в чём-то, не решаясь поднимать её. — Просто у меня возникли трудности с одной сценой, — он бросил взгляд на Акуму, улыбаясь ему одной половиной лица, прежде чем разогнуться. У мужчины по спине пробежал холод, и он не знал, было ли это из-за отсутствия отопления или от этих тёмных отравляющих глаз. — Что? О чём ты говоришь? — работник, кажется, был взволнован тем, что услышал. Он наспех отпил из стакана, что уже стоял на столе, сминая его и бросая в мусорку рядом. Он положил свою короткую, но тяжёлую руку на плечо младшего товарища, а его глаза заблестели — в мире мало людей, так сильно любящих то, чем они занимаются. Потому что, чем сильнее привязанность, тем больше шанс получить болезненный удар — будь то та девочка-сценаристка, разбитая тем, что её работу придётся уничтожить, или этот мужчина, готовый дни и ночи проводить в компании ребят, которые частенько пренебрегали его помощью. — Почему же ты сразу не обратился ко мне? В чём дело? Какая это сцена? Давай разберем её, пока у нас есть время! Улыбка на лице Курседа стала ещё более мягкой и учтивой, словно бархат, которым оббивают гроб изнутри. Он аккуратно выскользнул из-под чужой руки, расправляя плечи. — Что Вы, не стоит, — парень покачал головой, снова приклоняя её. — Я бы хотел обсудить это с режиссером, если он не против помочь такому бездарному ученику, как я. Только теперь мужчина обратил внимание на то, что рядом стоял ещё один человек — закутанный в куртку, с растрепавшимися волосами вместо шапки и нечитаемым выражением лица. Около стола и правда стоял главный режиссер! Мужчина побледнел, и был готов упасть в обморок, но смог тихо выдавить из себя слова приветствия. — Здравствуйте, господин режиссер. Курсед от этого заулыбался лишь сильнее, в то время как Акума уже был белее листа бумаги. Раньше он думал, что подобное отношение к нему, как тирану, чьё имя нельзя называть — вымысел. Но теперь он увидел это своими глазами и был готов провалиться под землю прямо здесь. Ему не нравилось излишнее внимание, но и такое почтение было не лучше. В идеале, люди бы забыли о его существовании и просто не трогали ещё лет так двадцать. — Здравствуйте, — сказал Акума, и воздух в помещении стал ещё холоднее. Курсед тихо хихикнул себе под нос, отпивая тёплой воды из стакана. — Извините, что побеспокоили. Но нам с режиссером нужно многое обсудить — сказал парень, прежде чем двинуться с места, размеренно шагая по пустому павильону в сторону небольшого кабинета, что он успел выучить вдоль и поперёк. Акума мысленно молился всем богам, которых знал, чтобы у мужчины рядом оказалось больше упёртости и он смог переубедить Курседа, что вопросы постановок лучше решать с ним, но как только он поднял взгляд на работника сцены, того словно сдуло ветром — была видна лишь его спина, быстро ударяющаяся от столика с напитками. — Вы идёте? — спросил Курсед, слегка наклоняя голову — его красные пряди закрыли половину лица, но улыбка всё ещё виднелась сквозь эти шторки. Сейчас он выглядел как самый прилежный ученик, самый милый и учтивый ребёнок. Обожженная кожа покрылась иглами внутреннего холода, напоминая о случившемся — только Акума, во всем этом чёртовом павильоне, знал, что скрывается за этим дружелюбием и теплотой. Он вздохнул, стиснул зубы, и пошёл к своему кабинету. У него не оставалось иного выхода. — Как ты узнал, что я еще здесь? — спросил Акума, подходя к столу, невесомо касаясь рукой его поверхности: на лакированном дереве лежали различные бумаги в хаотичном беспорядке, большие папки и помятые файлы. Одна единственная ручка доживала свои часы, истекая каплями синих чернил на очередную заметку со временем: быть там-та, во столько-то. — Ты думаешь, я приехал ради тебя? — тонкая хлипкая дверь кабинета захлопнулась, вероятно, содрогаясь в узком проеме. Акума тихо хмыкнул — это была настолько очевидная ложь, что, слыша ее, ком желчи подступал к горлу. — Мир вокруг тебя не вертится, — сделав паузу, Курсед добавил. — Почему ты не ответил на мои сообщения? — Я не видел, — спокойно ответил Акума. — Ты издеваешься? — Курсед в несколько шагов оказался рядом, так, что шлейф ветра полоснул по щеке. Парень с силой сжал чужое плечо, разворачивая собеседника к своему лицу, на которое тот так не хотел смотреть. — То есть ты ответил всем этим чертовым тварям в этом ебаном павильоне, а мне нет? Ты ответил всем, кроме меня? На секунду Акуме показалось, что его прижимает к стене герой его собственного фильма: зрачок в широко распахнутых глазах дрожал, грудь резко содрогалась из-за частых вдохов, свободная рубашка смялась, обдавая запахом химозной лаванды. Курсед был настолько похож на своего героя, что стоило ему снять маску любезности, как из-под нее блеснуло другое, такое же мясистое лицо, приклеено к одной голове. Этот парень так ловко и быстро переключался между ними, что становилось неясно, какое из них все же настоящее, а потому, оба лица стирались в единую пелену, нарекая хозяина безликим чудовищем. — Извини, — сказал Акума, сбрасывая с себя чужую руку, собираясь покинуть кабинет. — Мир вокруг тебя не вертится. Последняя сухая тростинка была брошена в разгорающийся костер и пламя, некогда просто теплящееся в безопасном вакууме, хлынуло наружу. — Почему ты, чёрт возьми, никогда меня не слушаешь?! Курсед ударил кулаком по стене, так, что от той откололся кусок и образовавшуюся тишину сотряс звук крошащегося бетона — пусть павильон, в котором они снимали, и был хорошим, но он всё ещё был собран для съёмок — это не были настоящие стены, звукоизоляцию едва ли можно было назвать надежной, и, казалось, стоило приложить немного больше усилий, как стена из гипсокартона треснет, очерняясь огромной дырой посередине. Акума шумно втянул воздух, продолжая холодно и безучастно смотреть на дверь напротив. Его лицо было запятнано спокойствием и безразличием к происходящему, но в сердце носился ураган, сминая органы, разрывая тонкие нити вен, так, что кровь, всегда ледяная и едкая, начала заливать его