Про ангелов и трусы

Жизнь неслась вперёд — только не галопом, а как пизда по кочкам. Паша уже не знал, куда себя деть, ебанутого такого. Приходилось сбегать из дома в гараж и работать допоздна, потому что дома… А дома был пиздец по имени Лерка. Паша уже не мог не смотреть на него. Тот всю ебаную неделю исполнял что-то в своём стиле, тихонько хихикая, а Паше было не смешно. Во вторник Паша вернулся домой и застал его в ванной с открытой дверью. Лерка в одних трусах и футболке самозабвенно возюкал розовой бритвой по стройной ножке в белой пене, которую поставил на бортик ванны. Чё он там брил — загадка, потому что волос у него не было, так, тонкий, еле заметный светлый пушок. Паша успел изучить его кожу во всех ебаных деталях, как под микроскопом. — Ой, Паш, не смущай меня, не видишь, я тут занят! — с самым своим невинным видом сказал Лерка, обернувшись. Идиотина. Паша же видел, что он издевается, в небесно-голубых глазах сияла ничем не омраченная ебанца размером с их хрущевку. — Вижу, — Паша шарил глазами по его ногам и заднице, уже даже не стараясь скрываться. Ну невозможно же! Стоит, пиздюк такой, улыбается ехидно, ноги в пене, жопа снова в тех блядских красных плавках, в которых он однажды выбежал из комнаты и уебал Пашу мухобойкой с перепугу. Думал, грабители. Идиотина! Кто ж на грабителей в таких трусах бежит? Где он, блять, нашел такие вообще! Ещё и надпись «соси» спереди. Паша представил, как стягивает с него эти труселя и выполняет пожелание дизайнера, и чуть не застонал от своего пидорства. Он резко развернулся и почти сбежал в свою комнату, лишь бы не видеть это преступление против своей пацанской нормальности. Настроение скатилось в глубокую жопу. Он упал на кровать, уткнулся лицом в подушку и от души проорался в неё матом. Ну это ж ненормально, что у него встает на Леркину жопу в красных трусах «соси» и ноги в пене? Мож, ему к доктору сгонять? К какому-нибудь мозгоправу, или кто там эту хуйню лечит? Ага, ещё не хватало какому-то левому мужику признаться, что на пацана другого стоит. Который ебнутый на всю голову, рассекает по дому в розовых шортах и тапочках-кроликах. «Ну, тут ничем уже не помочь. Только усыпить пидора», — скажет мозгоправ медсестре, и та воткнет ему в шею шприц с растворителем. Паша помучался немного, но всё же вылез из спальни, потому что жрать хотелось адски, а с кухни тянуло чем-то вкусным. Лерка, слава богу, сидел в своей комнате. Писал какой-нибудь реферат, наверное. «Пронесло», — подумал Паша, со скоростью света поедая запеканку прямо с противня. В тот вечер его действительно пронесло мимо этого айсберга. Но вот на следующий… До конца недели Паша избегал Лерку, как чумы и песен Егора Крида. Ныкался в гараже, потом в комнате закрывался, говорил, что много дел, что учеба навалилась. Но даже так Лерка умудрялся его провоцировать. То раскрыл дверь в свою комнату и лежал на диване с ноутбуком, снова в одних трусах и с огурцами на лице. Маску, типа, делает. И ноги свои так вытягивал томно, что Паша чуть не задымился на месте. То в чат прислал фотку из примерочной, где он стоит перед зеркалом в розовой облегающей кофточке на замке и спортивных лосинах, типа форму новую выбирает. Блять, эти лосины! Какой пидорас их придумывает, со всеми этими полосочками, которые только подчеркивают задницу и бедра? У Паши такие тоже были, лыжные, но они нихуя не так на нем смотрелись! То Лерка запёрся в ванную, когда Паша там мылся, и начал феном на пальцы дуть, типа лак сушит, хотя никакого лака у него и в помине не было. Пашка с мамой восемнадцать лет жил: он знал, как выглядит лак, а как масло для кутикул. А вот Лерка, идиотина, не знал. Нахуярил масло на ногти и сушил их феном. Просто феерический ебанько. И всё бы ничего, но когда