Что такое доверие?

      Что такое доверие и настоящая любовь? Авантюрин знал: это, когда ты отдал человеку свою жизнь, совершенно уверенный, что её никогда бы не проебали.       Себе он не доверял, зато Рацио — несомненно. Авантюрин к его ногам бросил не только свою жизнь, — которая не очень-то много и стоила, — а вручил всё: начиная от совершенно ужасного и слишком болезненного прошлого, заканчивая весьма шатким будущим.       Его настоящее же прямо сейчас было в любимых руках, забыв обо всех прочих составляющих собственной непростой личности.       Приглушённый свет ночника почти не отвлекал, а когда Веритас осторожным движением завязал ему глаза, атмосфера в комнате перестала волновать окончательно.       — Ты точно уверен?       Авантюрин кивнул. От низкого шёпота прямо в ухо побежали мурашки, а на затылке волосы будто встали дыбом. Все чувства обострились так сильно, что дыхание Веритаса показалось обжигающим.       — Скажи вслух, это важно.       — Ты слишком серьёзен, док. Может, мне ещё и расписаться? Кровью на сердце?       Отшучивался. Авантюрин всегда отшучивался, но Веритас точно знал — он нервничает.       — Мы не станем, если ты не хочешь.       Шёпот опять слишком горячий, слишком низкий, слишком…       — Хочу.       Веритас кивнул сам себе и чуть туже затянул узел на запястьях Авантюрина.       — Не больно? — Рацио никогда не спрашивал для протокола, в его голосе слишком много заботы и нежности, которая резко контрастировала с атмосферой в комнате.       — Если поцелуешь, станет хорошо.       — Тебе стоит набраться терпения.       — Хочу тебя, док, — Авантюрин никогда не просил, просто чтобы получить желаемое. Его цель — раздразнить, завести сильнее.       Будто не чувствовал, как в бедро упёрся стояк, словно не слышал тяжёлого дыхания.       Но Веритас слишком педантичный, чтобы сделать всё так быстро. Потакать авантюриновой жадности — лишить их обоих львиной доли удовольствия. Веритас покачал головой. Прелюдия — самая важная часть игры, а ему ли не знать, как Авантюрин азартен.       Проверив узел на запястьях, Веритас снова шепнул, почти по слогам повторяя:       — Тер-пе-ни-е.       Он прикусил мочку уха, и с губ Авантюрина сорвался первый стон. Нетерпеливый, естественно. Вся его натура была такой: он мог вспыхнуть от одного случайного прикосновения, чего уж говорить о ситуации, когда он полностью обнажён и лежал, привязанный к кровати.       Авантюрин никогда бы не подумал, что подписал себе приговор, согласившись завязать глаза и руки. От переполняющих его ощущений теперь некуда сбежать. Горячие ладони и губы Веритаса были повсюду, а всё, что он мог — изгибаться навстречу прикосновениям и пытаться стонать не так откровенно.       Поцелуи спускались всё ниже, оставляя за собой дорожку из меток. Веритас никогда не был образцом приличия: после совместно проведённых ночей Авантюрину каждый раз приходилось проявлять всю свою смекалку, чтобы скрыть свидетельства его собственничества. Почувствовав, как губы обхватили его сосок, он выгнулся в пояснице.       — Веритас!       — М?       — Чёрт, я так больше не могу…       — Мне остановиться?       Больше всего на свете он хотел бы его обнять, притянуть руками, обвить ногами за талию, почувствовать внутри себя. Но сдаваться так рано… Ещё чего! Авантюрин помотал головой.       — Вот и славно, — хмыкнул Веритас. — Ты даже не представляешь, какой сейчас красивый.       От этих слов вело так откровенно, что Авантюрин готов был заплакать.       — Ещё…       Просьба — нет, почти мольба — сорвалась с губ совершенно самостоятельно, Авантюрин ничего не смог противопоставить собственным желаниям, да и зачем? Сам же недавно твердил о доверии.       Веритас послушался: мазнул языком по одному соску, прикусил зубами другой. И здесь останется след, но думать об этом сейчас никто не стал. Лишившись зрения, Авантюрин чувствовал каждое движение, каждый поцелуй и каждую ласку в сто крат сильнее.       Веритас провёл ладонями по рёбрам, спустился на талию, и ещё ниже — к бёдрам, закинув их к себе на плечи.       — Долго ты собираешься меня мучить, док?       — М-м, а что… — Веритас прервался на секунду и лизнул внутреннюю часть ступни, заставив Авантюрина дёрнуться, — ты что-то имеешь против? Я остановлюсь, когда сам скажешь, картёжник.       Авантюрин не мог видеть его лица, но точно знал, что тот улыбается. Почувствовав, как Веритас обвёл языком большой палец, он тихо простонал его имя, выругавшись на родном сигонийском:       — La naiba, zorii mei. Îți voi aminti asta…       — Признаниями в любви ты ничего не добьёшься.       — Восемь докторских, а догадаться не смог, что я… — язык Рацио скользнул между пальцев, Авантюрин вскрикнул: — ох, Веритас, mai mult, te rog… — но не мог же он оставить отпущенную шпильку без пояснения, поэтому закончил: — Я обругал тебя, глупый.       