Логос

... «Помнишь, когда мы были еще студентами, а звезды на небе сияли ярче, ты вскользь бросил фразу, которая по сей день эхом отдается у меня в голове» В пятничные вечера таверна Ламбада прямо таки ломилась от обилия посетителей. Оно и ясно, даже такой ученый и занятой народ как сумерцы любили отвлечься от всех забот и пропустить стаканчик-другой. Золотая макушка с грохотом ударяется о твердую древесину карамфалы, Бутылка красного вина каберне шираз, стоящая неподалеку, беспокойно трясется, потревоженная ударом. Когда нибудь он либо набьет себе шишку на лбу, либо пробьет искусно вырезанную столешницу насквозь. Однако, сейчас его это мало волнует. «-Мой дорогой младший, разве можно так неаккуратно бросаться столь серьезными словами?» -с нарочитой серьезностью и как бы упрекая сказал я тогда, но предательски натянувшаяся улыбка и учащенное сердцебиение выдавали меня с потрохами.» “Да, во времена нашей с тобой учебы в академии жизнь казалась куда легче и беззаботнее, трава зеленее, а будущее светлее. Не пойми превратно, я рад всему, что имею сейчас, ведь могло быть гораздо хуже. Я люблю свою работу, мне действительно повезло окунуться в ту нишу, в которой я могу полностью себя раскрыть и показать всему тейвату своего гения. И пусть не думают люди, что я зазнался, ведь даже ты признаешь меня как выдающегося архитектора. Я люблю своих друзей. Безмерно благодарен фортуне за то, что свела нас вместе. В такие вечера, как этот, когда сумерки мерно ложатся на кроны лесных гигантов а яркие светлячки вылетают из своих укрытий чтобы осветить путь нам, мы снова соберемся вчетвером, Тигнари наварит грибного рагу и будет сетовать на то, что мы всё проговорили и еда уже остыла, Сайно начнет травить свои протухшие каламбуры, но ты и твои звукоподавляемые наушники, конечно, будут к этому готовы. А ты, ты как всегда будешь безучастно сидеть и потягивать кофе, пока дело не дойдет до меня. И когда время приблизится к часу быка, мы покинем Гандхарву под многозначительные взгляды наших товарищей. Я люблю наш дом. Представить страшно, что сталось бы с несчастным зданием, не воспользуйся я твоим щедрым предложением о пристанище. Так вышло, что у тебя совсем нет чувства вкуса, может, в твоей безграничной черепной коробке просто не нашлось места для такой вещи, как эстетика? Ну да пусть, ведь не можешь же ты быть во всем идеальным..” -Ладно, приятель, с тебя хватит. внезапно раздавшийся над макушкой бас Ламбада прерывает рефлексии Кавеха, едва вздрагивают от неожиданности плечи, щурятся глаза. Привыкнув к свету блеклых ламп, парень поднимает взгляд на владельца заведения. Обычно, желанный и единственный зритель хмельных моноспектаклей Кавеха, сейчас не вызывал ничего, кроме головной боли и раздражения. А может, в том был повинен вовсе не он, а герой недавних самобичеваний блондина, такая версия казалась куда правдоподобней. Горят сроки бушующим пламенем, капля за каплей в один огромный ком проблем набираются долги, а дома ждет нечисть из хараватата, покинуть таверну - значит встретить свои трудности визави. Едва стоявший на ногах архитектор подшофе явно был не в ресурсе для боя со столь сильными противниками, а потому выбрал путь тактического отступления, и, скрючив кислую мину, жалостливо посмотрел на бармена. -”Ты ведь не собираешься выставить меня на улицу, видеть сны в обнимку со вшивыми бродячими собаками?” Трезвый Кавех отвесил бы себе чапалах за то, каким жалким он себя выставляет, но сейчас это его козырь. -”Сумерцы не видят сны” Ламбад недовольно качает головой, скрещивая руки на груди. Но возразить доводам пьяницы не может и в поражении вздыхает, удаляясь в подсобку за пером и пергаментом, оставляя архитектора наедине с бутылкой