Лерка вплыл в ванную в своем халатике белом махровом, из которого торчали ножки в тапочках, у Паши мгновенно хуй поднялся до пупка. И разделяла их с Леркой только тонкая душевая полупрозрачная шторка. Будь этот придурошный хоть чуточку внимательнее, он бы всё понял, заметил бы. Но Лерка внимательностью не отличался. Паша уже сколько раз стояком сверкал, а тот НИХУЯШЕНЬКИ не видел, вообще! И это было не нарочно, он реально просто не замечал, весь такой возвышенный, в своих лихорадочных мыслях и ебанутых идеях… Паше иногда хотелось подзатыльник ему отвесить, чтобы был, сука, сосредоточеннее на реальности! Потому что ладно он, Паша, ничего не сделает. А другие?! Ну неужели так сложно, блять, хоть немного осторожнее быть?! — Спинку тебе потереть? — с улыбкой спросил Лерка, когда Паша выглянул из-за шторки. Спинку потереть! Ага, блять! Эта идиотинка красивая совсем-совсем нихуя не понимает! А Паша всё, у него уже от одного его присутствия в голове такие пошлые картинки, что хоть лоботомию делай. Стояком можно сваи заколачивать! «Пересплю с той девчонкой с бухгалтерского, Иркой, — решил Паша. — Пацаны каждую субботу в гараже бухают, позову её туда и всё. Потому что это от недотраха, это не по-настоящему». Он написал Ире, и она с радостью согласилась пойти с ним в гараж. Паша еле дотерпел до субботы. Заехал за ней и повез в эпицентр техникумовской ночной жизни. Там уже дым стоял коромыслом: собралось человек тридцать пацанов и девчонок. — Какие люди! — обрадовался Серый, когда Паша зашел в прокуренное помещение. — Братец выпустил тебя из подвала? — Он мне ничего и не запрещал, — пожал плечами Паша и вытолкнул перед собой девушку. — Вот, знакомьтесь. Это Иришка. — Привет, — скромно поздоровалась она. — Паха, ну нихуя ты тёлку отхватил! — присвистнул Серый, смутив Иру ещё больше. Паша приобнял её за плечи и сурово посмотрел на приятеля. Вообще-то… Ира была не как остальные девки из компании. Ира была отличницей, умной и воспитанной, с хорошими манерами и красивой речью. И ещё блондинкой. И мелкой. И глаза у неё были голубые. Да, вот так! А хули? Совпадение, вот бывает же! — Давай повежливее, — нахмурился он, и Серый заулыбался, подняв ладони. — Понял, принял! — захохотал он. — Высокие отношения, вся хуйня. Пиво будете? — Своё принес, — Паша позвенел бутылками в пакете. Себе он купил разливного, а Ире какую-то сладкую хуйню в бутылке. Сидр, ёпт, какой-то. Звучит как пидор, нарочно будто. И пьянка началась. Паша давно уже не пил, да и не хотелось вообще-то, но… Смотрел на Иру и понимал, что надо. Потому что не вставляло. Потому что не хотелось даже прикасаться. Потому что… Наверное, просто не его типаж. Он любил девок с большой грудью и жопой, а Ира была худенькой плоской нулёвочкой. Изящная, красивая, но какая-то…блеклая. Вот Лерка… Лерка со своими тощими ручками и стройными ножками — это совсем другое дело. — А какое у тебя хобби? — спросила она Пашу. — Автозвук, — Паша улыбнулся ей и придвинулся ближе. — Ну, тебе, наверное, покажется говнищем, но это знаешь, когда… — Да, я знаю, — серьёзно кивнула она. — Это хорошее увлечение. Музыка — это всегда хорошо, я вот меломан, вообще всё подряд слушаю, не понимаю категоричности в этом плане… Если тебе что-то конкретное нравится, это не значит, что ты единственный прав и можешь унижать вкус другого человека. Это вообще ненормально. Паша расстроился. Он будто ждал чего-то вроде «фу, ты что, любишь, когда что-то мощное долбит сзади?» или «ты на своём ведре пердящем поезжай на кладбище, там всем похуй на твой музыкальный вкус!» Паша слушал её гладкую речь и ощущал скуку. Да, девушка была хорошей, умной, не стремалась, когда он матерился, была явно в нем заинтересована. А Паша — нет. Ну не зашла! Ну бывает так! Да и в целом