По следам луны

      Отдышаться не получалось. Сердце стучало, свихнувшись, уже несколько часов и не собиралось успокаиваться. Привести себя в чувства тоже не выходило, ведь головокружение и тошнота одолевали, придавливали к кровати и попросту сводили с ума. Самочувствие обернулось слишком плохим, чтобы хотя бы попытаться отыскать себя в пространстве. Оставалось только удивляться тому, как не вывернуло наизнанку прямо в такси, а подсознание не забыло машинально забрать сумку с вещами из салона. Как ноги принесли в съёмную квартиру, воспоминаний не было и в помине. Но факт того, что почти бездыханное тело, способное потерять связь с жизнью, если голова хотя бы на микрометр повернулась бы в сторону, находилось в безопасности, являлся утешающим. Пугающим при этом. Потому что факт был, как и не очень удобная кровать, а совершённых действий, к этому приведших, будто не существовало.       Минхо не знал, сколько натикало времени, и сколько он живым трупом пролежал вот так, в верхней одежде. Слышал и чувствовал, как гудел вибрацией его телефон в кармане штанов, однако даже шевеление пальцем приводило к новой волне тошноты у самого горла. Казалось верным дойти до ванной комнаты и уже помочь себе облегчиться, только Ли понимал, что вряд ли и ползком смог бы добраться до пункта назначения. И в моменте представления, как ему теоретически становилось легче, накатывало удушье, сотканное из всего произошедшего в том месте, которое ещё совсем недавно считалось домом. В носу мгновенно начинало щипать, а глаза бросались слезиться, потому что до сих пор не удавалось всё принять. Тот жуткий, мерзкий, липкий страх, сковавший в секунду, когда горячие ладони, когда-то касающиеся бережностью и нежностью, притронулись к коже обнажённой похотливостью. Тот безмерный холод, проскользивший от кончиков ушей до самых пяток. Ничего не виделось возможным принять и сейчас. А тогда, опьянённый, опоённый, разошедшийся из-за выяснения определённо умерших отношений, Ли и вскрикнуть не успел.       Только, как выяснилось лишь спустя пару мгновений, и пытаться не стоило. Да, руки Чана успели пройтись по телу: прикоснуться там, притронуться тут. Да и сам он наваливался абсолютным безумием, то ли прижимаясь, то ли потираясь. Но кончилось всё так же резко, как и началось. Испуганным волчонком, заскулившим в понимании содеянного, Бан отошёл от Минхо на ватных ногах, ударился глухо спиной об стену, и по ней же стёк на пол. Схватился за голову и принялся что-то невнятное бормотать: вот такая картина прочно и, наверное, навсегда останется в голове Ли, как он полагал. Собственно, он не отличился чем-то особенным в хрупкий миг и тоже осел на кухонный пол. Старался отдышаться, разорвать на шее невидимую верёвку прожитого кошмара, пока в голове эхом бились слова. Никто из них не выбрался. Годовщина смерти папы, так порочно совпавшая с днём гибели Джины, давно перестала быть личной трагедией. Возможно, таковой никогда не являлась. Только если продолжительное время Бан Чан был опорой и поддержкой, помогающей преодолеть боль от уже давно случившихся событий, то новый удар пришёлся и по нему. И это удалось осознать лишь сейчас. Когда сам Чан акцентировал на этом внимание: он тоже умер.       Умер тогда, когда вырывал из дрожащих, обтянутых сморщенной кожей рук скрученную простыню, на которой Ли хотел удавиться прямо в больнице. Умер тогда, когда из раза в раз впитывал крики-мольбы об избавлении от никчёмной жизни. Умер тогда, когда Минхо сбрасывал своё тело беспомощное с инвалидного кресла. Умер тогда, когда ловил своими руками руки Ли, занесённые в воздух для очередного удара по парализованным ногам. Умер тогда, когда видел, как человек, ради которого он сделал так много, пытаясь спасти и оградить, отвергал всё. Умер тогда, когда никто из тех, кого он считал близким, не оказался с ним рядом. Не оказался рядом с Минхо, даже если подобному можно было отыскать тысячи оправданий. Даже если эти оправдания были реальными — они обнажили пороки всех и каждого. А сам Ли так сильно погряз в себе, в своих страданиях, болезнях, операциях, что и после выздоровления, пусть и не полного, так и не подумал обратить внимание на свет своей жизни. Который он не любил так, как следовало бы. Но абсолютной искренностью любил иначе, потому, вероятно, и стал окончательно послушным «котёнком», ведь в глубине души осознавал, что Бан Чан тоже умер. И его вина в этой смерти оборачивалась неотвратимой.       Потому и видеть то, как рушилась выстроенная Чаном линия их отношений, причиняло боль. Им изначально не стоило воссоединяться после всего произошедшего, после смерти общей подруги. Тот разговор, единственный громкий в их долгой истории, обязан был закончиться расставанием, а не пустым предложением. Даже если один из них хранил в себе любовь к другому. Она определённо стала больной, одержимостью, контролем. И вот к чему привела. Любовь Бана и подчинение Ли — они оба не решились на новое, не выбрали шанс, так сильно привязавшись к прежним ним. Однако оба уже давно разлагались изнутри. Гнили, как и их чувства, обращающиеся ядом, так игриво переливающимся от сердца к сердцу. Заученные роли ломались о каждый новый сюжетный поворот их фальшивой драмы, но никто не хотел этого принимать, хотя каждый понимал. Потому теперь им и приходилось слушать затянувшуюся, заунывную мелодию финала всего. Это не было точкой, по-прежнему оставалось безмолвием, чем-то незаконченным, но становилось разрывом.       