тело, свободно растекаясь внутри него. — Тебе нужно успокоиться, — тихо сказал Акума, поправляя растрепавшиеся волосы. — А мне нужно идти. Он даже не смотрел в сторону парня, что находился совсем рядом, но даже с заложенным от испортившейся погоды носом мужчина мог чувствовать его запах: запах юношеского тела, что с силой пробивался сквозь запах кондиционера для одежды — этот удушливый, слегка химозный аромат полностью заполнил небольшое пространство кабинета, постепенно вытесняя кислород. Акума понял, что, если останется здесь ещё хотя бы на секунду, то его плоть пропитается им, настолько сильно, что вымыть его будет невозможно. Он не хотел этого — он и так жил последние несколько месяцев, постоянно видя перед собой оживший скелет своего прошлого. Если он ещё и переймёт его запах, это будет удар, который он не перенесёт. Акума собирался снова уйти, как его запястье оказалось сжато — жар чужой ладони окутал его, иглами впиваясь под кожу, Курсед сдавливал пальцы так, что мог почувствовать отголоски сердцебиения, глухо стучащего где-то там, внутри живого тела, подтверждая, что сердце у этого человека всё же есть. Нет. Он не хотел в это верить — верить в то, что мужчина перед ним — живой человек. Живые люди способны на эмоции, сострадание, они способны признать вину и ощутить раскаяние — человек перед ним не мог даже притвориться, что ему жаль, не мог утешить его и сказать простое «я ошибся». Вместо этого, он был холодной игрушкой, без эмоциональной и отстранённой, словно и жизнь, и люди ему надоели, настолько, что он не мог более смотреть на них. Однако он смотрел. На всех, кроме Курседа. И ему было не жаль, что он сломал его семь лет назад. — Успокоиться говоришь, — слова перекатывались на языке, словно металлические шарики, издавая такой же тихий стук и оставляя после себя горьковатый привкус. Курсед ещё сильнее сжал чужую руку, словно хотел сломать её, не позволяя мужчине сдвинуться с места. — Хорошо. Парень посмотрел на Акуму, который всё ещё не собирался удостаивать его взглядом: несмотря на то, что он пытался быть сдержанным, его ресницы слегка подрагивали, а края глаз стали влажными и покраснели — он был болен из-за внезапных зимних морозов, пришедших раньше обычного, совсем недавно лежал с температурой, а теперь вновь подвергся стрессу, из-за которого его состояние пошатнулось. По впалым щекам скользил свет от тусклой лампочки, что горела у стола, и тёмные волосы прикрывали бледную кожу, протестно выбиваясь из-за ушей. Он был всё таким же, совсем не изменился — Курсед провёл пальцем по его скуле, поднимаясь чуть выше, смахивая одну единственную маленькую слезинку в уголке глаза. С этого ракурса он был похож на себя прежнего — того заводного парня, что носил коробки, расставлял оборудование, учтиво улыбался всем и каждому. Даже Курседу. Тогда он смотрел на него своими блестящими в темноте зала глазами, а потом оказался так близко, что пропитанное спиртом дыхание смогло вмиг опьянить невинного мальчишку. — Что ты делаешь? Курсед моргнул несколько раз. Тихий шуршащий голос вырезал его из прекрасной картины прошлого, приклеивая его тело на плёнку настоящего — в реальности эти же зелёные глаза почти потухли, и теперь смотрели впритык, выражая явное недовольство. Акума повернул голову и оказался настолько близко, что их носы чуть не коснулись друг друга — Курсед невольно глубоко вдохнул, от мужчины пахло лекарственными травами, кофе и табаком. Он ухмыльнулся, скользя взглядом по холодной стали лица напротив. — Ты никогда не слушаешь меня, — он говорил размеренно, спокойно, но его взгляд становился тяжелее с каждой секундой, пока не стал физически ощущаться на плечах Акумы. Того на мгновение окутала паника — пусть Курсед и отпустил ладонь от его лица, запястье, что уже потемнело от недостатка крови, всё ещё находилось в кольце сильной руки. Он сглотнул, и это не осталось незамеченным — тёмные глаза проследили за тем, как кадык натягивает бледную кожу, перекатываясь вниз и вверх. Курсед слегка наклонил голову и улыбнулся — прежде, чем он смог увидеть огоньки страха, окутанные зелёным мхом, Акума подавил его в себе, вновь становясь спокойным, как лист чистой бумаги. — Так почему я должен? Или ты думаешь, что я всё тот же маленький мальчик? Что, в твоих глазах я всё ещё школьник, что сидит в углу на дискотеке и ничего не может сделать? Неужели ты всё ещё не видишь? Он дёрнул зажатое запястье на себя, прижимая его к груди — Акума нахмурился, пытаясь сжать ладонь в кулак, но та уже почти не слушалась его. Их силы были явно не на одном уровне — даже если бы тело мужчины не было бы таким тонким и хрупким, Курсед всё ещё провёл множество дней в спортзале, готовясь к роли, его мышцы выпирали сквозь тонкую кожу, но и не перегружали силуэт, поэтому он был сильным и выносливым, но не выглядел как гора протеина. Когда роли только утверждали, это сыграло на руку Акуме как режиссёру — теперь же, когда этот актёр зажал его в собственном кабинете, он сто раз пожалел, что не забраковал его кандидатуру на стадии подбора. — Чувствуешь?! Теперь ты понимаешь, что творишь?! Акума моргнул, не зная, что от него хотят. Его руку начало обжигать пожаром, как если бы тело юноши было костром, а он — неопытным туристом с палочкой зефирок. Он хотел выдернуть её, но не смог — Курсед лишь сильнее прижал её к своей груди, дёргая так, что мужчине пришлось сделать небольшой шаг ему на встречу. — Теперь ты осознаёшь?! Внезапно, Акума осознал. Кончиками пальцев, он почувствовал удар, совсем невесомы и редкий, но потом удары усилились и теперь кто-то — а точнее что-то — било его по руке. Это было сердце. Маленькое заведённое сердце, что работало на пределе своих возможностей, отчаянно билось о стенку, пытаясь выбраться наружу. Стук вибрацией прошёлся по руке, теперь его можно было уловить даже сквозь помятую рубашку, и достиг Акумы, чьё сердце ответило таким же тихим перезвоном. Его тело била мелкая дрожь в такт ударам чужого сердца — он словно сам стал воплощением