каберне шираз. Ничего такого, с чем бы он не имел дела раньше. «Нити наших жизней крепко переплелись друг с другом, и даже лезвия ножниц Атропос не в силах их перерезать. Какие чудовищные преступления я совершал в прошлой жизни, раз теперь вынужден шагать с тобой по этому круговороту сансары рука об руку? Пару дней назад, перебирая старые вещи, я наткнулся на фотографию наших ученических времен, с двумя еще совсем зелеными юнцами изображенными на ней. И если люди правда не меняются, то почему ты не остался таким, как седовласый юноша с потрепанного фото, с пронзительно холодным взглядом, но заалевшими щеками от нашей робкой близости переплетённых рук. В ту ночь, когда слова признания слетели с твоего языка, небесное полотно Сумеру, на счастье студентам Ртавахиста, теплилось мириадами звезд, полностью отдавая себя на изучение молодым астрономам и астрологам. И пусть мы были детищем сторонних даршанов, такое откровение небосвода не оставило нас равнодушными. Под надзором небесных тел казалось, что все возможно, все непременно получится, может поэтому для признания ты выбрал именно тот момент. Лакшми пророчила нам счастливую судьбу и процветание дел амурных, но где то просчиталась. Это ведь были твои первые отношения, я прав? То, как ты неумело стукался своим носом о мой, каким собранным старался выглядеть на нашем первом рандеву, но то и дело тянулся к своим волосам, намереваясь зачесать их назад – неочевидный признак твоего волнения, я заметил это еще тогда: все говорило о том, что я твой первый и твой, как казалось тогда, единственный. Первый человек, которому решила открыться зарождающаяся звездочка Хараватата и академии в целом. Недосягаемость души твоей и отреченность к людям заставляли чувствовать меня таким желанным, таким важным для тебя, я готов был доверить тебе свое сердце, будь даже оно из самого хрупкого и ненадежного хрусталя. Вверяя свое «я» в твои руки, я мог развернуться, и с успокоенной душой уйти, зная, что когда вернусь, на нем не будет ни царапины, ни скола. Сейчас же у твоих ног лежат лишь крошечные осколки, обагренные моей кровью.» Опустошенная досуха бутылка каберне шираз грустно опрокидывается, оставляя за собой гулкое эхо и скатываясь к ногам нерадивого архитектора, теперь роняющего капли слез на накрахмаленные рукава рубахи и едва слышно поскуливающего. От зарождающегося бурлящего гнева в его душе не осталось и следа, на замену ему пришла бесконечная грусть и отвращение к себе, к нему, к этому миру. Кавех думает, что он этого недостоин, Кавех жалеет себя что есть мочи, ведь теперь, как ему кажется, никто кроме него самого этого не сделает. Ламбад, нервно натирая бокал, переводит беспокойный взгляд то на распластавшегося на столе блондина, то на стрелки часов. «Меня не было бы сейчас в этом месте, не будь ты так безучастен ко мне. Чувства художника ранимы, а струны моего эмоционального состояния натянуты до предела, и не взирая на дхармические истины, ты играешь на них самые веселые мотивы. Вчера днем я отправился на практику, в лесные покои своего друга, надеясь подтянуть свои навыки в изображении различной флоры. Фортуна не благоволила мне в этот день, Ливень надвигался плотной стеной, глиняные дорожки были скользкими, а мои ноги – неуклюжими. Пару раз я страстно поцеловался с землей, и она за это с ног до головы щедро облепила меня грязью. Можешь ли представить в каком настроении я вернулся домой. Тогда была суббота – твой выходной, и я имел несчастье столкнуться с тобой прямо в коридоре. В тот момент ты быстрым шагом направлялся куда то из кухни, переговариваясь с кем то по терминалу акаши и, видимо, чем то очень занятой. Но приметив меня резко остановился, легким движением руки сбросив