Вникать в пьяные бредни, растянувшиеся в одно невнятное «прости» было чем-то невозможным, когда оба находились друг напротив друга на маленькой кухонной зоне. Буквально всем собой, пока внеземной холод притрагивался к коже и проникал под неё, Минхо впервые ощутил то, что он натворил с Бан Чаном. Осознал, что это он породил в нём холод, отторжение и страх. И это виделось настолько глупым, детским, наивным. Верить, как все вокруг обязаны были помогать, пока сам Ли просто страдал бы «в себе» и по себе. Взять и переложить всё на Бана оказалось имеющим свои последствия. Пусть поначалу дать отчёт действиям, будучи инвалидом, физическим и душевным, не являлось осуществимым. Быть таким ничтожеством было нельзя. А Минхо им стал и изводил Чана так, как было плохо и самому. Неосознанно. Просто потому что возродился слабым, одиноким, неспособным положиться ни на кого в новых реалиях, ведь Лино умер вместе с Джиной. Тогда он просто не мог подумать, к чему приведут его истерики, взявшие власть над разумом. Тогда он не был готов поменяться и после того, как встал на ноги. Ему эта опора была необходима, и почему-то думалось, что его тело могло искупить всё содеянное. Оттого и старался отдаваться. Однако он продолжал уничтожать Чана, как уничтожал и себя. А испуганный Бан всего-навсего пытался себя, их спасти от полного краха. Неверно, паскудно, отвратительно: полагал, что это выход. И оба потерялись. Оба растворились в кошмаре и остались в нём, пытаясь разыграть роли до сих пор любящих юнцов. Хотя от них не осталось ничего. Вероятно, ничего и не было уже несколько месяцев, ещё до гибели Джины.

Хотелось верить, что оно таковым не являлось.

      Только всё, что спустя годы оказалось возможным — помочь бессознательному Бан Чану добраться до постели. Руки сами укрыли подрагивающее из-за истерики тело, а ноги сами повели прочь из квартиры, лишь бы не сорваться отвратительному желанию поцеловать на прощание. Никакие слова не смогли бы загладить вину. Ни какие действия не искупили бы уже сотворённое. Поэтому Минхо ушёл. Пусть он вспоминал всё только сейчас, начиная трезветь. Ему пришлось оставить то гнёздышко, которое выстраивалось каждый день трудом непосильным. Он был вынужден бросить то, к чему питал тёплые чувства. И вспоминать этого не виделось нужным, потому что ранило, однако вспоминалось.       Как и встреча в лифте с той, кого якобы он спас. Соседка была так рада его видеть, что аж тошнота подбиралась к горлу. Её бормотание о благодарности за тот вечер, когда его лицо оказалось украшенным ссадинами и кровоподтёками, лишь раздражало. Даже если фактом оставалось то, что девушка вышла из-за разрушающих её отношений. Она смогла. Только вот Ли не был в аналогичной ситуации. Он сам всё разрушил. И принимать к сердцу то, что он оборачивался чуть ли не таким же, как бывший партнёр соседки — не желалось. Потому: улица, такси, съёмная квартира. Воспоминания обо всём. Тошнота, головокружение. Самолёты перед глазами, как только смыкались веки. Конец долгой и когда-то красивой истории. Как думалось. — Тупой еблан, — сам на себя обозвался Минхо и звучно икнул.       Он проклинал каждую каплю алкоголя, проникшую в его организм, и ругал себя за безрассудство. Кому и что хотел доказать, когда опрокидывал очередную рюмку? Понять удалось только одно: алкоголь усиливает то, что уже есть в человеке. Он действительно являлся лишь отягчающим обстоятельством, словно помогал сбрасывать маски. Чан, наполненный страхом и жаждой обладать, спутанной с любовью, сначала проявил себя чудовищем, но практически сразу пришёл в себя. Показал то, что на самом деле жило в душе. Расплакался, как мальчишка, и в этой истерике выложил всё. Протянул в окровавленных ладонях своё истерзанное сердце, лишь слегка отличающееся от сердца самого Минхо. Оно ещё сохраняло в себе жизнь, готово было забиться снова, возможно, ради другого человека. Или же ради самого себя. На нём не было столько шрамов и открытых ран, оно до сих не покрылось следами разложения, потому Ли и мечтал верить, что хотя бы один из них просто продолжил бы жить. Всего-то требовалось преодоление созданного и выстроенного годами. И Минхо знал — это реально. Он уже потерял слишком много и всё ещё оставался «жив», несмотря на гибель Лино. А сильный Чан определённо смог бы выбраться, потому что это Чан. Человек, которые не смеет опустить рук. — Ща сблюю, — под очередную разорвавшуюся вибрацию телефона в кармане, Ли умудрился подорваться вверх и добежать рвано до узкой ванной комнаты, чтобы тут уже упасть на колени перед унитазом и освободиться. — Пиздец… Как мне плохо.       Критических минут двадцать понадобилось на то, чтобы полегчало, пусть будто и временно. Горячий душ помог отыскать собственное тело, осознать его чувствительность, напомнить о том, каково это — ощущать. Не нечто плохое, а наоборот. Абсолютное тепло воды обволакивало, скользило по коже ненастоящими объятиями. Однако этого хватало, чтобы успокоиться. Дрожь, конечно, не могли убрать и расслабляющие удары огромных капель по плоти, а всё равно становилось легче. Хрупкие мгновения безмятежности Минхо хотел запомнить, только оставался достаточно пьяным. Мерещилось, что он никак не мог покинуть осточертевший аттракцион, продолжающий его крутить и вертеть. Стоило же вывалиться из затянутой паром комнатки и увидеть своё обнажённое тело в напольном зеркале, как пробудившееся равновесие внутреннего состояния вновь покачнулось.       Каждая линия, впадинка, родинка: всё оборачивалось омерзительным. Запредельная худоба, яростно приближающаяся к той, в какой передвигаться становилось невозможным. Когда-то наработанные мышцы выглядели неопрятной попыткой стать красивым, хотя ещё недавно Ли был готов признать, что довёл своё тело до чего-то приемлемого. Хотя так давно не отдавался своей страсти — танцам. А теперь вновь стал худшей версией себя. Потому что Чан не оказался рядом. Слишком долго он оставался далеко, где-то за горизонтом, до куда достать попросту не вышло. Оттого и накрыло с головой. Та сторона личности, так долго молчавшая, пробудила свой отвратительный глас.