этого сердца, наливаясь кровью, захлёбываясь в её терпком вкусе. Мужчина замер, медленно втягивая в себя воздух. Ему нужно было успокоиться, прийти в себя и оттолкнуть этого несносного мальчишку, забывая обо всём. Но он не мог этого сделать, поэтому продолжал стоять, слушая громкие отрывистые удары. Тук-тук-тук… — Хорошо, — голос Курседа прошёлся по тишине комнаты, словно нож, безжалостно разрывая все нити, что успели связать их за это недолгое время. Он прикрыл глаза, отпуская чужое запястье. — Раз ты так хочешь — иди. Иди, просто уходи. Акума потёр онемевшую руку, что покраснела и отказывалась двигаться. В том месте, где смыкались чужие пальцы, образовались белые следы — как только кровь хлынула в конечность, они посинели, разбавляя белую кожу несколькими продольными полосами. Мужчина нахмурился — ему придётся надеть свитер с длинными рукавами, чтобы никто этого не увидел, но в павильоне было достаточно тепло, да и его тело всё ещё бросало из жары в холод от недавней температуры. Всё это доставляло лишь неудобство. Он окинул взглядом Курседа, что выглядел потерянным и разбитым — его плечи дрожали, сам он прислонился спиной к стене, прикрывая глаза ладонью. Теперь он казался Акуме маленьким, маленьким потерянным ребёнком, которого он встретил семь лет назад, который сидел на лестнице старого городского дк, залитый тенью, пока все остальные танцевали в свете большого прожектора. Тогда и сам Акума оказался покинутым и одиноким, и ему показалось, они смогли бы найти утешение друг в друге, но жизнь не делиться на чёрное и белое, смешиваясь в единый плотный серый цвет — она оказывается намного сложнее, и теперь он своими глазами видел плоды своей несдержанности. Его рука дёрнулась — ему хотелось пригладить цветные волосы, сказать, что всё хорошо, что он понимает и не злится. Но он лишь едва заметно покачал головой, поворачиваясь к двери — один раз он уже дал слабину, и это вылилось в не самые лучше последствия. Пусть лучше Курсед и дальше ненавидит его, чем узнает правду — реальность, скорее всего, разобьёт его куда сильнее. А так, чувством ненависти он сможет склеить себя обратно — недаром говорят, что в человеке живёт два невероятно сильных чувства: ненависть и любовь. Акума хотел открыть дверь, как чужая рука вновь коснулась его — тяжёлая ладонь легла на его плечо, резко разворачивая мужчину, так, что тот запутался в собственных ногах, чуть не падая на пол. На Курседе совсем не было лица — он сжал челюсть так сильно, что линии скул выступили наружу, как оголённые верхушки горных скал, его зрачок расширился, утапливая кольцо тёмной радужки, брови оказались сведены к переносице, почти соприкасаясь друг с другом. Он был зол. Очень зол. И для того, чтобы это понять, ну нужно быть экспертом в людях — кровь, что только начала нормально циркулировать в теле Акумы, похолоднела, а ноги дрогнули, слегка сгибаясь в коленях. — Да что с тобой такое! — мужчина попытался оттолкнуть парня, но тот лишь сильнее надавил на него, теперь полностью прижимая к стене — одна его рука всё ещё сжимала плечо, пальцами очерчивая хрупкий сустав, словно готовясь стереть его в порошок, а вторая оказалась на талии, так же крепко цепляясь за неё. Акуму дёрнуло от такого — он начал дышать чаще, тяжелее, лёд, казалось, наконец, начал давать трещину, а уголки глаз заблестели, покрываясь красной тенью. Теперь злился не только Курсед. Мужчина сглотнул, пытаясь успокоиться, но ничего не получалось. — От-пус-ти, — процедил он сквозь плотно сомкнутые зубы, пытаясь оторвать от себя чужую ладонь, что лишь настойчивее сжимала бок. Акума прошёлся по тыльной стороне ногтями, сдирая поверхностный эпителий — наружу показались бусинки крови, их запах струйками закружил в воздухе, но Курсед не замечал этого — он продолжал смотреть Акуме в глаза, пропитанные злобой, отвращением и детским отчаянием. Прежде, чем Акума сказал ещё что-то, парень вжал его в картонно-бетонную стену, так, что тот ударился головой, а помещение, кажется, начало трясти. Снаружи было тихо — перерыв ещё не закончен, мало кто из персонала захочет проводить его на площадке, а актёры, полностью отдающие себя делу, вряд ли обратят внимание хоть на что-то, что происходит вне сценария в их руках. Им выпал шанс сниматься с самой яркой восходящей звездой их поколения, они хотели выложиться на полную, чтобы иметь возможность вписать свой инстаграмм «снимался\лась с Курседом в одном сериале» для привлечения аудитории. Они так же были слишком вежливыми, чтобы вторгаться на территории режиссера, поэтому, даже если бы в стене появилась дыра, это мало кого взволновало бы. Акума понимал это, но не мог допустить и шанса, что кто-то сможет увидеть их вместе. Ему нужно было успокоить Курседа. Любыми способами. — Успокойся! Ты что, ослеп?! Не видишь, что творишь?! Да, способы у него были скверные. — Да, я ослеп, — голос парня был хриплым, слегка осевшим и низким. Лампа у стола оказалась повёрнута к ним другим боком, от чего можно было видеть лишь силуэты, без возможности вглядеться в черты лица — но Акума и без этого хорошо представлял их, дорисовывая почти чёрные глаза, напряжённые скулы и побелевшие губы. Запах, от которого он бежал, вновь настиг его — в полумраке, в опьяняющем аромате пылающей юности, многие вещи начали сливаться в кучу, растворяясь друг в друге. — Но всё ещё вижу больше тебя. Кто бы сомневался, что это не сработает. Курсед сделал шаг вперёд, оказываясь настолько близко, что это выходило за все грани. Теперь их груди соприкасались друг с другом, когда те вбирали воздух — Акума дёрнулся, когда почувствовал это, начиная дышать медленнее и меньше, а Курсед наоборот — жадно выхватывал кислород, раздувая лёгкие до предела. Мужчина вжался в стену, теперь уже надеясь, что она сломается под его весом — но он весил слишком мало, а картон оказался слишком крепким, лишь подталкивая его навстречу Курседу. Тот склонил голову, заглядывая в зеленоватые глаза сверху вниз. Шрам, оставленный этим человеком на