Гипотеза зоопарка

      

Пролог.

"Колокол, он звонит по тебе"

      Целомудрие священника, осанка императора. Гето Сугуру совмещает в себе и то, и другое. Он откидывается назад, держа верхнюю часть тела в воздухе, пока скрещивает лодыжки и следом — пальцы, игриво наклоняет голову. Темные пряди, не захваченные заколкой, мокрым песком скользят по дорогой ткани одеяния. Глубокий черный его волос. Темнота его души, его глаз, изредка подающих признаки жизни за счет корзин-фонариков — единственных источников света в храме. Темно-синий оттенок длиннополой накидки, широких штанов, не дающих никаких подсказок о том, какие изгибы они скрывают. Целомудрие. Непорочность. Безгрешность. Какие еще слова могут прийти на ум, когда говоришь о Мастере? Его оголенные щиколотки. Его лисий взгляд. Все это вместе, заключенное в одном человеке, сводит людей, опустившихся на колени, с ума.       Залейте слюной священный пол.       Расцелуйте дорогу, которой касаются его ноги.       Сожрите его целиком, со всеми потрохами.       Ему достаточно лишь наклонить подбородок, и, точно в домино, костяшка за костяшкой ряды сидящих перед ним людей падают, зарываются носами в собственные колени до хруста позвонков. Юта повторяет за ними. Несмотря на стекающий по лбу пот и тошноту, стоящую в горле. Как бы высоко он ни находился, это место не может быть осквернено, не им.       Он сглатывает слюну. Из-под нависшей челки наблюдает. Гето Сугуру поднимает гладкую ладонь, растягивает губы в тонкой улыбке, едва-едва поднимая уголки. Кожа под его глазами морщится. В толпе кто-то вздыхает, нарушая запрет проповеди: подсматривая за владыкой из-под опущенных ресниц, восхищаясь им. Во имя праздника Мастер не реагирует, хотя в толпе слышится фырканье недовольных. Они тоже хотят выколоть на зрачке образ Мастера. Они хотят, чтобы последним, что они увидят, была его фигура. И только из уважения, из остатков здравомыслия, эфемерного стремления к выживанию, на которое способен только человек, они удерживают лбы прижатыми к полу.       Гето Сугуру говорит, точно мантру, свой заученный до оскомины и скрежета на зубах текст:       — Давным-давно не было ни неба, ни земли, все было единым целым. Был лишь порядок и хаос, ни привычного вам солнца, ни красавицы-луны. Существовали лишь одинокие боги, которые ради забавы создали вас, людей….       Его голос эхом проходится, достигая торий. От одного этого звука, Юта уверен, люди, попавшие сюда, могут кончить. Он бы сказал, что это интимная атмосфера, полумрак комнаты, вбивающиеся в нос благовония. Но эффект есть везде. В центре города. В глубокой деревне. В спальне. На поле боя. Колдовское очарование Гето проникает до самых костей, под кожу. Эти люди. Юта оглядывает их исподтишка, видя на периферии.       Красные накидки. Танцующий на них свет, исходящий от десятков фонарей-торо. Склоненные к полу лица, приподнятые задницы. Волосы в основном темные. На тыльной стороне ладони каждого по метке, показывающей их статус. Юта устраивается удобнее, мимо ушей пропуская большую часть проповеди, потому что знает ее наизусть и может пересказать, если посреди ночи его поднимут с постели, если ему прикажут. Сквозь ресницы он рассматривает. По левую сторону от него девчонка, прибывшая из Тюбу. По правую — парни, как и он, из Канто. Сзади — обезьяны со всех уголков Японии. Все они отложили дела, чтобы попасть в Кансай, в сердце страны восходящего солнца, к своему духовному любовнику и хоть одним глазком взглянуть на него. Такие виды паломничества не редки. Точно раньше к вечному огню, они пробираются сюда, взбираются по горам, переплывают реки и озера, затрачивая на это годы, десятилетия.       