звонок. Медленно развернувшись ко мне корпусом ты натянул беспечно-бесстрастное выражение, какое у тебя обычно бывает, себе на лицо, и оценивающе пробежался по мне взглядом. Тебе не нужно было открывать рот и понапрасну тратить кислород чтобы я понял, что ты сейчас обо мне думаешь, в твоих глазах всегда было больше красноречия. В наглую схватив меня в охапку, ты принялся снимать с меня слои одежды. Твои действия были наполнены такой дерзостью, что уши мои покраснели от возмущения. И только. После всех необходимых водных процедур, подробности коих мы опустим, переодев и кинув полотенце мне в лицо, ты спешно удаляешься на кухню, оставляя меня наедине со своей ненавистью к тебе и к твоим беспорядочным мотивам. То, что за все время ты не проронил ни слова лишь больше выводит меня из себя, и гневное пламя спиралью оборачивается о мое нутро. Возвращаешься с дымящейся чашкой в руках, вручаешь ее мне, сверху вниз глядя. Горьковатый травяной чай ударяется о язык кипятком. Если бы ты меня любил, то не позволил бы мне обжечься. Я не могу вспомнить ниии ооодного спокойного дня в нашем доме, ни одного в который бы мы не ругались и мирно сосуществовали. Каждый новый день – это еще одни расшатанные нервы, еще один охриплый голос, еще одни тихие слезы и молчаливые обиды. И, честно говоря, Аль-Хайтам, с каждым днем тебя все тяжелее переносить. Ты убиваешь мое существование, делаешь меня таким маленьким: меньше атома...я хочу убежать, далекодалеко, и никогда больше не возвращаться. Видеть твою дурацкую ухмылку, твое прекрасссное лицо, чувствовать твои грязные сильные руки на себе – я ничего этого не хочу, сил моих больше нет. Люди могут говорить разное, что я ошибаюсь, например..ведь ты заботлив, просто по своему, и что я этого не понимаю. Но разве могут они знать тебя лучше, чем я, твой сосед, друг, любовник. Они могут парировать мне, что ты, дескать, постоянно за мной приглядываешь..будто я какой то ребенок... Они, чеорт возьми, могут пороть любую ерунду, какую захотят, разбрасываясь слюной отстаивать твои права и мотивы столько, сколько пожелают но я уверен, поживи эти всезнайки с тобой хоть пару часов, они бы, вопя и выдергивая свои волосы с корнем умоляли оставить их в покое и выпустить из этого трехклятого домишки, насквозь пропитанного твоим духом. Даже те немногие мои друзья которые сами сторонятся тебя, опасаются, советуют держаться подальше и в целом поддерживают мои взгляды касательно твоей невыносимости - и те не могут ненароком не восхищаться твоим умом, будто бы нечеловеческим... Оно и ясно, тебя сложно не признать, тебя неправильно не признать, ты очень большой, но такой простой человек, как ты можешь совмещать в себе эти две полярные вещи? Это невероятно имне тошно от осознания того, что я горд быть целью твоего заинтересованного взора. Но как бы я не был терпелив к тебе и лоялен Хайтам, у меня есть честь, и ее много. Я не на помойке себя нашел, я тоже чего-то да стою, как бы ты не давил на меня своей прекрасной грудью, я под ней не прогнусь, ты можешь говорить как сильно ты меня уважаешь, говори что угодно..называй меня как хочешь Хайтам...называй меня гением, самым лучшим архитектором, называй меня пьяницей, называй человеком, который пропивает свои амбиции и способности, называй глупым, называй несерьезным, томящимся в собственной глупости, варящимся в котле жалости к себе называй меня жалким не называй меня плохим инфантильным или глупым назови любимым своим назови любовью своей своим милым назови меня своим единственным о прошу, произнеси хоть раз своими прекрасными губами что любишь меня…» ... Луна неподвижно нависала над таверной Ламбада в эту ночь, будто бы в напряжении, обращая свой взор на людей, которые