сердце, далёкие семь лет назад, начал снова ныть, а после и вовсе раскрылся, выпуская наружу всю боль, перенесённые страдания, что со временем окаменели в безнадёжность и злость, образуя новую породу — ненависть. Верно. Он ненавидел человека под ним. Ненавидел за то, что тот сделал с ним, ненавидел за годы молчания и разлуки. Ненавидел за холод, коим мужчина одаривал его, ненавидел за то, что тот не хотел вспоминать и не хотел извиняться — он называл «ошибкой» и «ненужным прошлым» то, с чем Курсед жил эти долгие семь лет, не имея возможности отбросить от себя. Он жил, он тлел в этом костре безумия, надеясь, что Акума вернётся, что он потушит его, что спасёт… Но Акума пришёл с канистрой бензина, выливая её полностью, совсем не замечая криков отчаяния и боли. «Забудь об этом» «Это ничего не значит» Даже сейчас, ему вновь пришлось унижаться перед ним, лишь бы выхватить хоть какую-то эмоцию в вечно заледенелых глазах. Всё это время их прошлое нужно было только Курседу, Акуме было на него плевать. — Отпусти меня, — вновь сказал он, видя, что парень перед ним замер. На секунду ему показалось, что его уговоры сработали — плечи Курседа опустились, он больше не источал ауру зла и кипящей ненависти. Он опустил голову, так, что волосы скрыли большую часть лица, и даже хватка на чужом теле слегка ослабла. Акума хотел сбросить с себя эти руки, от которых останутся тёмные следы на бледной коже, но что-то тёплое скользнуло по его груди, впитываясь в ткань рубашки. Мужчина распахнул свои глаза, поднимая голову вверх — он не верил в то, что почувствовал только что, но это заставило его перестать бороться с парнем. Они какое-то время молчали, прежде чем Акума тихо заговорил. — Курсед, что ты… Вместо ответа, белая ткань рубашки, что являлась часть съёмочного реквизита, блеснула перед глазами, на секунду закрывая обзор — длинные пальцы разомкнулись на плече, оказываясь в волосах, сжимая их на затылке. Как только Акума хотел ударить Курседа, тот оказался слишком близко, выдыхая струи горячего воздуха прямо на тонкую кожу губ. Те дрогнули, окутанные страхом, и этого оказалось достаточно, чтобы чужие прижались поверх, приминая их. Акума замер. Его глаза расширились ещё сильнее, а по спине, прижатой к стене, прошёлся разряд, попадая по каждому нервному окончанию, безжалостно вырезая их из тела. Оказавшись в эпицентре внезапно образовавшегося хаоса, мужчине не сразу пришло в голову отмахнуться от парня, от чего его руки вяло и слабо ткнули его в грудь, чувствуя стук сердца даже на расстоянии. Каждый его удар бил по голове, вытряхивая разум из небольшой черепной коробки — перед глазами замаячила огромная надпись «SOS», взывая к покою. Впервые за очень много лет над Акумой нависла угроза — его ледник хотели растопить, и несколько заледенелых камней уже превратились в весенние ручьи, собираясь блеском на глазах. Но Курсед не давал прийти в себя — он и сам был не в себе. Боль, обида, ненависть — все смешалось воедино, образуя в его сознании горючий коктейль, что ядом тёк по венам, разбавляя кровь. Его тело годами травилось этой смесью, годами оно было скованно цепями негодования, страха и злости, и теперь кандалы пали, с грохотом осыпаясь на пол — ничего более не сдерживало животное внутри его груди, и оно нашло один единственный способ нанести такой же удар человеку, что почти убил его тогда. Если Акума хорошо знал Курседа, то и Курсед хорошо знал Акуму. Он знал, что есть всего три вещи, которые тот на дух не переносит: шумные компании, работать сверхурочно и геев. В их индустрии об этом не говорили прямо, но Курсед знал это наверняка — потому что сам был таким, потому что рождён с гомофобией в паспорте. И не было ничего более унизительного для натурала, как поцелуй со своим же полом — так говорило размякшее от ненависти сознание, и у Курседа не осталось сил, чтобы ему сопротивляться. Он хотел лишь одного — чтобы мужчина понял, какую боль он доставил ему, принял в себя каждую его каплю и сгорел от пережитого унижения. Чтобы он плакал, молил о пощаде и...раскаялся. Сказал, что ему жаль, и он сожалеет. Что ему тоже больно и что он тоже думал об этом семь лет. Но Курсед слишком хорошо знал Акуму. И тот был слишком холодным, даже в такой горячий момент. Мужчина сжал зубы, приходя в себя. Он начал крутить головой, в его тело словно вновь вернулись силы на сопротивление — Акума упёрся руками в чужие плечи, отталкивая парня от себя, чувствуя, как жар, что исходил от него, становится физическим, острым, обжигающим. Его становилось много. Настолько, что перед глазами больше не было ничего видно — лишь пелена, застилающая всё. Курседу не нравилось, что Акума дёргается в его руках, поэтому он сильнее сжал волосы на затылке, прижимая его лицо к себе — последние крохи энергии вместе с воздухом были украдены у него через поцелуй, в котором растворились общее негодование и злость. — Господин режиссер, Вы здесь? Голос, внезапно раздавшийся за стеной, вмиг потушил разгоревшийся пожар. Сердце Акумы остановилось, позволяя ему умереть. Курсед резко отстраняется от него — когда он попадает в слабый свет настольной лампы, у него блестят покрасневшие губы, мутные глаза всё ещё полны до краёв, а грудь судорожно вздымается, восполняя потерянный воздух. Акума начинает задыхаться от прилива кислорода. Он хватается рукой за горло, сгибаясь пополам — ему нельзя проронить ни звука, поэтому он тихо кашляет, прочищая горло. На губах все ещё остаётся фантомный след от прикосновений — Акума демонстративно вытирает его длинным рукавом, на котором остаются смазанные следы слюней. Курсед ничего больше не говорит. Он лишь смотрит какое-то время на мужчину, что пытается привести себя в порядок, избегая зрительного контакта, и резко дёргает дверь, что всё это время была не заперта. — Ох, — на пороге он встречает одного из работников площадки, держащего в руках рацию и несколько стопок бумаг. Он явно удивлён тем, что актёр так резко выбежал из кабинета режиссера, но прежде, чем мужчина