В Кансай, как и в Кюсю, жить нельзя. Эти земли принадлежат шаманам, значит, оскверненные могут коснуться земли обетованной только в определенные дни, например, как сейчас. Двадцать четвёртое декабря, праздник западных земель, достигший восточных. Неделя до, неделя после. Если кто-то из обезьян остается на территории, когда истекает положенное время, от них тут же избавляются. Пусть даже здесь нет вездесущих глаз, патруль опускает занавес вплоть до следующих праздников.       Под этим занавесом черная-черная мгла. Под ним выживают только чистокровные, только шаманы. Юте не о чем волноваться, но он, несмотря на это, задерживает дыхание.       В груди стучит что-то, близкое к сердечной недостаточности. Перед глазами мельтешат мурашки. Тошнота стоит у его горла, и он боится облевать деревянные башмаки на священных ногах Мастера, который в этот момент как раз проходит, чтобы погладить его по волосам. Нежное прикосновение, касается едва-едва. Тонкие белые пальцы играют по натянутым нервам, точно по струнам гитары. За такое прикосновение нынче убивают, лишь бы завладеть вниманием, лишь бы обменять.       Гето Сугуру говорит, обращаясь к задним рядам:       — Ваши тела полны скверны. Вы проживаете никчемную жизнь и должны переродиться, чтобы прекратить вращение колеса. Иначе вы сгорите в мучениях, в следующей жизни станете теми, кем являетесь, — маленькими обезьянками. Но если повезет, то высшими существами — нами. Существами, в крови которых нет гнили, нет скверны. Только такие могут достичь нирваны.       Именно поэтому он никогда их не касается. Не стоит священному телу заражаться. Переносчики болезней, жалкое подобие полноценного человека, чума. На их руках, плотно прижатых к холодной земле, на тыльной стороне ладоней не зря выжжена обезьяна. Такой обзавелся каждый житель Японии, который не может держать в узде свою проклятую энергию. Жалкие, жалкие.       Юта утыкается в сложенные лодочкой ладони. Прикосновение пальцев Гето кажется эфемерным, но все еще горит на темечке, режущей болью доходя до черепа. Благословение. Каждый новый год. Каждый новый год Сугуру Гето, Мастер, владыка земель, одаривает их своим поцелуем, своим прикосновением — своих детей, плоть и кровь свою. Зрители в задних рядах допущены к наблюдению. Любовь витает в воздухе, смешиваясь с ненавистью. Темные узкие глаза Мастера наблюдают, он с приподнятыми уголками губ смотрит на первые два ряда, где по возможности собрались все молодые шаманы, с опущенными — на задние, куда попали люди, внесшие предварительную плату, неоднократно проверенные люди, которые любят Гето Сугуру больше, чем себя.       Он — их религия.       Он — их солнце и луна.       Он, он, он, повторяет про себя Юта, и внезапно последние ряды кажутся ему холодными мертвецами, а мягкая улыбка Мастера — острым клинком, вырвавшим их сердца. Юта не ведется на мираж лишь потому, что знает: Гето не привык марать руки. Он предпочтет выпустить пару на вид безобидных проклятий, которые медленно и мучительно расправятся с забывшими о границах обезьянами. Потом он сложит их тела пирамидой и, касаясь лишь деревянными сандалиями, поднимется вверх по выстроенной фигуре, воссядет там. Тела, жаль, не самый устойчивый материал. Он споткнется. Распространится зловоние, осквернит его легкие, пронзит шипастыми цветами. Он покатится вниз по пирамиде. Он захлебнется в море обезьяньей крови и моментально превратится в пепел, который станет реликвией, а Гето тем самым — легендой. Его не забудут даже через вечность, его имя застынет в веках.       