Кто ты без Чана?

Только он мог любить тебя!

Твоё тело уродливо! Лишь Чан готов был принимать его!

Он помог тебе полюбить себя, а ты чем отплатил?!

      И отражение это подтверждало. Изгибы, формы, следы от корсета, которым так долго всё оставалось перетянутым. Бледность, красные пятна на коже от горячей воды. Похудевшие бёдра, выпирающие тазобедренные кости, пробившиеся жёсткие лобковые волосы, неухоженность. Отсутствующая талия, потерявшая мягкость грудь, рвущие тонкий шёлк кожи ключицы. Покрасневшие глаза, кровавые пятнышки по всему лицу, почти чёрные синяки под глазами, оставшиеся отметки побоев. Таким себя Минхо припомнить не мог. И, будучи по-прежнему нетрезвым, рваными касаниями он принялся ощупывать себя, а затем и отражение, лишь бы убедиться, что всё не так плохо. Ему требовалось это, потому что имя Бан Чана не стихало в голове, билось пульсом в висках. Казалось, что вся реальность разом потухла, окунулась во мрак. Воспоминания воем откликались на каждое касание, и на фоне своего отражения Ли видел и кадры своей жизни. От тех минут, когда ещё жив был Лино, до паршивой ничтожности, какой стал сейчас. Хотелось разрыдаться, в голос, дабы выпустить всё скопившееся внутри. Ведь ко всему добавлялась жгучая, мерзкая боль. Вовсе не из-за несостоявшегося расставания, как могло бы показаться. А из-за приближения годовщины. Всё же повторившееся событие, так схожее с тем, что уничтожило юный цветок ещё в детстве, когда нежнейшие лепестки только проявились, обратило в прах каждую попытку «жить». Понимание того, что эта дата убила и Бана, что он сам его убил, задушило последний лучик света.       Кое-как добравшись до постели и выудив из кармана брошенных комком штанов телефон, мелкое желание попросить помощи хоть у кого-то отпало. Обилие пропущенных от Хёнджина порождало отвратительное чувство. За последний год это повторялось уже в очередной раз: его гадкое поведение. Найти же в себе силы и что-то объяснить, рассказать, тоже не получалось. Короткое сообщение Чанбину — «помоги Чану» — и телефон снова отлетел на смятую кровать, а обнажённое тело застыло у приоткрытого большого окна. Жалюзи не были опущены до конца, но это совсем не смущало, пока яркий свет солнца холодного утреннего времени омыть старался бледный холст кожи. На это же мгновение голову покинули все мысли, резко прекращая в ней непрерывающийся вой боли. Тихое наслаждение не совсем верным спокойствием, вот, что расплывалось по венам. Это безмолвие, пусть и растворённое алкоголем, позволило впервые ощутить себя там, где нужно. Не быть лишним, не быть обузой, а просто находиться там, где абсолютное принятие. Потому что только стены этой маленькой квартирки могли видеть и слышать его позор и личное унижение.       А потом стрелой в голову: Хан Джисон. Укол мерзкой вины в сердце ядом. Про Джисона нужно было рассказать Чану. О случившемся, о странной встрече когда-то и о дозволенном поцелуе недавно, которого, ужасно подло, но желалось получить сердцем. Во всём происходящем, так легко сбивающее ранящим событием терзающее событие, Ли позабыл обо всём приятном. А Джисон таковым являлся. Чувства к нему ощущались такими. Приятными, нежным, непознанными. Но вся эта мягкость перебивалась неутихающими кошмарами и ощущением пульсации крови, рвано выплёскивающейся из ран на сердце. Да и принять подобное тем, чего в какой-то невозможной вселенной сам он мог бы быть достоин, особенной любви другого человека, не вышло бы и под дулом пистолета. Не по силам столь тяжёлая ноша оборачивалась. А вот рассказать… Было жизненно необходимым. Упущенным оказался момент, хотя, как думал Минхо, его признание поставило бы жирную точку в отношениях, какие загубили двое изувеченных друг другом. Однако опутывал несравнимый ни с чем стыд при одной только мысли о Джисоне. О его внутреннем пламени, о касаниях, пробуждающих мурашки вдоль позвоночника, о том, как с ним спокойно и хорошо. Осознать это правильным в сложившихся обстоятельствах Ли не был готов. И поделиться этой тайной он тоже не мог. Даже с Хёнджином. Потому что сначала требовалось разобраться в себе, чтобы самому понять, чего хотелось, что нужным виделось в первую очередь. Только отравление алкоголем не способствовало умственным заключениям, лишь подогревало тревогу и страх.       Влажные от накатившей паники пальцы подобрали телефон, стоило вспотевшему телу, окутанному ещё более ярким свечением рассветного солнца, завалиться в постель. — Матушка, отец, Донван-хён, Хённи, Чанбин, — перечислял ожидаемые пропущенные звонки Минхо. — Мина? Доктор Ук? — изумился он. — Вот же чёрт… Я абсолютно точно никому не могу перезвонить.       