успел заглянуть внутрь, Курсед захлопнул за собой дверь, не давая ему ничего увидеть. — Режиссеру нездоровится, он просил никого не беспокоить его какое-то время, — сказал парень своим обычным голосом, раньше, чем смог всё обдумать. Но в его глазах всё ещё плескалось злость и раздражение, рискуя вот-вот вылиться наружу — мужчина перед ним был обычным работником сцены, и не хотел, чтобы актёр такого уровня обрушил на него свой гнев. Поэтому он понимающе кивнул и поспешил удалиться, отправляя сообщение в рабочий чат, что можно начинать без режиссера Акумы. Курсед вздохнул, смотря за тем, как незнакомая спина скрывается в павильоне. Он не знал, зачем сказал это, но мысль о том, что кто-то ещё сможет увидеть его Акуму в таком состоянии, лишь сильнее злила его. Только он был достоин лицезреть падение этого мужчины, только он, в самом деле, был вправе разбивать его гордость о землю, ломая и кроша её в труху. До чего же глупыми бывают умные люди, особенно когда глаза их покрывает завеса ненависти, а сами они носят одежды из самолюбия. Ненависть — вторая сторона любви. Они, словно разлучённые сестры — отчеканены на разных сторонах одной монеты, обречённые никогда не столкнуться лицом к лицу и вынужденные лишь отдалённо чувствовать присутствие друг друга. Однако же, как не бывает «орла» без «решки», так и любви без ненависти и ненависти без любви — все иные чувства безуспешно гибнут на их фоне, ведь, только из-за них человек готов на два самых вопиющих поступка в своей жизни — убить и быть убитым. Никакая радость не толкнёт человека к пропасти, никакое горе не заставит прижать к горлу нож — ненависть стирает с человека его человеческое лицо, вжимая носом в порочную грязь, заставляя ту проникать внутрь лёгких огромными комьями. Любовь ходит совсем рядом — не стоит обольщаться на её ровные сердца и голые задницы Херувимов. Ненависть и любовь — одинаково разрушительны для людской природы. Правда, Курсед этого пока не понял. Пока он возвращался на площадку, готовясь к съёмкам, Акума оставался сидеть на полу, прислонившись спиной к стене, и тяжело дышал. Ноги отказывались держать его вертикально, тело охватил жар, а в голове вновь застыл кисель — кажется, болезнь вернулась к нему. Но мужчина мог лишь потирать покрасневшие запястья. Он сам в этом виноват.

Акт 5.

Здание «PNDM»

несколько часов спустя

— Послушайте, я хочу, — сказал Акума, но его тут же перебили. — Верно, верно, — Эвелон закачал головой, как болванчик из магазина сувениров, и метнулся к шкафу — большому дубовому саркофагу, где хранились папки, многолетние бумаги, документы и несколько бутылок отборного виски. — Что ж это я, — мужчина ударил себя по бедру, доставая стеклянную тару, наполовину отпитую, и покрутил её в руках, демонстрируя гостю, что так и продолжал стоять в дверях. — Конечно, Вы хотите. Вы проделали столь долгий путь, а я был так невежественен, что не встретил Вас подобающе. Оттуда же, из шкафа, были достаны два небольших бокала с полупрозрачной гравировкой — лучшему директору или что-то такое. Эвелон вернулся к своему столу, тихо прикрывая дубовые дверцы. Руками он расчистил поверхность, небрежно смахивая бумаги на край — несколько ручек покатились вниз и утонули в высоком ворсе тёмного ковра, но их хозяина это вообще не заботило — он постучал пальцами по холодному стеклу, заставляя жидкость внутри мелко плескаться. — Вот, давайте выпьем. Прежде, чем в комнате раздался звук откупоривания бутылки, Акума захлопнул дверь. Он сделал это так резко и громко, что сам дёрнулся, на секунду теряя равновесие. Он всё ещё был не в себе, всё ещё был на взводе: ему казалось, он чувствовал запах Курседа повсюду — в помещениях, на улице, в машине, на себе. Он видел его глаза, разрезающие темноту офиса, ощущал опаляющий жар ладоней, сжимающих его тело — запястья, скрытые манжетами рубашки, покрылись стыдливыми красными пятнами, а в некоторых местах проступили подкожные синяки. Если бы не умение всегда держать лицо, если бы не природная холодность, коей Акума научился в детстве, вероятно, прямо сейчас он лежал бы на полу своего офиса, полностью поражённый и разбитый, лишённый чувства безопасности и чистоты. Его бы это убило — вероятно, именно этого и хотел Курсед. Именно этого и желал — чтобы мужчина, что когда-то обошёлся с ним не самым лучшим образом, потерял свою гордость, чтобы какой-то парнишка разбил её вдребезги, без возможности склеить обратно. Но Акума скрывал в своей душе секреты, что даже Курседу было не суждено увидеть — поэтому сейчас он стоял здесь, в кабинете директора, преисполненный решимости взять дело в свои руки. Эвелон прочистил горло, прежде чем подать голос — он был слегка хриплым и тихим, пылью оседая в углах кабинета. — Видимо, Вы по делу, — он не стал открывать бутылку, прислоняясь бёдрами к столу, складывая руки на груди. Он смотрел прямо, строго, однако в его глазах горела тревога и недовольство — Акума бросил взгляд на пол — хватит с него сегодня этих темных радужек. — Что-то случилось на площадке? — Это никак не связано с фильмом, не волнуйтесь, — мужчина расправил плечи, пряча руки в карманы брюк. Бок, за который Курсед удерживал его, всё ещё неприятно ныл, заставляя чувствовать, вспоминать о произошедшем при каждом движении. Однако от этого Акума становился лишь более холодным — о его взгляд можно было резать бумагу, а в белизне кожи спрятать ни один труп. — Это касается только нас с Вами. Эвелон вздохнул, отрываясь от стола. Он подошёл к большому окну, где за тоненьким стеклом струилась жизнь — совсем крошечная, мимолётная, незаметная, но при этом окружённая сотнями мигающих огоньков и разноцветных вывесок. Уже начал идти снег, белые шапки опали на головы деревьев, сковали холодом бетон и сталь. Лицо Эвелона отразилось за этим окном, и было уже не понятно, кто из них находится внутри большого аквариума, а кто просто наблюдал со стороны. — Полагаю, Вы скажите мне что-то очень гадкое? — сказал директор и его слова не звучали как