Юта моргает, и все снова становится на свои места. Перед его глазами мелькают деревянные сандалии, мужские ноги в носках. Гортанным голосом Гето подводит к концу свою проповедь, вышагивая черт возьми какой круг подряд. Только первые два ряда знают, что за ними располагается незримая стена, точно зеркало Геззела, через которое не пройдет ни одна обезьяна. Даже если они помышляют об убийстве или о чем-то более грязном, например, о том, как губами коснутся пола под ногами Гето, как коснутся его одежды склизкими руками, их мигом сплющит до картонного состояния. Но Юту все равно подташнивает. Наверное, это его бурная фантазия. Или то, что называли "муками совести", когда сама совесть ещё существовала. Но нельзя отрицать: в его ушах вместо проповеди стоит крик, перед глазами вместо Мастера — отбившаяся от рук обезьяна, которая во время последней охоты встретила смерть в его лице, от его клинка.       Юта мысленно затыкает уши руками.       Юта мысленно закрывает ладонью рот, сдерживая подступающую рвоту и рыдания.       Юта мысленно прячет глаза за пальцами.       Он ведет себя не лучше падали с заднего ряда, и ему неловко. Пожалуй, если бы кто-то из присутствующих здесь мог читать мысли, на него бы смотрели, как на умалишённого. В пагоде, на земле обетованной, перед ногами Мастера он думает о чем-то порочном. Позор. Срам. Юта бы согласился, но он-то знает, что это все фарс, спектакль. Никто на него не смотрит, не оглядывается. Гето Сугуру подходит к сидящему в первом ряду шаману, и все взгляды обращены к нему, наполнены чем-то незнакомым — то ли восхищением, то ли страхом. Как вообще можно смотреть на сошедшего с неба бога?       Мастер обхватывает голыми руками щеки шамана и наклоняется к его лбу, едва-едва касаясь губами. Тот лужей растекается по полу. Благословение. Подарок на праздник. В задних рядах слышатся завистливые шепотки и вздохи — обезьяны снова напоминают о том, насколько грешны, но Юта от них не так далек, кажется. Он исподтишка наблюдает за Мастером. Глубокий черный его волос. Его острый профиль. Его гладкая кожа, мертвенно-бледная, ведь он так любит прятаться в стенах храмов; провалы его чарующих глаз. Такой неземной. Такой ненастоящий. Юта не удивился бы, если бы от его прикосновения у Гето отслоилась кожа и мясо, оставив за собой лишь обглоданные кости, на которые даже собаки не кинутся. Он бы не удивился, если бы за этими чарующими глазами скрывались ямы.       Это крупное сильное тело сожрали бы крысы.       На его зловоние слетелись бы стаи мух, ему бы устроили панихиду цикады.       Юта сглатывает. Полупереваренный ужин стоит у его горла. Изо всех сил он пытается убрать из головы образ того, как умирает Мастер. Это не он. Это не его мысли. Не его воспоминания. Что-то не так. Не должно быть так. Мастер — его родитель, его отец, его мать, плоть и кровь. Он любит его, защищает, он тот, кто вытащил его из трущоб и спас от глупой смерти, помог ему встать на ноги. Десятилетие, если не больше, Юта находится под его протекторатом, почему он отплачивает ему вот так?       Перед его глазами стоят слезы. Очертания его сжатых кулаков расплываются. Есть только свет от фонариков — башен света, есть только благовония. Он знает, как пахнет Гето Сугуру. Это не мерзко. Никакого разложения. Никакой крови, никакого мяса. Он столько раз утыкался замершим носом в его шею, скрывался в его объятиях. Он пах сандалом. Он пах спокойствием и любовью.       Эта любовь смешивается с ненавистью в воздухе. В диком танце. Закручивается, вбивается в легкие, прорастает в них цветами.       Красивый рот Гето говорит:       — Дети мои.       И под его губы послушно подставляются лбы в ожидании мягкого поцелуя, точно перед сном, точно на память. Юта сдерживает разгорающийся внутри огонь, слезы — за веками, рвоту — в горле. Кровь стучит в его ушах. В носу стоит аромат благовоний. Наконец перед ним появляются деревянные сандалии, ноги, закутанные в белую ткань носков. Гортанным голосом Мастер провозглашает что-то. Его руки касаются его скул, его щек. Всплеском волн в море. Испепеляющим пламенем.       