Перед глазами плыло, и экран телефон охотно раздваивался, не давая и шанса рассмотреть скопившиеся сообщения от всё тех же абонентов. Казалось бы, стоит нажать пальцем на необходимую яркую клавишу, как звонок бы пошёл, и не требовалось бы больше вглядываться в режущую глаз яркость. Только вот Ли слышал себя и свой пьяный голос, которой дрожал, запинался и вообще принадлежал будто чужому человеку. Поэтому, собрав в кулак остаток самообладания, кому мог, он отписался, что перезвонит позже. Хотя даже малейшего представления не имел, когда это «позже» настанет. Его снова мутило. Стоило векам сомкнуться, как под ними принимались выплясывать разноцветные круги и самолёты. Желудок отвратительно сжимался в позывах пойти и вновь освободиться, однако вставать, мерещилось, тело не собиралось. Обнажённое и зацелованное солнцем, оно лежало на светлом белье, пока тепло от пола пыталось дотянуться и приласкать. Чугунная голова полагала, что отопление стоило выключить, тогда бы быстрее настигла трезвость; проверить это в планы не входило. Одной рукой, совершенно наплевательски, Ли умудрился выкинуть кровати свою одежду, до этого лежащую беспорядочными комками. Ему хотелось укрыться толстым одеялом, но на этом запал действий иссяк.       Телефон снова принялся жужжать: конечно, Хёнджин. Среди хаоса его звонков и сообщений, Минхо увидел сообщение от Со Чанбина, и на душе что-то зашелестело, будто эфемерное спокойствие переросло в штормовое беспокойство под рёбрами. — Я с хёном. Он в хлам. Пока спит, — медленно читал Ли, стараясь параллельно перебороть дрожь рук. — Ты в порядке? Выйди на связь с Джинни. Он вне себя от переживаний, — на последнее Минхо только звучно фыркнул, потому как представлял последствия «тишины» со своей стороны. — Конечно, вне себя, — смартфон отлетел по матрацу к ногам. — А когда всё узнает… Хотя-я-я-я, не ему меня судить.       Пожалуй, будь он трезв, то не произнёс бы такого, однако волна опьянения не намеревалась отпускать. Включив глупость и отвагу, стоило странным воспоминаниям всплыть в голове, Ли нашарил сумку около кровати и вытянул оттуда соджу. Прихватил бутылку из квартиры, ожидая, что так поможет Чану не спиться. Припомнить, где именно он слышал, что если перебрал алкоголя, надо выпить ещё, не получилось. Но и приготовить себе суп, который как-то Бан Чан сварганил для Хёнджина, у него бы не вышло ещё больше. И на мгновение, когда было сделано несколько больших глотков, отпустило по-настоящему. Ненадолго правда. Где-то спустя минут тридцать тихих завываний от головокружения и болезненных спазмов желудка, Минхо окончательно потерял ощущение самого себя. Ему стало нормально, или же все чувства попросту притупились. Слезящиеся глаза упрямо изучали потолок, пока лёгкие собирали напряжённый воздух через приоткрытый рот. Тело, чудилось, вибрировало, и такая странность воспринималась Ли с полным принятием. Его будто слегка укачивало, в приятном смысле, что постепенно вынуждало смыкать веки, прежде чем удалось полностью отдаться сновидениям.       Только из них пришлось вынырнуть так же быстро, как и провалиться. Тошнота отступила, а жажда пробудилась с особой яростью. Какая-то ленивая разморенность проникла в вены, отчего к щекам и ушам прилил пламенный жар. Пришлось всё же подняться на ноги. Холодная вода слегка угомонила воцарившиеся чувства организма, казалось, вернула в истинную точку состояния. Однако внутреннее пламя не собиралось утихать, оно же украло и возникшую снова мысль об отключении отопления. Минхо оставшимся сознанием понимал, что превратился в «пьяненького». Достаточно много раз он имел возможность лицезреть таких людей, слышал истории от знакомых, не думал же, что и его это коснётся когда-то. — Жарко, — выдохнул он звучно и усмехнулся. — Было так плохо, а теперь хорошо… Мне хорошо…       Секунда, и Ли снова оказался в постели, мягко оплетённой пробивающимся сквозь приоткрытое окно светом проснувшегося окончательно солнца. Его вдруг разнежило, хотя ещё с пару часов назад, приходилось бороться за жизнь. Ощущение того, как обнажённая кожа соприкасалась с тканью постельного белья, резко обернулось возбуждающим и приятным. Пробудилось и позабытое за долгие недели желание очутиться нужным и приласканным. С зашелестевшим удовольствием Минхо обнял одеяло, зажав его ещё и между ног, и удовлетворённо засопел, чуть двигая бёдрами, чтобы создать невесомое трение. Болезненное головокружение сменилось на сладкую затуманенность, что нравилось, и, возможно, отчасти помогало понять, почему кто-то мог выпивать. Именно такое состояние определённо дарило нечто будоражащее, нежели то, какое было раньше. Стыда за собственное тело и его действия не было, пусть огнём полыхали щёки — иное. Наоборот, хотелось больше, сильнее, весомее. И словно эту немую мольбу кто-то услышал, погрузив, как подумал Минхо, его в новый, очень приятный сон.       