вопрос. Акума едва заметно кивнул — ему нравились такие люди, которые понимали всё с первых строк, с ними было намного приятнее иметь дело, и в разы быстрее. Всё, чего он хотел сейчас — оказаться дома, залечь на дно ванны, заливая своё тело кипятком, надеясь, что это может смыть с него всю налипшую грязь. — Вероятно. Эвелон тихо посмеялся сиплым кашлем, всё ещё оставаясь стоять к Акуме спиной. — Боюсь представить, что именно. — Это никак не повлияет на Вас и Вашу работу, не беспокойтесь. — Таким Вы меня видите? — в голосе директора просквозила грусть, заставившая мужчину чувствовать себя странно. Это уже третий человек, что упрекал его в чём-то за сегодняшний день — если стажёрка только накричала на него, Курсед вжал в стену, то, вероятно, Эвелон просто набросится с кулаками и отпинает его до смерти. Впрочем, это будет не самый плохой исход всех событий. — Я же не настолько алчный, чтобы меня заботили лишь мои деньги, — директор выдержал паузу, прежде чем продолжить. — Я одинаково беспокоюсь и за себя, и за Вас. — Не стоит, — Акума покачал головой. Он знал, что это не так — Эвелон знал, что это не так. Им не к чему было разыгрывать спектакль друг перед другом — рядом не было камер, света и звука, и вряд ли в мире найдётся много любителей авторского кино. — Я пришёл сказать, что хочу покинуть проект. По собственному желанию. До конца съёмок осталось не так много, команда может справиться и без меня. Если что-то будет нужно, я могу поработать дистанционно, заполнить все бумаги и помочь с документами. Проект правда хороший, его явно тепло встретят зрители, но я переоценил свои силы. Прошло всего несколько месяцев, с тех пор как я вернулся из штатов, и, вероятно, я поспешил, взявшись за него. Сожалею. Эвелон не перебивал его, давая полностью высказаться. Он держал руки за спиной, из-за чего было видно, как те напряжённо сжались в замок, а костяшки слегка выглянули наружу, натягивая на себя покрасневшую кожу. Директор какое-то время молчал, покачиваясь взад-вперёд на небольших каблуках своих туфель, рассматривая огоньки за окном. Казалось, те пленили его, переливаясь, словно огромный калейдоскоп. Но потом мужчина оторвался от них, резкими, широкими шагами подходя к столу — крышка от виски полетела на пол, жидкость плеснулась в стакан, проливаясь мимо, попадая на пальцы, бумаги, манжеты. Директору потребовалось три полных глотка, прежде чем он заговорил вновь. Он говорил долго, сбивчиво, так, как будто слова не большее, чем стеклянные осколки, вонзающиеся в его горло. Сердце сжалось, а вместе с ним и всё тело — Акума уже не был тем маленьким мальчиком, однако все мы бессильны перед ужасами прошлого. Он мог лишь глубоко дышать, беззвучно глотая горькие слёзы, не давая им показаться снаружи. — Уж не знаю, какой магией Вы обладаете, — Эвелон упал на стул, от чего тот заскрипел и чиркнул ножками по паркету. Мужчина сложил руки в замок, тяжело и недовольно смотря на дверцы шкафа напротив. Его голос пропитался дорогим виски и прибавил к себе несколько лет. — Но этот паршивец, парнишка, любимец всех этих журналюг и идиотов в интернете, — не нужно было объяснять, о ком идёт речь — Акума понял бы всё и без слов. От одного, даже косвенного упоминания, тело прошибло дрожью, а синяки под кожей, кажется, начали гнить. — Вы знаете, он же отказал мне. Отказал! Сказал, что не будет сниматься, что это не в его интересах. А потом, — директор набрал в лёгкие побольше воздуха, медленно, словно кукла в фильме ужасов, поворачивая голову в сторону застывшего Акумы. — А потом что-то изменилось. Знаете, почему он в итоге дал своё согласие? Акума не хотел этого слышать, однако, его никто бы не стал слушать. — Потому что узнал, что режиссером будете именно Вы. Это были самые страшные слова, что мужчине доводилось когда-либо слышать. В миг, его лицо стало нездорово бледным, словно кровь пропала из организма — на самом же деле она застыла, замёрзла, превращая тело в огромный айсберг. Он всё знал. Знал всё с самого начала. Курсед ещё в самом начале разбросал повсюду свои сети, не угодить в которые было попросту невозможно — все его выпады, гнусные слова, попытки разворошить прошлое — всё было продуманно ещё тогда, когда сценарий пал ему в руки. Избежать этого было невозможно — Акума сам отрубил себе пути спасения, в день, когда одобрил его кандидатуру на главную роль. Он действовал из профессионального интереса, не замечая, что приглашает в свой дом змею. И вот, она, наконец, вонзилась ему в ногу, пуская в тело смертельный яд. — Я Вас молю, — тихий голос директора вытащил Акуму наружу, как младенца ударом заставляют дышать. — Я правда не знаю, что связывает вас двоих, но это мой последний шанс. Вы правы, я — алчный и мелочный человек, и для меня моя жизнь — выше всяких других. Компания сейчас находится в бедственном положении, скоро её долги превысят число дохода. Мы уже не можем продлить многие проекты, актёры, которых мы взращивали в наших стенах уходят, а многие шоу могут отойти конкурентам из-за разногласий с продюсерами. Этот фильм — наш последний шанс. Этот парень — наша последняя надежда. Прошу, поймите меня. Голос директора был тихим, он бормотал эти слова, словно исповедь, прикрывая лицо ладонями. Ему явно было стыдно — вечно весёлый, уверенный в себе мужчина теперь был готов ползать в ногах, умолять, лишь бы никто не срывал с него эту маску. Это было ещё одно потрясение, что упало на плечи Акумы, и он почувствовал, что правда устал. Он был сильным человеком, но быстро ломался под натиском подобных происшествий — все это напоминало ему о прошлом, когда он был ещё ребенком — маленьким и беззащитным, когда он плакал и смеялся со звёздочками в глазах, а потом один человек лишил его этого, заставил самолично потушить все звёзды и срезать все, только всходящие, ростки чувств. Акума не мог больше этого выносить. Он развернулся, стремясь уйти, но голос вонзился ему в спину, лишая возможности двигаться. — Хотите, я дам Вам денег. Денег... Денег... Денег...

