eternal remorse

Пыльное карманное издание было исключительно прекрасно тем, что помещалось в абсолютно любую сумочку. Так, Одри стала обращаться к Божественному Писанию между рабочими заданиями, за обедом, в парках и такси. Читать было легко, понимать — не то чтобы. Уже на Ветхом Завете хотелось лезть на стену и вопить «вы там совсем блаженные что ли» на каждый призыв отдать рубашку вслед за верхней одеждой и помолиться за врагов своих. Про вторую щеку она слышала, это попсово. «Обе щеки подставлять я готова разве что под поцелуи. Совершенно конкретного человека» Основную мысль Библии она бы обозначила как стремление к умеренности и постоянству. С соблюдениями основ было легко — не убивала, не крала. «Как там пелось? «Not a thief, not a cheat»? Что ж, не воровка. Не шалава? По собственным рассуждениям, безусловно, нет. По библейскому канону — разумеется, да. Без свадьбы, на колесах, втроем, едва знакомыми, по большой запретной любви. Лучшие годы жизни должны стать исповедью? Раскаяться и отречься? Да я была счастлива!» Она читала внимательно и искренне формировала свое мнению по вопросу. Конечно, она не стала бы этого делать без Рафаила, все это мероприятие было всецело для него. Но призрачная надежда на то, что они могут быть вместе заставляла ее вновь и вновь обращаться к книге. Условия казались вполне выполнимыми: «Окей. Если бы в 16 я встретила его и мне сказали, что я могу быть с ним, вряд ли я бы побежала к тому, к кому побежала. Я могу раскаяться в прошлом, зная, какое будущее меня ждет. Искренне пожалеть о том, что не встретила его раньше. Жениться официально — да ради Бога. Венчаться? Пожалуйста. Быть верной? Боже мой, я смотрю на него и не могу думать больше ни о ком.» Писклявый внутренний критик, вечно ставящий всё под сомнение незамедлительно выдал: «Столько усилий, чтобы потрахаться? Да когда так было? Ты богиня, к твоим ногам ляжет любой мужчина, тебе это так приспичило исключительно потому, что он не ложится. Он красивый, очень талантливый, заботливый. И всё. Таких много. И среди них обязательно найдется человек, который даст тебе всё то же самое, только без квеста «Прочитай эту книгу, покайся, расплачься, переоденься». Отдай ему это посредственное чтиво и успокойся. Давид всегда намешает тебе чего-нибудь ядреного, чтобы забыться.» Но сердце отчаянно отказывалось соглашаться с циником. «Может, это действительно нужно мне? Лично мне? Он ведет меня к подлинному Богу, чтобы я навсегда забыла тот ужас детства. Он ведет меня туда, куда не успела привести Ба. Я должна стать лучше, я должна оправдать доверие.» Так или иначе, их встречи приобрели оттенок отношений, после того, как Рафаил сделал девушке такой щедрый подарок, а встречи стали более регулярными и намеренными. Им не хотелось слишком сильно отсвечивать в «Астрее», но пропадать вместе одновременно — тоже, поэтому они часто встречались где-то загородом после личных дел. Так и сегодня, такси привезло Одри к берегу живописного озера. Его спокойные воды отражали небо, словно зеркало, нежно обнимая берега, устланные мягкой травой и пушистыми кустарниками. Здесь царила тишина, нарушаемая лишь шёпотом ветра, играющего с листвой деревьев, и редким всплеском воды, когда рыба выпрыгивала из её глубин. Солнце, словно художник, рисовало на водной поверхности узоры, играя светом и тенью. Она увидела Рафаила на скамейке, он умиротворенно наслаждался пейзажем, мечтательно задрав голову к вершинам холмов. Подойдя ближе, она заметила, что он прищурился от солнца. Тихо приблизившись еще, заметила, что у него есть веснушки. Она вглядывалась в его лицо сотни раз, представляла его, но впервые заметила веснушки. «Не нравились мне никогда, но его ничем не испортишь.» Одри очень хотелось сделать какую-то очаровательную глупость, типа закрыть ему глаза ладонями и спросить «угадай кто? Не угадал — Давид» или напугать… Но все же решила, что Рафаил не большой ценитель подобных приколов и просто тихонько села рядом. Мужчина заметно оживился, увидев ее. — Как ты добралась? — На такси, а ты? — Тоже на такси, — выпалил Рафаил несколько сумбурно. — Я читала в дороге. Я уже много прочитала, — не без гордости сказала Одри. — Неужели неинтересно? — тень обиды залегла у него на лице. — Да я уже поняла, что ты самый преданный член фандома… Простите, ради Бога. Всей семьей, видимо. Тебя реально назвали в честь архангела? — проглотив смешок, спросила Одри. — Ну, типа… — Потрясающе. Конечно, к твоему уровню вовлечения я не приду никогда. — В твоем голосе нет энтузиазма. Ответы на вопросы не нашлись? — лицо мужчины было встревоженным. — Если честно, их стало только больше. Наверное, это было неизбежно с моим бэкграундом. Она произнесла это с надеждой на то, что он сейчас участливо схватит ее руки, прижмет их к сердцу, попросит рассказать все свои секреты, они сблизятся и больше никогда не расстанутся. Но Рафаил был напряжен и будто не настроен на задушевные разговоры. Но всё это тяготило Одри слишком