Звуков сработавшего замка и возни зашедшего в квартирку человека Ли не слышал, поэтому и срастить не имел возможности реальность с воображением. Происходящее не могло ни в одной из вселенной обратиться явью, а если бы и могло, то Минхо в тот же час должен был сгореть заживо за то, что позволял себе. За то, что всего с ним сотворяемого он жаждал каждой клеточкой своего испорченного тела. — Хён? Ты здесь? Минхо-х… Хё… Хён…       Голос зазвучал самой прекрасной мелодией, которую только доводилось слышать за эти ужасные дни. Он откликался светом и теплом, на что Минхо и развернулся в постели, тут же сталкиваясь своим поплывшим взглядом с изумлённым взором Джисона. Парень с несколько минут помешкался, словно не знал: уйти ему или остаться. Только Ли не заметил этого, приподнялся на смятой постели, чем позволил одеялу себя обнажить опять, и просто с улыбкой смотрел на распускающееся смятение. — Такой прекрасный сон, — пролепетал он, когда прохладная рука что-то расспрашивающего Джисона опустилась на его лоб, покрытый испариной. — Ох, Ханни… — губы сложились в протяжном «о», да и веки прикрылись от контраста температур. Аромат духов игриво коснулся обоняния, когда и пламя неожиданного гостя долгожданного сна дотянулось до кожи — звонкий стон сам сорвался. — Ханни. — Минхо-я, это не… Я не снюсь тебе, — послышалось будто из-под толщи воды. — Что с тобой? Ирино? — мягкость и волнение в тональности голоса заставили Ли вздрогнуть. А касания, порождённые желаниями убрать с горячего лица капли пота, пробудили ещё один звучный выдох-стон. — Я здесь. Я пришёл. Чем тебе помочь? — Зачем тебе… Быть здесь, если ты не сон? — усмехнулся своему же воображению Минхо и громко икнул. — Да и как? Я не никому не, говорил я, не я… — язык заплетался, и слова давались тяжело, потому пришлось вернуться в горизонтальное положение. От такого движения рука Хана прошла путь от нежной кожи лица до самой груди и лишь после оказалась отдёрнутой. — Ты пьян, — констатировал Джисон, словно врач поставил диагноз своему пациенту. — Сам же написал адрес и код от замка. Попросил приехать, — выдохом снисходительным.       Хан не злился совсем. Скорее наоборот, повеселел, осознав причины всего. Продемонстрировал телефон с упомянутым сообщением, только Минхо не мог рассмотреть ничего, потому как плавился от даруемого жара того, по кому сердце пело. Ведь всё в его голове оставалось сном. И разрушать эту трепетную иллюзию Ли не хотел. Будучи честным с самим собой, лишь во снах, когда они не оборачивались омерзительными кошмарами, он только и был счастлив. Как и в эти мгновения. Позволял себе всё по этой же причине: за сны его никто не был в праве судить. Разве плохо хотя бы в них ощущать себя так, как никогда не приходилось наяву? За фальшивый шанс Ли и ухватился. За Джисона. К кому испытывалось и переживалось чрезмерно много. Чему не находилось в голове и душе объяснений, ведь жизнь научила совсем другому? только отбирала и причиняла боль. Поэтому Минхо не торопился разобраться в своих чувствах: а вдруг и они бы привели в будущем к тому, что у него случилось с Бан Чаном. Когда-то Ли верил, что он и Чан не разлучатся и во век. Когда-то Ли поистине был счастлив. И события после «когда-то» всегда оставались с ним. С самого детства. — Так, ладно, — на разразившееся мычание из-за убранных рук откликнулся Хан, — давай, я помогу тебе умыться и попробую приготовить суп, который помог мне в прошлый раз. Мы, правда, так и не начали уроки готовки, которые ты мне обещал дать. Но я…       Пришлось смолкнуть, потому как, абсолютно бездумно, Минхо взял дрогнувшую руку в свою и без колебаний переплёл пальцы. Смотрел на сплетение сладости и болезненности и завороженно моргал. И если Хану нужно было задуматься о происходящем, то он не сделал этого. Улыбнулся растерянно и сжал горячую руку Ли своей. Погладил подушечками пальцев влажную кожу и выдохнул, заслышав удовлетворённое сопение. Помог дойти до ванной, где с неким удовольствием оказал помочь и в мытье: проходился по телу дрожащему ладонями, изучал родинки, созерцал порозовевшее лицо Ли в отражении небольшого зеркала над узкой раковиной. Дождался, когда тот почистит зубы, чтобы только тогда осознать, насколько же он смущён. Аж пылал и задыхался, готовый то ли сбежать, то ли закричать от переполняющих его эмоций. В отличие от самого Минхо, которого повело у раковины, обнажённого, распаренного. Максимально принимающего происходящее и совсем не страшащегося касаний, даже наоборот. Желающий их. — Так сильно пьян? — взволнованно поинтересовался Джисон, успев обнять со спины и перехватить за талию. Максимально близко.       