«— Я даю твоей матери деньги, так что замолкни и делай, что говорят!»

— Я дам Вам денег, если Вы так хотите уйти. Влезу в долги, но найду! Только, пожалуйста... — Нет, — пробормотал Акума, не зная, с кем говорит в данный момент — образы в его голове смешались, лицо из прошлого, что он так усиленно пытался забыть, теперь обрело новое тело, новый голос, и преследовало его в настоящем. — Нет. Нет. Нет. Нет. — Пожалуйста... Сколько Вы хотите? Сколько стоит Ваше...

Тело

— присутствие на съёмках? Акума опустил голову, всё ещё сжимая пальцы на ручке двери. Он хотел кричать, но не мог. Хотел открыть эту несчастную дверь, но у него не было сил. В конечном итоге, он был простым человеком, лишенным радостей и невзгод, а теперь они сыпались один за другим, не давая сделать и вдоха. — Не стоит, — наконец сказал он, и что-то внутри него заскрипело, ломаясь пополам. — Не стоит, — обескровленные губы высохли, становясь жёсткими колючими — обветренная тонкая кожа огрубела, цеплялась друг за друга, раздирая рану до крови — Акума мог почувствовать слабый запах металла, что проскользил по языку, забивая рецепторы. Его тошнило от вкуса крови, но он мог лишь проглотить её, унимая дрожь во всём теле. — Я всё понял, не стоит загонять себя в такие рамки. Хорошо. Я останусь в проекте, если это так важно. Давайте сделаем вид, что ничего этого не было, хорошо? У Акумы не хватил сил обернуться, чтобы посмотреть в глаза директору. Вместо этого он на мгновение прикрыл свои, чувствуя, как маленькие иголки царапают напряжённые веки — те слегка припухли, и по щекам вниз потекли красные бледные пятна, как если бы мужчина был охвачен лихорадкой или аллергией — в самом деле, он был болен, и чувствовал, что температура, с таким трудом сбитая совсем недавно, вернулась к нему с процентами. — Сделаем вид, что этого разговора не было. Всего доброго. Извините, что побеспокоил. Как только дверь закрылась, тишина заискрилась в опустевшей комнате. Эвелон потянулся к бутылке, делая один большой глоток. Он вытер тыльной стороной ладони свои потрескавшиеся губы, размазывая капли по покрасневшим щекам. Медленная и кривая улыбка утонула в чернеющей пустоте кабинета. Эвелон откинулся на спинку кресла, спокойно прикрывая глаза. Акума ошибся в своих размышлениях, вероятно полагая, что Курсед — тот паук, что расставил для него свои сети. Но настоящая арахна сидела прямо перед ним, объятая запахом алкоголя, в своем кабинете на тридцать третьем этаже собственного Пандемониума. Акума не помнил, как спустился вниз — всё его тело словно стало каменным, а разум и вовсе испарился, очищая тонкие стенки черепной коробки. Он чувствовал настолько сильное бессилие, разочарование и отвращение к себе, что не мог смотреть на себя в отражении лифта. Всё вокруг казалось ему нереальным, словно один длинный сон, казалось, он вот-вот проснётся в своей постели, а всё это — окажется не чем иным, как температурным бредом, настигшим его от переутомления. Но или мужчина так сильно ворочался, пока спал, что упал с кровати, или всё это не было сном — запястья, бок, плечо — всё это ныло, кипело, кожа в этих местах плавилась, словно дешёвый свечной воск. Рубашка в некоторых местах пропиталась потом, волосы оказались растрёпаны, отдельные пряди торчали в разные стороны, как уродливое воронье гнездо — а взгляд оставался всё таким же холодным, потухшим и отстранённым, словно ничего и не случилось. Только самый внимательный человек мог заметить, что что-то явно не так — зелёный лёд пошёл трещиной, и оттуда, из-под вечной мерзлоты, начало выглядывать что-то поистине ужасное. Однако уже был глубокий вечер, в компании практически не было сотрудников, а в фойе оказалось темно — Акума попрощался с девушкой за стойкой, что регистрировала всех посетителей, та подарила ему дежурную улыбку, и мужчина вырвался наружу, покидая стены аквариума. Никому бы и в голову не пришло, что с ним случилось что-то плохое. Вероятно, даже если бы в его печени находился нож, он оставался таким же спокойным, отстранённым и строгим, молчаливо следуя в больницу, не прося никого о помощи. Холод улицы окутал Акуму с ног до головы — несмотря на то, что со стороны он выглядел холодно, внутри него горели костры пожара, медленно сжигая маленькие пучки нервов под кожей. Он вобрал в себя как можно больше воздуха, сжимая руки в кулаках. Мимо него прошла группа подростков, громко разговаривая и смеясь — у детей уже начались каникулы, с каждым днём их становилось всё больше на улицах большого города, но у мужчины едва ли было время заметить это — всё свое время он проводил в павильоне, наблюдая за тем, как одни и те же люди играли одни и те же сцены час за часом. Ему казалось, что его жизнь идёт размеренно, быстротечно, но только теперь, оказавшись в режиме паузы, он понял, насколько ошибался — мир за стенами площадки двигался ещё быстрее, настолько, что люди на улицах взрослели, вступали в брак, делали карьеру, старели и умирали. А он, запертый в банке собственной работы, консервировался, без возможности вступить в этот жизненный круг. Вероятно, это из-за того, что он не умел жить настоящим — к своему стыду он всё ещё жил тем прошлым, хотя говорил всем, что это не так. Внезапно слабая улыбка