долго. Она никогда и ни с кем этого не обсуждала, всю жизнь старательно забывала, но ни разу не забыла. Рафаил был первым человеком в ее жизни, кому по необъяснимой причине хотелось вверять все свои тайны. Может, это было проявлением эгоизма, ведь ему также жить с грузом этих тайн? Но Одри рассудила так, что если он не захочет слушать, то прервет ее рассказ. «Тогда будет больно. Но ладно.» — Я выросла в секте. Первые свечи на торте я задула в 11 лет, когда меня забрала бабушка, до этого отмечать день рождения было нельзя, Бабушке в праздники меня не отдавали. Хотя детям пастора, наверное, было можно. Когда меня и остальных детей попытались вызволить из общины полиция и опека, все это переросло в массовый суицид и детоубийство. Меня душила собственная мать, не глядя мне в глаза, и я до сих пор надеюсь, что ей было невыносимо стыдно это делать, но я рада, потому что помнить не только кольцо ее рук, но и безумный взгляд было бы, наверное, нестерпимо больно. Я знаю, что в тот день погибло пятеро детей и двенадцать взрослых, а я выжила… К сожалению. Потому что попытки социализироваться приводили меня не к тем людям, желание получить любовь — не в те постели, патологическое желание разобраться в себе и других — в яму, где я шага не могу ступить без детального разбора мотивации — чужой и собственной. Я, наверное, никогда не смогу простить мать, и не смогу простить себя, за то, что я почему-то выжила, а пятеро других детей были убиты, — глаза Одри были красны и влажны, но она выбрала трястись от напряжения, а не плакать, — В связи с этим у меня вопрос: Где был твой Бог, когда от его имени крали, убивали, прелюбодействовали? Где был твой Бог, когда мы так нуждались в нем? — Мой Бог послал меня к тебе, когда ты нуждалась в нем. Осознание переполнило голову оглушительным звоном. Руки. Те холодные руки, которые спасли. Это были его руки. Одри не хотела верить в это, потому что никак не могла это объяснить. — Как это возможно? — собравшись, наконец, спросила девушка. — Я архангел, Одри. И вера моя потому непоколебима и прочна, потому что подкреплена знанием. Меня создал Он, тысячи лет назад, и я служу Ему, — на мгновение Одри показалось, что у Рафаила тоже была тайна, которая его тяготила, и теперь ему будто… легче? — Почему ты на Земле? — Так надо. У нас есть миссия, я не могу это обсуждать, для твоего же блага. — Микаэль, Кассиэль — тоже, да? — дрожащим голосом спросила девушка. — Да, — он очень тяжело выдохнул, будто коря себя за то, что рассказал, — Я не представляю, как это понять смертному человеку. Но молю тебя, никогда не жалей о том, что жива. Твоя Бабушка молилась за тебя денно и нощно, и была услышана. Так мы смогли спасти тебя. Уверен, ей крайне неприятно знать, как ты обращаешься с ее даром. Это окончательно добило Одри и она разрыдалась бушующим ливнем. Рафаил не мог смотреть на это и оставаться в стороне, всё же у него было сердце, и чем дольше он общался с этой странной особой, тем больше оно наполнялось чем-то… человеческим? Он прижал ее трясущиеся плечи к своей груди, ему хотелось баюкать ее как ребенка, но он только сильнее прижимал ее голову к себе, весь перед его рубашки был пропитан ее слезами. — Понимаю, это нелегко понять и принять, но попробуй вспомнить о чем-то хорошем, светлом, смешном… — Он нежно гладил ее по мягким волосам и шептал медленно и вкрадчиво. — Когда Бабушку хоронили, — глаза Рафаила округлились и брови взлетели на лоб от выбора темы, — она очень сильно хотела, чтобы играл Бах. Я сказала об этом ритуальному агенту, дала список произведений. Он, видимо, особо не разбирался и скачал, что попало. Короче, во время процессии заиграла токката и фуга ре-минор в дабстеп обработке. У меня была истерика, я так хохотала от нелепости ситуации, что человек получал деньги за организацию похорон, у него буквально одна работа — и вот такая херня, и все стыдили меня, потому что смеяться на похоронах — это кошмар, а вот брать деньги за херовую работу — это нормально, — Одри оторвала голову от его груди, чтобы иметь зрительный контакт с Рафаилом. — Ты невероятная, — восхищенно заключил мужчина, — у тебя, наверное, много вопросов ко мне? — Да уж, немало. Но сейчас я хочу просто посидеть здесь. Она умостилась затылком на его плече, потому что утыкаться туда лицом уже было попросту мокро. И так она могла глядеть на озеро: солнце катилось за горизонт, вода окрашивалась в мягкие розово-оранжевые тона, создавая впечатление, будто она горела изнутри нежным пламенем. Он обнял ее сильной рукой за талию, контролируя ее дыхание. В этот момент она чувствовала себя защищенной, словно весь мир за пределами их маленького оазиса перестал существовать. Слегка запрокинув голову, она посмотрела на его профиль, освещённый последними лучами солнца, и с горечью произнесла: — Теперь мне и правда хотелось бы никогда не умирать. Вообще никогда, раз ты не… — Тихо, — Рафаил опустил ее голову обратно и поцеловал в макушку, губы его наконец-то были тёплыми.