Одежда промокла неприятно. Горячая щека коснулась спины при неловкой попытке поймать падающее создание. Пальцы случайно тронули самый низ живота. На что Минхо, к изумлению восторженному Джисона, подался бёдрами, словно хотел продлить эту невесомость. — Совсем не пьян, — тут же соврал Ли, ведь именно он являлся сценаристом и режиссёром своего сна. — Просто голова закружилась немного, — его правая рука с трудом оторвалась от края раковины, дабы тут же устроиться поверх обнимающей руки Хана. Вцепилась в задранный рукав толстовки и прижала ощутимее, чтобы вынудить обнять сильнее.       В достаточно странной позе оба и застыли. Минхо левой рукой опирался на раковину, пытаясь отдышаться то ли после приступа необузданного страха, смешанного с высоким градусом алкоголя в крови, то ли от того, как чувственно по его же воле к нему прижимался особенный повышенный градус. Чьё пламя просто пробирало до самых костей. А Джисон обнимал, ближе придвигался, принюхивался к запаху шампуня, осевшего на бледной коже Ли, да ладонями поглаживал его впалый живот — дали разрешение. Однако из них двоих лишь один не отдавал отчёта своим действиям, и это, пожалуй, к сожалению, Хан понимал. Сам поддавался столь порочно дозволенной глупости. Трогал, пропитывался болезненным жаром тела, скользил, когда руку отпустили, широкими ладонями по бёдрам, будто просто утирал влагу с них. Подавался вперёд, вжимая сомкнувшего веки Минхо в обод раковины, пока прислонялся грубой тканью одежды к нежной коже ягодиц.       А потом уже всё слетело с катушек. Само будто. Или в это было проще верить, лишь бы не брать ответственности. Один позволил, другой взял.       Попытка выйти за продуктами не увенчалась успехом. Сначала Джисон побоялся оставлять лихорадочно трещащего о чём-то Минхо одного. А когда тот резко смолк, стало совсем не по себе. Можно было бы заказать доставку, но до этого мозг просто не додумался, ведь перед глазами лежало абсолютное божество, потерявшее себя. Грудная клетка Ли вздымалась быстро и часто, словно ему не хватало воздуха, только Хан не мог отвести взора от розоватых сосков, затвердевших из-за постепенно холодеющего воздуха квартиры из открытого окна. Несмотря на распаляющийся стыд перед безмолвным созерцанием чего-то внеземного, Джисон не останавливался. Не пытался прикрыть чужую наготу, а продолжал наблюдать за тем, как стройные ноги скользили пятками по светлой простыне, как пальцы рук впивались то в подушку, то в скомканное одеяло. Словно весь Минхо по-настоящему сгорал в невидимом глазу пламени. И Хан даже предположить не мог, что всё из-за него, вовсе не из-за выпитого. — Ханни? — зов раздался сразу, стоило Джисону отойти к холодильнику. — Я здесь, — отозвался он и вернулся с бутылкой холодной воды. Протянул её приподнявшемуся на локтях Ли и сел рядом на кровать, тайком огибая взглядом всё, что ему так любезно демонстрировали. Пусть и неосознанно. — Господи, я пользуюсь твоим состоянием, — себе же под нос, потому и не оказалось услышанным. — Не оставляй меня, — неожиданно попросил тихим голосом Минхо, почему-то отвернувшись к окну, за которым весьма резво переменилась погода. — Не оставляй меня. Даже если когда я проснусь. Всё исчезнет. Сейчас не оставляй. Меня… — Никогда, — заверил Хан, хотя совсем не понимал ситуации.       Его сердце чувствовало, что всё идёт не так, как ему хотелось бы. Тревога шипела под рёбрами, спутываясь с удушающим страхом, однако предпринять хоть что-то Джисон попросту не мог. Не знал, как поступить верно, что сделать. У него в голове поселились тысячи вопросов, только задавать их не находилось смысла. По крайней мере пока Ли оставался в спутанном сознании. Он плыл, растекался нежностью, кутался в одеяло или лежал обнажённый на скомканном белье. И за этим оставалось лишь наблюдать. Бессовестно, однако слишком желанно. В момент же озвученной просьбы Джисон тоже повернул голову в сторону окна, чтобы пронаблюдать, как солнечная морозная погода оборачивалась в какой-то мрак, сгущая краски. Тучи, мерещилось, застыли над городом, выжидали чего-то будто. Вот только срастить всё не удавалось воедино. Минхо мир вокруг себя видел сном, потому и поддавался на то, чего никогда бы себе не разрешил в ином состоянии. Несмотря на признание самому себе влюблённости в Джисона: то ещё являлось не до конца познанным, понятным. Сам Джисон пропитывался реальностью, которая не шла ни в какое сравнение с его снами, захватившими разум почти сразу после встречи с Минхо.

Оба же сходились лишь в одном — они жаждали того, что происходило.

