Прошлому, будущему и настоящему

      Знаешь, а я ведь тебя совсем не знаю. Даже если ты, вроде как, мне кто-то, я не знаю тебя совсем. И много кто не знает.       И всё-таки, ненавидит. И я ненавижу. Потому что то, что от тебя осталось, переполнено болью и отчаянием. Потому что "Сколько несовершеннолетнему за убийство дадут?" и "А в дурку мб лучше?". Потому что работа с тринадцати лет — это незаконно. И, даже если это не моя рана, я не прощу тебе ни одной его слезы.       Брат никогда не ненавидел тебя так, как я. Брат тебя вообще не ненавидел. Я — не брат.       Извини, но у меня не получается простить тебя за него.       Наверное, если бы его не было, я бы увидела много, очень много грязи, с которой не встретилась только благодаря нему. Наверное, если бы его не было, я была бы в силу этого добрее, терпеливее и лучше... Наверное, если бы его не было, я бы не плакала по нему теперь. Но это — такая мелочь по сравнению со всем, что он сделал для меня, знаешь? И это делает его существование одной из самых ценных частей моей жизни. Даже то, что его больше нет.       А ты об этом даже не узнала, хотя он твой сын. Какая же ты сука!       Порез в сантиметр глубиной и в пять стежков длиной, много тонких царапин на руках, витраж из шрамов на бёдрах. "Я не знаю, кто я, я — это просто я", "Мне тяжело брать деньги за мою работу, мне кажется, что она ничего не стоит", "Я не знаю, голодный я или нет, извини". Он не чувствовал почти своего тела, не умел толком улыбаться и так хорошо понимал, что чувствует собеседник, что не понимал, в каком-то смысле, вообще. Я навсегда вырезала на своём сердце каждую его слезу, выбила у себя под кожей его принципы, выучила его стихи, а ты не знаешь даже, как его звали, когда он сменил имя.       Он ждал тебя часами домой, скучал по тебе, терпел твои истерики и срывы, почти не ел и жил в неприемлемых условиях. Он продолжал искать в тебе хорошие черты до самого конца. Он, наверное, и не злился на тебя почти...       И всё-таки, он меня тебе бы ни за что не отдал. Мне кажется, это лучший аргумент в пользу твоей несостоятельности.       Он учил меня мудрому, доброму, светлому, он читал мне книжки, он воспитывал меня и заботился обо мне. Он наряжал меня в красивые вещи, он дарил мне украшения, он утешал меня и кормил самой вкусной едой. Он один всё всегда для меня делал. Ты — обиженная мерзость — не делала ничего.       И я вспоминаю, как он гладил меня по волосам, как говорил, говорил, говорил обо всём на свете, как показывал свои простые чудеса, которые были невозможные, но на самом деле совсем-совсем не волшебные...       А ещё я помню, что от удавки на лице лопаются капилляры, что оно потом как будто рябое, что тоналка с белилами скрывают это на раз-два... И что даже так он улыбался.       — Никогда так не делай, — виновато поправляя очки, сказал он в тот день и мягко потрепал по волосам. — Это очень тяжело.       Я знаю теперь, как это тяжело, а ты — до сих пор нет.       Но, знаешь, я знаю о тебе не так много, поэтому мне почти всё равно. Просто, может быть, если бы тебе не было всё равно... Если бы ты хотя бы чуть-чуть смотрела на него... Ты бы, может быть, могла ему помочь?       Но я знаю, что ты не хотела.       Поэтому, даже если я тебя совсем не знаю, я тебя ненавижу. Даже если ты мне, вроде как, не чужой человек, я всё равно тебя ненавижу.       Потому что есть за что.