Без ничего

В начале было слово. Но не было: денег, гражданства, квартиры, родителей, отчима, мачехи, тетюхи, денег, квартиры, одежды, очков, телефона… Нихуя у меня не было короче Проснулся я на вокзале, как уже было описано выше, без одежды, гражданства, денег, родителей, телефона и всякого-всякого. И вот, просыпаюсь я, как только что сказал, на вокзале голый без денег и родителей… И думаю: Писательство. Это и было то самое начальное слово. И тут я понял, что суждено мне покорить горы, моря, океаны, речки, озера, сушу, море, воздух, океаны. Ничего не остается, придется писать… с нуля. Спрыгнул я со скамейки, вырвал дощечку и стал ногтем на ней царапать: «Саймон проснулся в своей кровати…». К концу предложения ноготочек у меня закончился, поэтому я бросил исписанную дощечку на шпалы и побрел дальше. Начало, однако, было положено, и останавливаться на этом я не планировал. На улице было холодно, до костей промерз – хотя нет, не было у меня костей, – и слегка загрустил. Грустно было потому, что я увидел постамент «Я люблю Воркуту». Я-то надеялся, что я хотя бы окажусь в Нью-Вашингтоне или, по крайней мере, в От-Рижке… Делать было нечего: я вбежал в привокзальный ларек и убил продавщицу.     Впрочем, стоило мне только настругать её ногтей и положить их себе в карман, как сразу выяснилось неладное: ногтей у меня не стало. Нет, карман-то был, ведь это, фактически, ничего посреди двух чего-то, куда, соответственно, чего-то положить можно. Двух чего-то у меня, конечно, не было, но когда нет ничего, соответственно, ничего и есть (однако!), но, когда в этот самый карман (sic) я положил что-то (наструганные ногти), они, опять-таки, пропали. -Вот это оказия! – проревел я, словно голодный вол, хотя у меня и не было представлений, как это: вол, к тому же и голодный. Голодный, но… ещё и вол!!! -Вот это оказия – закончил свой монолог его началом, после чего с лёгкими нотками радости в отчаянии засеменил обратно, дальше таблички «Воркуте», к рельсам и шпалам, поперёк которой всё ещё валялась дощечка с моим текстом. Дошёл, осмотрел всё вокруг и, хитро прищурившись и взяв смекалкой у природы своё – человечье – я таки нашёл дощечку. И хотел уже подбежать к ней, схватить и унести куда-нибудь, чтобы продолжить писать свою «Педагогическую поэму» Макаренко (ха-ха!), как по ней резко прошёлся локомотив, нахер раскрошив её в щепы. -Впрочем, Иисус тоже был невиноват, а его всё равно распяли – мрачно прошептал я…   Или же виноват? – снова сказал я вслух, - ну кто – кто? – станет в здравом уме присоединять неодушевленное к одушевленному: гвозди к человеку, гвозди к дереву… и, главное, почему в этом омерзительном противоприродном действе проводником должен выступать ни в чем не повинный бородач тридцати трех лет? Нет! Виноват он, как пить дать, виноват! Он и есть тот сосуд, впитывающий в себя всю грязь этого богомерзкого процесса. Чтобы потом взять да лопнуть нахуй! И заплескать всех присутствующих в своей грязной крови. И тут ко мне пришла идея… Нет, не идея: сотни идей! Я прыгнул «солдатиком» прямо в окно управляющего локомотивом, пробил его, пробил череп и глаза водителю, пробил педаль газа (кабина локомотива выглядела в точности как кабина среднестатистического камаза). Хотя водительских прав у меня не было, но две небывалые вещи у меня все-таки были: прыть и навыки вождения: я профильное обучение получил незадолго до этих событий. Вперед, бродяги, в путь длинною в вечность! – закричал я в динамик. Этот локомотив напишет не один, не два, а ТРИ абзаца!   Или не напишет. Локомотив-то теперь стал мой, а если мой, то и не стал. Или перестал, не знаю, как тут правильно, но, в общем-то, если я себя и мог убедить, что прыть и навыки вождения у меня есть (их существование как и всё прочее – действительно великий вопрос), то убедить себя в наличии моего локомотива было уже невозможно. Если ты взялся за руль – аппарат твой. Логично. Вот и не стало аппарата. Вагоны, кстати, тоже исчезли, а, значит, мне было не так уж и грустно. В конце концов, ощущая, что ты не одинок в своём бедствии, ты чувствуешь себя несколько лучше. Так и я испытывал абсолютную эйфорию, когда падал на рельсы, ведь перед глазами была чудесной живописности картина: сотни и сотни, тысячи, мириады бабок с котами в переносках (и вне их) стали падать со мной на рельсы и шпалы. Добрая половина разбила себе бошки о металл, камни, прочую радость. Кого-то насмерть удавили свалившиеся сверху туши. - Я другой такой страны не знаю где так вольно дышит человек – прокричал я и упал на шпалы. Земля моя, радость жизни, целую тебя и благодарю за всё, абсолютно всё, что растёт на тебе. Спасибо, родная моя! И тут земля, став моей, пропала.   