— Не думал, что окажусь в твоём доме. Здесь уютно, — попытался прервать затянувшееся молчание Хан, когда тишина принялась давить на виски. — Даже с такой погодой здесь уютно. Может, потому что это ты… — Это не мой дом, — тяжёлая улыбка тронула губы, и осталась пойманной потемневшим взором Хана, уже отвлёкшегося от созерцания распускающейся непогоды за окном. — У меня больше нет дома.       На, конечно, прозвучавшее «почему?» Ли не стал отвечать, ведь всё ещё полагал, что его сон в его власти. Даже будучи в таком разморенном состоянии, где ярко кидало от пульсирующего счастья при ощущении даруемого жара до сумасшедшего ужаса при туманных воспоминаниях, говорить не желалось. Зато ловилось каждое, якобы случайное, касание. То к ноге, то к руке, то к обнажённому бедру. Все они откликались в теле звучной дрожью, однако, пусть Минхо и считал всё сном, он не был готов попросить коснуться там, где хотелось. Мысли путались, потому и излагать их казалось неправильным. Только вот обмануть самого себя не получалось. Природное пламя Джисона, такое искреннее и по-детски наивное, несмотря на запредельный градус, уже буквально выплясывало на костях. Потому и очутилось принятым безрассудное решение вновь. — Ирино… Не стоит, — тихая просьба прозвучала, когда стеклянное горлышко бутылки притронулось к не такой пухлой, как верхняя, нижней губе. Но Минхо всё же сделал несколько больших глотков, тут же сморщившись. — Нужно поесть. Я закажу… Блять! — шипением взбудораженным. — Почему ты такой?!       Приоткрытых губ, влажностью алкоголя умытых, касался язык, слизывая горечь. Отчего, при каждом рваном глотании слюны, порочно дёргался и острый кадык, так охотно намеревающийся к чертям разорвать тонкую кожу шеи. На сомкнутых веках дрожали длинные ресницы, на которых столь картинно поселилось несколько слезинок, пока грудная клетка, свихнувшись, двигалась яро от резкого и частого дыхания. Одеяло очутилось откинутым, снова демонстрируя всю наготу. Пальцы рук вновь принимались комкать простыню, словно в попытках распознать пространство и ощутить что-то реальное. Твердеющий член заметно оставлял прозрачные капли смазки природной на бледной, даже слегка желтоватой коже. И этому всему противиться смущённый и возбуждённый донельзя Джисон больше не мог. Придвинулся ближе и склонился над Ли, изучая безумно горящим взглядом его порозовевшее лицо, его чёрные ресницы, его острый нос с родинкой на крыле, его мягкие на вид губы. Вкус которых уже позабылся. А Минхо продолжал лежать с закрытыми глазами и лишь в спине прогибался, призывал или же соблазнял. Чувствовал все жажды человека рядом и откликался на них. Ведь это просто его сон.       И вот горячая, влажная рука опустилась ему на грудь, очертить дабы оставшуюся мягкость и рельефность. Стон сорвался мгновенно. У обоих. У Ли — дрожащий и звонкий, дождавшийся. У Хана — низкий и рычащий, дорвавшийся. Пожар Джисона вырвался из-под его кожи в оголтелой жажде спалить дотла Минхо, а тот и не планировал сопротивляться. Толстовка Хана полетела на пол, ремень джинсов звуком металлическим открылся, и ткань тоже оказалась откинутой. Боксеры и футболка — единственное, что отделяло кожу от кожи. Может, ещё и блестящий, кукольный, взгляд Ли, которым он скользил по очертаниям сильного и хрупкого одновременно тела. Стоило Джисону под таким давлением внеземной красоты, пугающей своей чернотой из-за опьянения и возбуждения, подвергнуть сомнению свои действия, как обладатель губительных чар ухватился за его футболку. В тотчас утягивая на себя. — Я… Я-я-я… Не… — принялся заикаться Хан, оказавшись нос к носу с абсолютно покорным Минхо. — Не… Я… Дьявол!       Хотел сказать, что не может так. Воспользоваться. Но манящие губы, ещё блестящие от слюны, так и зазывали. Устроившиеся руки наш широких плечах, принадлежащие Ли, мягко сжимали, словно и он переживал перед тем, что уже должно было произойти. Своими же руками, устроив их по обе стороны от головы Минхо, Хан грубо сминал подушку. Его дыхание тоже давно сбилось, и чувствовал он себя так, будто бы тоже выпил. Много. Очень много. Чего показалось мало, поэтому, даже неожиданно для самого себя, Джисон провёл носом по так любезно предоставленной шее, ведь Ли отвернулся на скомканный миг в сторону окна. — Как же ты пахнешь, — горячим шёпотом прямо в кожу. — Сводишь с ума. Никогда никого так не желал. Только ты…       Вместо ответа, уже полностью потерявший связь с безжалостной вселенной, Ли подался вперёд, чтобы заглушить слова. Это не было поцелуем, скорее просто касанием губами губ. Достаточным оно обернулось для Джисона, дабы сделать то, чего так жаждалось отведать. Одна рука ухватила за затылок, вторая вцепилась в плечо, принуждая подняться выше для удобства, пока в этот самый момент мокрый язык скользнул в открывшийся от стона рот. Привкус алкоголя и зубной пасты вскружил голову ещё хлеще, чем лёгкий аромат геля для душа и еле ощутимый запах пота. А то, что на такую ласку Минхо откликнулся неменьшей страстью, заставило громко простонать прямо ему в рот. Языки сталкивались, сплетались, но всё длилось лишь несколько порочных секунд. Огонь недоступности утих, помогая тем самым перейти к более осторожным и чувственным поцелуям. Джисон упивался мягкостью верхней, более пухлой губы Ли, пока сам Ли любовно содрогался от каждого прикосновения к пухлой нижней губе Хана. И это гармоничное дополнение друг друга улыбнуло: Джисон отстранился, задыхаясь от переизбытка чувств. Практически сразу, правда, задержал дыхание. Ведь перед ним предстала самая восхитительная картина, которую только доводилось видеть.       