с ее ракурса больше походили на колонии муравьишек. Царица ночного неба фантасмагоричным образом действовала на разумы человек, решивших провести эту ночь под открытым куполом небосвода, некоторые, наплевав на свои планы спешили поскорее укрыться в домах, под навесом, где угодно, лишь бы белесое тело прекратило буравить их взглядом, неприятные образы пробуждая. Не смотря на позднее время суток, улицы Сумеру полнились людьми. Один непутевый мальчуган, вероятно, торопившийся вернуться в родной кров, случайно налетает на мужчину, идущему ему навстречу. Натыкаясь на твердый стан, падает плашмя, немного ошарашенно оглядываясь, ощупывая землю под ногами. -“Вы в порядке, юноша? – мужчина тянет к мальчику руку, предлагая свою помощь. Чуть медля, юнец неторопливо встает, принимая филантропичные позывы незнакомца и в его лицо вглядываясь: серебряные волосы едва колыхались от вечернего сумерского ветерка, и отсвечивали так, слово были вылиты из чистейшего серебра. Холодный проницательный взгляд смотрел на ребенка в ответ, в глубине отливая чем то алым, живым и плескающимся, выдавая в человеке перед ним не безэмоциональную куклу, а живое существо с ураганом чувств внутри. Не найдя на ребенке никаких признаков, из за которых можно было бы потревожиться, мужчина коротко кивает ему и продолжает свой путь уверенным, едва спешным шагом. -«как сын луны..» - невольно проносится в голове у мальчика. ... Бутылка каберне шираз так и оставалась лежать на полу с едва заметной трещиной на обоженном стекле. Блондин был уже в двух шагах от того, чтобы провалиться в глубокую пьяную дрему, но его словно укачивало на волнах океана, именуемого чувствами, не позволяя в конец забыться и оставить все проблемы Кавеху завтрашнего дня. На нежном лице прослеживались две полоски, идущие вдоль щек – следы от слез, глаза покраснели, и из за природного рубинового отлива его радужек казались еще болезненнее и некрасивее. Боже, каким, должно быть, отвратительным он выглядел сейчас! Хотелось закопаться в землю и проспать в ней до того момента, пока его не съедят падальщики или какие нибудь микроорганизмы, не оставив на этом свете ни капельки от его страданий. А все из-за одного человека... -«Вставай уже» знакомый мужской тембр проносится где то рядом над головой, но отдается эхом в его черепной коробке и кажется таким бесконечно далеким, будто голос зовет его с самого неба. «Уже поздно, ты доставляешь проблемы постояльцам и владельцу» Такой уже приевшийся и родной аромат мужского одеколона кружит вокруг архитектора легкой дымкой. Кавеху не нравится владелец этого аромата, но против парфюма ничего не имеет – это он дарил. Этот голос пробудил в архитекторе новую бурю противоречивых, липких как грязь негативных эмоций, но выражать их, размахивать руками и лить слезы у Кавеха уже не было сил. Он обмяк, сдался чужим мускулистым рукам, позволяя крутить собой, как тряпичной куклой. Аль-хайтам, в свою очередь, снял свой излюбленный плащ и накинул его на плечи блондина. Ночь сегодня холодная. Аккуратно закинув руку Кавеха себе за шею, он мягко обхватил его за поясницу, слегка поглаживая её пальцами, позволяя чуть на себя облокотиться. Архитектор, взбодрившийся, видимо, от того, что перешел из горизонтального положения в вертикальное, затуманенным взглядом посмотрел в лицо своей опоры, и чувства захлестнули его огромной волной. Он хотел бы ругаться, кричать и вопить что есть мочи, но каждый раз глядя в это лицо, в эти ласковые глаза, на эту едва заметную улыбку, он сдается, всухую проигрывает. Они молча смотрят друг на друга, губы блондина едва заметно дрожат. -«К..куда мы идем?» заикаясь, вопрошает Кавех -«Домой» Отвечает Аль-Хайтам, нежно улыбаясь, «мы идем домой»