В ответ Рацио только хмыкнул, оставив его ступни в покое. Как Авантюрин умоляет на сигонийском, он уже выучил. Впрочем, как и некоторые ругательства.       Теперь поцелуи от пяток поднимались наверх. На внутренней поверхности бёдер расцветали отметины, и Авантюрин мысленно прикидывал, что любимые узкие брюки завтра уже не покажутся такими удобными.       — Ты думаешь не о том, — тихо заметил Веритас, уткнувшись носом в его пах.       — Ревнуешь? — бросил Авантюрин в шутку.       Он не видел, как потемнели глаза Рацио в этот момент.       Ему плевать, чем занимался Авантюрин, когда они не вместе. Но был искренне уверен, что в постели всё его внимание должно доставаться только ему одному.       Веритас выбьет из него все посторонние мысли до единой.       Авантюрин плавился и горел, ещё чуть-чуть — и его впору было бы пеплом развеять по ветру. По возможности, в каком-нибудь красивом месте, но да выбирать обычно не приходится.       В голове осталось лишь одно желание: зарыться пальцами в тёмные кудри и почувствовать, как глубоко Веритас заглатывает его член. Но у Рацио были свои планы, и повлиять на них он не имел никакой возможности. Ладонь сжала головку, а язык широко прошёлся меж ягодиц. Авантюрин застонал и выгнулся в пояснице, верёвки, стягивающие его запястья, натянулись.       — У нас ничего не выйдет, если ты не расслабишься, — на секунду Веритас оторвался, но когда Авантюрин захотел возразить, так правильно провёл ладонью вдоль члена, что вместо слов вышел ещё один невнятный стон.       Облизнув губы, Веритас вернулся к делу. Он раздвинул ягодицы и мокро протолкнулся языком внутрь.       Авантюрин чувствовал эти ласки и сходил с ума. От умелых пальцев на своём члене он готов был вот-вот кончить, но каждый раз, когда был почти на грани, Рацио останавливался, пережимая основание.       Веритас отдавался процессу полностью, со всей присущей ему педантичностью вылизывал изнутри, трахал языком и притирался носом. А Авантюрин почти лишился рассудка. Не в силах связать и двух слов, он лишь стонал всё громче, бормотал то что-то о любви, то ругательства — исключительно на родном сигонийском — и молил о пощаде.       Повязка на глазах насквозь промокла от слёз, проступивших от слишком яркого удовольствия, руки безвольно повисли на верёвках. Сопротивляться он не мог, и больше не хотел. Да и вообще, с самого начала ведь доверился, и не зря.       Наконец Веритас почувствовал, что Авантюрин расслабился. Улыбнувшись своей маленькой победе, он отпустил его ноги и потянулся за презервативами и смазкой. Обильно вылив её себе на пальцы, убедился ещё раз: мышцы были податливы и готовы.       — Помнишь наш уговор? Если что-то будет не так, ты сразу скажешь? Авантюрин?       Он лишь покивал, но на этот раз Рацио дал ему скидку и принял такой ответ. Раскатав презерватив по члену и приставив головку к входу, Веритас положил ладонь на горло Авантюрина:       — Вдохни поглубже.       Он послушно набрал воздух в лёгкие, тут же почувствовав, как на шее сжимаются пальцы, перекрывая доступ кислорода. Веритас вошёл в него одним медленным движением, не сдерживая собственного стона.       От звука его голоса Авантюрина повело ещё больше. Перед глазами заплясали разноцветные огоньки, повязка стала бесполезной — вряд ли он увидел бы что-то через это сияние.       — Всё хорошо? — голос Веритаса слышался, будто сквозь толщу воды.       Кое-как Авантюрин нашёл в себе силы кивнуть. И следующим же толчком Веритас задел чувствительную точку внутри. Казалось, что у него просто выключились все прочие чувства, кроме безграничной любви, доверия и нежности к Рацио. Авантюрин тонул в них и точно знал, что ладонь, ещё сильнее сжавшаяся на горле — не нужна.       Он и так задохнулся бы.       Толчок. Ещё один. Кислород? Что это? Зачем? Ему нужен был только Веритас. Когда он рядом, так близко, внутри него — ничего другое не имело значения.       Авантюрин теперь не горел — разве может гореть чувство? Он был уверен, что обернулся одной большой любовью и не представляет собой ничего, кроме неё.       Веритас ускорился, толчки стали беспорядочными, а стоны громче, протяжнее. Они были единственными звуками, которые теперь Авантюрин желал слышать.       Голова кружилась, стало почти не выносимо, но тут Веритас шепнул в ухо:       — Дыши, Какавача…       Что такое доверие? Это кислород, прожигающий лёгкие насквозь, когда ладони, сжимающие до этого твоё горло, ласково растирают затёкшие запястья.       Это губы, целующие мокрые от слёз щёки.       Это объятия, в которые можно завернуться, как в плед, после ошеломительного оргазма.       Доверие — это Веритас.       Его тёплый, ласковый рассвет.