Несмотря на серость за окном, которая украла и нежный свет в комнате, Минхо, чудилось, сиял. Его лицо зарумянилось яркостью; чёрные волосы разметались по подушке; тёмные глаза обернулись невозможными в своей глубине, и ею Ли смотрел в не менее покрасневшее лицо Джисона. Его грудь вздымалась; мышцы отдались во власть напряжению; а он всё изучал. Наблюдал за реакцией на свои действия, которые, кроме как греховными, Хан назвать не мог. Отпустившие плечи руки касаться принялись разгорячённого тела: скользили, притрагивались, огибали линии и ласкали нежные соски. С раскрытых губ срывались тихие и протяжные стоны, да и спина выгибалась от любого невесомого воздействия на вспотевшую кожу. И Джисон начал следовать за тем, что ему показывали. Осторожно трогал грудь, сжимал её. Надавливал подушечками больших пальцев на бусины сосков, дивясь розовизне невинной. Спускался ниже, к паху, дабы бережно дотронуться до головки пульсирующего члена и сорвать с искусанных губ первый громкий стон.       Он совершенно не думал о «правильности» действий, потому что ему их позволяли совершать. Даже, скорее, просили. Все разговоры выветрились из головы. Вид выпившего Ли затмевал вообще всё святое и непоколебимое: Джисон так сильно хотел его. Прощупывал границы. Сжимал внутреннюю сторону бёдер, поглаживал, возвращался к члену и надрачивал его, скуля при этом от выражения лица Минхо, чуть толкающегося навстречу руке. И капля эта стала перевешивающей на весах здравомыслия и безнравственности. Тогда уже на постели оказалось два полностью нагих тела. И пути обратно не существовало, ведь и Ли, неуклюже, неловко из-за отсутствия ощущения пространства, трогал, изучал, целовал. — Скажи мне остановиться. Минхо, скажи, — молил Джисон, словно ещё пытался сыграть в праведность. — Я совершу что-то непростительное, если ты будешь молчать, — из последних вменяемых мыслей звучали просьбы, потому что финишная граница собиралась оказаться пересечённой.       Только Минхо молчал. Он смотрел щурящимися глазами на рассевшегося у изголовья постели парня и тяжело дышал. Его голова бессовестно шла кругом, взгляд нормально не фокусировался, а сердце бухало под рёбрами волнением, аж ладони потели. Чужой жар к тому же уничтожил все чувства о пережитом, отобрал своим воздействием ласкающим возможность думать о верности и чести. Хотя ещё совсем недавно Ли буквально трясло от моментов, произошедших в уже квартире Чана. Алкоголь мутил рассудок, принудил поверить, что всё лишь игра воображения. Градус, его отвратительный яд, впервые попавший в девственный организм, вообще глушил все желания и размышления, только вот неистовое пламя Хана перебарывало и этот эффект: Минхо сгорал от жажд, воспетых физиологией. Он был возбуждён до предела, что в реальности было бы отвратительным, но сейчас являлось сном. От низкого голоса, шелестящего возле самого уха, разбегались мурашки по телу. Оттого, что столь близко находился тот, по кому сердце громко кричало, перехватывало дыхание. Его желали. Тут и трезвым не стоило быть, чтобы это понять: от пугливых касаний музыкальных пальцев к шее, чтобы утереть пот, до звучных стонов просто от созерцания обнажённого тела. Будь Ли в себе, то обрубил бы всё на корню, да вот только сам притягивал, хватал и целовал. В эти минуты он и понимать не собирался, насколько же большую ошибку собирался позволить себе совершить. — Ирино, — рука опустилась на грудь рельефную, сжала мягкость, пальцами задела сосок. Всего было слишком: лежащий на спине и открытый Ли и довлеющий над ним в мольбах Хан. — Скажи мне… Чтобы я перестал… Прошу…       Вразумление должно было, наверное, настать от тихого бормотания Джисона, молящего снова и снова об одном конкретном слове «нет». Однако в голове по-прежнему царил хаос из пустоты и жажды. Тем более руки свои Хан не собирался даже убирать с пылающего тела, лишь стенал восхищением мягкости и гладкости. Изучал дозволенность, потому что не в силах был противостоять своим личным желаниям. Минхо же покорностью на даруемое откликался. Ему наконец давали то, чего так сильно требовалось получить от любимого человека, и вместо чего причинялась одна боль. Разрушенная жизнь просто погрязла в густом, липком тумане — Минхо хотел отдаться. Поэтому поцеловал со всеми чувствами, его переполняющими. Поэтому впился мокрыми пальцами в массивные предплечья, аж на сладком оттенки кожи следы красные оставляя. Поэтому раздвинул ноги, чем дал разрешение устроиться между них. Поэтому, насколько мог, искренним доверием глядел в круглые глаза Джисона и притягивал его ближе. Отбирая всё пламя. Поглощая ярчайший свет этой крошечной путеводной звезды, которая сама появилась в его жизни и многое переменила в нём самом. — Ты нереальный… Я так долго о тебе мечтал… Минхо-я…       Сдержать стона не вышло бы ни в какой из вселенных, потому как Хан сомкнул свои губы вокруг одного из сосков и слабо втянул его во влажный рот. На что позорно и безвольно Минхо только пальцами впивался в матрац, ведь позабытое, и выгибался слегка навстречу ласкам, чем открывался только сильнее. Стонал, сипел и тянул Джисона всё ближе, хотя уже попросту было некуда. А сам Джисон среди этого безумства твердил, заведённый, как часто грезил о подобном. Воображал, придумывал, мечтал. Да, он через мокрые поцелуи говорил и о другом. Что всё странно, возможно, глупо, осудительно. Что ему хотелось с Минхо сделать так много: погулять за руку, посмотреть фильм, отправиться в путешествие и узнать всё. Однако он уже не мог остановиться. Чудовищный огонь похоти и страсти пожирал его изнури и одни лишь касания, словно ледяная вода, помогали заглушить весь хаос чувств и ощущений.       Но слова признаний только частично слышал Ли, ведь кровь в ушах шумела невыносимо громко. Он просто верил. Ему впервые хотелось верить, что он действительно был кому-то нужен.

Весь он. И его отвратительное тело.