трещиной залегла на лице — когда всё это закончится, на земле останутся только два человека, не стареющие от слова совсем — Акума и Курсед даже через пятьдесят лет будут выглядеть на двадцать два и двадцать шесть, словно ничего и не происходило, а всё потому, что им на самом деле гораздо меньше. В тот год, им было всего четырнадцать и восемнадцать. И именно тогда время для них остановилось. От мыслей об этом человеке у мужчины заболела голова. Он увидел, что водитель, который подвозил его, всё ещё стоит на парковке у входа в здание. Акума не хотел садиться туда снова — только сейчас он понял, почему знакомый запах одолел его в салоне — это был тот самый автомобиль, на котором Курсед подвозил его до дома, когда мужчине стало плохо от высокой температуры. Видимо, он попросил ключи у работника площадки, так как его машина была слишком приметна. Но кто же знал, что сегодня вечером, когда Акуме нужно будет срочно наведаться в офис, этот самый работник предложит подвести его! Акума слабо ударил себя по лбу — что за театр абсурда. Мужчина отправил водителю короткое сообщение, что задержится и ещё раз поблагодарил за помощь. Прислонившись спиной к декоративному выступу, окруженному искусственными деревьями, которые сотрудники использовали как место для курения, Акума дождался, когда машина покинет парковку, мигая фонарями заднего света. Только тогда он смог, наконец, расслабиться, доставая пачку сигарет из кармана своего тёплого пальто — несмотря на всё то, что о нём говорили другие люди, он всё ещё был человеком, поэтому дрогнул, когда холодный ветер проскользил по нему, оставляя на голове несколько крупных снежинок. Акума курил редко. Не то, чтобы это вредило его здоровью — у него просто не было на это времени. Большинство человек курят лишь для того, чтобы иметь возможность спрятаться от быстротечного мира, выйти, наконец, из этой бесконечной очереди и побыть наедине с самим собой. Акуме это было не нужно, правильнее будет сказать — он презирал себя, поэтому никогда не искал такой компании. Однако сейчас, всё, что ему хотелось — спокойствие и одиночество. Зажигалка несколько раз гасла, а огонёк, что появлялся на свет, был хрупким и нестабильным. Однако этого хватило, чтобы кончик сигареты начал тлеть, испуская тонкую ленточку серого дыма. Акума запрокинул голову к небу, всматриваясь в его бесконечную серость — никотин попал в лёгкие, облепляя их, поплыл по крови, позволяя расслабиться. Две недели. У них будет две недели перерыва, связанные с новогодними праздниками. Нужно было обдумать всё хорошенько — мужчина поджал губы, прежде чем снова затянуться. Нельзя утверждать, что он не знал о том, что его план не сработает — он был бы слишком наивным, если бы всерьёз думал, что сможет уйти так просто. Но Акума был уверен, что проблемой станет что угодно — неподъёмная неустойка, простой отказ директора, даже суд — что угодно, но не Курсед. Слова Эвелона о том, что этот парень согласился на съёмки только тогда, когда узнал имя режиссера — нож по сердцу. Любого на его месте объяла бы гордость за себя — лучший молодой актёр, за которого бьются многие проекты, в открытую заявляет, что вы — его любимый режиссер, и что он будет работать только с вами. Однако Акума слышал в этом совсем другое — теперь он понимал, что, куда бы не пошёл, этот паршивец будет донимать его, и никогда не оставит в покое. И Акума не сможет ничего с этим сделать, пока все вокруг будут под действием чар этого ублюдка. Ситуация была хуже с каждой мыслью. Мужчина выбросил сигарету, не скуренную и на половину, и слегка закашлялся — все же, он не курил слишком долго, чтобы успеть позабыть этот горьковатый вкус. Акума встал, отряхнулся от прилипшего снега и вызвал такси. Уже сидя в машине, наблюдая за тем, как ночь съедала некогда шумный город, он понял, что есть лишь один способ выпутаться из расставленных сетей. Он уже использовал его в прошлом, и это должно было сработать снова. А пока, ему нужно было потерпеть всего несколько месяцев, пока съёмки не подойдут к концу. Записывая в заметки несколько коротких фраз, Акума отвлёкся на выплывшее окно. Уведомление из банка неприятно полоснуло по груди — на счёт поступило порядка тридцати тысяч. Именно столько, по нынешнему курсу, стоило его тело. На несколько десятков тысяч больше, чем семь лет назад. Сколько бы лет не прошло, это всегда… Есть вещи, что не живут во времени. Нестареющая классика человеческих жизней. Как говорят итальянцы: время — честный человек. Когда придётся познакомиться с ним, оно, словно монах на горе, чья верхушка касается самих небес, расскажет всю правду, не вкладывая в речь и капли эфемерности, аккуратно разрежет узлы на карнавальных масках и благоговейно погрузит мир в вихрь хаоса — никому, в самом деле, не хочется знать всей правды. Достаточно одной её части, а остальное — пусть ведает только Бог. П.с.: Вы спросите: а что же дальше? Но хозяйка утомилась, пора бы гостям и честь знать. На сим закончу свой рассказ, а вы, как в гости снова соберетесь, напомните хозяйке закончить историю, привести ее в порядок да рассказать по новой. И пусть скелеты в ваших шкафах никогда не обрастут мясом, ведь оно имеет свойство протухать.

С уважением, Эмили Воннер)