Юта моргает, пытаясь привести себя в чувства. Он понятия не имеет, что происходит с ним. Он изо всех сил пытается разложить мысли по местам. Теплое дыхание у его щеки. Шепот у края уха. Тихий-тихий шепот, только для них двоих, тон, сниженный на две-три октавы. Он замирает, и замирает его сердце, его кровь перестает циркулировать по венам.       Гето Сугуру говорит, его гладкие волосы едва-едва касаются черт его лица:       — Юта-кун.       Гето Сугуру говорит, большим пальцем поглаживая его заострившуюся за последние годы скулу, как раньше касался пухлых щек:       — Скажи мне, послушай меня, посмотри на меня…       Гето Сугуру говорит, и его щека прижимается к пропитавшемуся потом лбу Юты, не брезгуя телесными жидкостями, мокрой челкой:       — Ты в горячке, Юта-кун? Посмотри на меня, давай.       Юта поднимает глаза. Они неестественно широко распахиваются, наливаются слезами. Его челюсти до предела сжаты, губы — тонкая белая полоса, взгляд подернут пеленой. Мастер, однако, не высказывает недовольства. Его голова задумчиво наклонена набок в ожидании ответа. Черное золото его волос струится по левому плечу, глаза — отнюдь не провалы, но ямы, наполненные испепеляющей любовью, ласкающей ненавистью. Его ресницы отбрасывают длинные тени на щеки. Его нос совершает едва заметные выдохи-вдохи. Рот закрыт, последние слова покинули его пределы около минуты назад.       — Я в порядке, — отвечает Юта. — Просто голова кажется слишком тяжелой.       У него пересыхает в горле. Гето задерживается возле него до неприличия долго, желая проверить своего ребёнка, одного «из», и обезьяны, грешные и любопытные, растопыривают уши, пытаясь узнать о причине заминки. Они вряд ли против остаться здесь подольше, несмотря на то, что колени уже исцарапаны и протерты, несмотря на затекшие конечности.       Гето, точно тоже не в себе, кивает. Его лицо запредельно мудро и спокойно.       — Такое бывает от благовоний. Выйди на свежий воздух. Но сперва…       И затихнув, он завершает ритуал, теплыми губами касается контрастно холодного лба Юты, несмотря на испарину, несмотря на то, как тот непроизвольно пытается вырваться, увеличить расстояние. Поцелуй Гето Сугуру, священнослужителя, императора, Мастера, — благословение, о котором мечтает добрая половина Японии, жаждет, точно воды в пустыне, и никогда не получает, потому что…       Потому что, конечно, обезьяны. И полны скверны. Чтобы ответить на эти вопросы, достаточно посетить всего одну проповедь, но, господи, как же это тяжело провернуть, как мучительно ожидание.       Но сегодня Юте кажется, что он и сам забит ей, скверной, под завязку, до отказа, и его тошнит от себя самого. Желчь стоит у самого горла. Ноги в сандалиях расплываются, как и его колени, как и его ладони, не омраченные клеймом, но запятнанные пролитой обезьяньей кровью. Юта сгибается пополам и блюет не глядя, полупереваренный ужин растекается у его колен, оскверняет пол пагоды, ноги в сандалиях, край темно-синей мантии. Гето коротко выдыхает и начинает поглаживать вьющиеся на его затылке пряди. Он тихо, себе под нос напевает, пока желудок Юты не опустошается. Теперь в помещении точно стоит зловоние. Этот запах не выведут никакие благовония, никакие травы. Юта оглядывается по сторонам, понимая, что другие шаманы отпрыгнули от него и лужи рвоты на пару метров, а последние ряды замерли, подняв головы.       Эти мертвые глаза. Выколоть бы их, чтобы не пялились. Эти разинутые в шоке рты, сшить бы их напрочь нитками. Юта обнимает себя руками. На его подбородке скопилась слюна, губы измазаны в рвоте. Слезы текут по его щекам, смешиваясь с соплями. Гето, однако, своему умиротворению не изменяет, только поднимает край накидки и принимается вытирать им лицо Юты начисто.       — Ничего, ничего, такое бывает. Тебя осмотрят, как только вернемся, только дыши, дыши глубоко…       Любовь его голоса смешивает со зловонием, с вышедшей прямо из ядра скверной. Юта даже не слушает его. Он едва-едва успевает оглянуться через плечо, прежде чем раздается хлопок.       Последний день Помпеи: гипсовые маски, трагичные выражения застывших в благоговении лиц, которые сохранятся в веках.       Варфоломеевская ночь: слепая вера в спасителя, обманчивое чувство безопасности в канун праздника, потому что кто способен на убийство, когда день календаря вымазан красным?       Каждая деталь — от трагедии. Достойно картинной галереи. И самопожертвование, и лёгкий трепет. Они, несмотря ни на что, счастливы умереть. Последнее, что они лицезрели — образ Мастера.       Юта моргает. Движение краткое, резкое.       За то же время задние ряды разрывает на части от напряжения. Кровь собирается в море, которое ударяется о незримую грань импровизированного зеркала, а то, что было целым человеком секунду назад, становится лоскутами. Этот цирк устраивают для них каждый год, но впервые он заканчивается таким образом. Так специфично. Так мерзко. Каждый ебаный год, чтобы поддерживать атмосферу, Гето собирает свой культ для проведения ритуалов, но впервые никто из пришедших не покидает помещения. Молодые шаманы, которые прибыли на праздник, выпрямляются, разминая затекшие конечности, утыкаются в телефоны, выходят подышать. Им побоку, что здесь происходит. В конце концов убийство человека с клеймом им не в диковинку. Юта прижимается щекой к животу Мастера, а потом до него доходит.       Целуйте землю под его ногами, я осквернил ее.       Смотрите на него, мечтайте о нем, я осквернил его.       Эти люди. Их убили только потому, что его публично вывернуло неприкасаемому Мастеру под ноги. Если бы они вышли отсюда и рассказали, репутация Гето Сугуру пострадала бы.       Этих людей убили из-за него.       Стоит этой мысли прийти, и Юту снова рвет, у него темнеет перед глазами и отпускает только, когда он, измученный, добирается с помощью прислуги до своей квартиры, кровати, чтобы прожигать дыры в потолке на протяжении ночи и трястись от возникающих на внутренней стороне век образов, мучиться от сугубо внутренней, разрывающей надвое боли. Он чувствовал ее с самого утра, сначала легкую, в голове, но, видимо, оставлять его она не желала, прочно проникнув в тело. Мигрень. Переутомление. Возможно, начальные симптомы подчеркнулись гулом толпы в храме, ароматом благовоний, скучной проповедью. Однако наедине с самим собой справляться с этим не получается, и Юта плачет, кричит, рыдает, катаясь по кровати, пока кровь стучит в висках, а каждая внезапная мысль, каждый посторонний шорох набатом бьются в тесном пространстве черепной коробки.       Ему необходим зритель, чтобы сомкнуть челюсти и стерпеть все ненастья. Но сегодня ночь тихая, тихая. Не тревожат ни птицы, ни цикады, ни редкая прислуга, которую он отпустил, решив, что сможет справиться с лёгкой мигренью самостоятельно. Пусть так, отнюдь не легкой. Поразительно болезненной мигренью. Юта растекается по пропитавшейся потом простыне, пока размышляет. Мысли путаются, боль становится тише, пока не утихает насовсем. Стрелка часов переваливает за полночь, в храме, где проводилась проповедь, заканчивают зачистку, Гето Сугуру меняет носки и сандалии на новые, чтобы никогда не вспоминать о том, что произошло в этот знаменательный день, который мало чем отличился от прошлых. Веки такие, такие тяжелые...

***

      Весь мир спит.       Юта просыпается.