Тут стоит уточнить: земля не в смысле почва, а в смысле ЗЕМЛЯ: планета такая. Взяла – и пропала нахуй. Летал я в звездах долго. Считать не умею, поэтому не скажу сколько именно. Звезды меня тогда вдохновляли каждый день, пока я к ним не прикоснулся (став моей собственностью они тоже исчезли). Стишок, однако, я сочинить успел, послушайте его: Звезды, а, звезды? Кто вам друг, а кто вам враг? Звнзды, а, звезды? То я круг, а то овраг, Звезды и тут-а, и здесь-а: Кто найдет, получит их. Взять и там-а, и тудам-а: Звезды есть а вроде нет? Звездный снегопад Летит далеко Оползень снежный светящийся Не очень получилось, но что поделать: я же писатель, а не поэт. А какая хуй разница, в любом случае же с нуля начинать придется. Заебало меня короче. Смысл мне че-то там писать, если я уже моря океанов покорил? Ну и все. Эй, вы тама! – обратился я к кому-то. Сам не знал кому.   -А-а-а-а—а-а-а-а—а-а-а—а-а-а—а-а-а—а-а-а-а—а-а—а-а-а-! – закричал я. -А-а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а – долго-долго кричал я -А-а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а – очень-очень долго кричал я. Прям совсем. -А- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а- а-а-а-а-а—а-а—а-а—а-а—а-а-а—а-а—а-а-ммммммм – я кричал до тех пор, пока не потерял голос. Интересно, но голос же у меня был. Так-то он есть и до сих пор, в принципе, чисто гипотетически был. А сейчас он у меня и есть и отсутствует одновременно. То что он был ранее – это ладно, как некоторая условность. Тем более никто не заявлял, что я действительно говорил с кем-то, а не просто слишком громко думал. Хотя, с другой стороны, и обратного никто не заявлял. Когда что-то делал, в любом случае издавал какие-нибудь звуки, значит, голос у меня точно был. A propos! Как система будет работать на данный момент? Ведь вещь у меня одновременно есть и одновременно нет. С другой стороны, я ссколько не летел в космическом вакууме, всё равно не задохнулся. Значит, у меня в принципе организм, моя природа отрицают такое концептуальное понятие как смерть. Смерть – это ведь отсутствие жизни, то есть обратная форма существования. Не значит ли это, что у меня в некоторых аспектах отсутствует отсутствие? Как это концептуально повлияет на всё? Навык размышления, впрочем, у меня остался, значит, летим дальше.   Темная ночь, темна как теленок: Теленок во сне… Мой съел урожай. Ночной Ноктюрнал, Темная тьма: Прячет теленка, прячет меня… Как прыгну, как стукну: Упаду: разобьюсь. Розы как розы, а я, как я… Блять, опять в голову стишки лезут! Неужели мой навык размышления, впрочем оставшийся, есть мой бич? Моя сука, бьющая плетью мне по лицу? Журавлик на травке, Зеленой как зелень. Коль спрыгнет с нее, Увидит весь мир. Дешевле Поэзию И ПРОЩЕ писать Кто купит в магазине Тот попался на крючок И тут у меня в глазах как зарябит! Камушек размером с астероид мне прямо в голову прилетел и разбил ее нахуй. Теперь Синяк на макушке Розовеет на ветру Больно будет мне Кровь придаст горю В глазах рябит   И всё, абсолютно нихера не вижу. Нет, конечно, я и до этого нихера не видел, но всё же я терял потенциал. Остаётся только… думать. Слава богу, думаю я жопой, а не головой, так что сложностей никаких не будут. Впрочем, как я пришёл к жизни такой? Светлые порывы души: отойти от всего мирского, написать нечто экзистенциально гениальное, независимое от мира абсолютно нисколько, ни на копейку, никак. И вот я, посланный судьбой гений, желающий осветить весь мир, появился и начал писать. Я взял дощечку… я взял дощечку. Нет, конечно, она потом пропала, когда на неё наехал локомотив, однако дощечка была моя и не превратилась моментально в пар со вкусом персика. Нет, нет, не может быть! Она всё же пропала! Меня послала сама Судьба в столь бренный, пропащий мир. Меня любит Бог! Все меня любят лишь за абсолютную безвинность. Даже не человек, а некое абсолютно невинное существо без первородного греха. Появился из молитв и полного воображения, взялся за дощечку и даже не ножом, не ручкой, а ногтём стал стругать по деревяшке. Сама девинность, Я – синоним бессеребреннику! Одним лишь ногтём… одним лишь ногтём. Нет, я – не пустой помысел наивного, верующего в правду сверхразума. И на мне, и во мне, за мной – везде есть первородный грех. Тот самый ноготь, мелочь, с коей пришлось родиться – вот моё главное имущество. Не разум, а один жалкий ноготь. Как эксперимент я изначально был неуспешным, да и в дальнейшем, будем честны, тоже. Незамеченное ранее тщеславие – лишь показатель. Ноготь – вот разменная валюта души моей. Единая и главная. С самого начала вместо чистой экзистенции, пика разума я представлял собой постылое бытие. Не больше.