он быстро понял, что она не за сексом сюда пришла, а за отношениями. Такие девочки по койкам не прыгают. Просто она не знала, что обычно происходит на подобных тусах в гаражном кооперативе. Половина уже ебется за гаражами прямо на улице. И Паша, естественно, сразу честно ей об этом сообщил. Он же не еблан какой. — Слушай, Ирк, — серьёзно посмотрел на неё Паша, оборвав монолог о каком-то случае из жизни. — Мы, кажись, неправильно друг друга поняли. Я просто… Я секса хотел без обязательств, а ты, похоже, не поняла этого, да? Мне отношения не нужны, если чё. Ира растерянно захлопала глазами. — Я… — она покраснела до корней светлых волос. — Вообще-то поняла. Просто ты мне понравился, а я ещё… Девственница. И все надо мной смеются из-за этого. А ты такой хороший, за девочек всегда заступаешься, и красивый, самый красивый в техникуме, и я подумала, что… Ты понял. — Ты чё, дуреха, — Паша прихуел. — Нельзя ж так. Первый раз должен быть с тем, кто нравится, кого любишь, а не в вонючем гараже с пацаном, которому ты не нужна! Бля, ну чё за хуйня у вас в головах, девки! Первый раз Паши случился в тринадцать, с девочкой на два года старше. Паша уже тогда вытянулся, как шпала, ну а отец успел научить его, как за девками ухаживать. Он влюбился в соседскую пятнадцатилетнюю Дашку, быстро её уломал, и всё произошло на сеновале в стайке у неё во дворе. Паша был в восторге, а Дашка… Дашка расплакалась. Сказала, что ей не понравилось, и что она вообще согласилась потому, что одноклассницы её травят, потому что большинство в пятнадцать уже вовсю трахаются, а она слишком страшная, поэтому её никто не хочет. И уже тогда Паша понял, какая это всё хуйня — тема про девственность и травлю. Дашку было жалко, поэтому он разобрался с дурами, которые её травили, а потом у них как-то… срослось. Ему было обидно, что ей не понравилось: как это так, он что, получается, не мужик? Поэтому он старался сделать так, чтобы и ей было так же хорошо, как ему. Они год встречались, пока она не переехала в город. С ней он понял, что девочки — существа ранимые, трепетные, что с ними нельзя просто на отъебись, что надо думать, какую хуйню ты говоришь и слушать, что говорит она. Некоторым просто потрахаться — это за здрасьте, а некоторым наоборот. Главное — договориться на берегу, чтобы никто никого не обидел. — Но мне никто в этом плане не нравится, — шмыгнула носом Ира. — Я вообще… Не думаю о таком. У меня нет никакого желания сексом заниматься, и не было никогда. А эти… Всякие гадости в группе пишут про меня, что я такая страшная, что никто не позарится никогда, вечно издеваются. — Ну и пусть пиздят, — Паша погладил её по светлым волосам. — Если кто-то тявкает у тебя за спиной, значит, у них перед рожами твоя жопа. Ты красивая. Нахуй их, не делай то, чего не хочешь сама. Они один хуй найдут, до чего доебаться. И словно наяву услышал Леркин ехидный голос: «Глубоко, Павел! Вам бы свою философскую школу открыть!» Ира вдруг разрыдалась, и Паша обнял её, прижав светловолосую голову к своей груди. — Ну ты чё, — удивительное дело, но он так привык успокаивать рыдающего Лерку, что даже неловкости не ощущал. — Всё ж хорошо. Хочешь, можешь сказать, что у нас всё было, а я подтвержу? — Угу, — прорыдала она. — Спасибо, Паш. Ты правда… Такой хороший. «Знала бы ты, — про себя вздохнул Паша. — Какой я «хороший» на самом деле». Его мысли о Лерке просто уничтожали всё хорошее, что в нем было. Потому что хотелось, дико хотелось наброситься на него и… Но он даже признаться самому себе не мог. Эти картинки, мелькающие в голове… Из нормального правильного пацана с принципами и убеждениями Паша превратился в какое-то пиздец страшное, гнилое чудовище, которое скрывается ото всех и потихоньку пускает слюни на красавицу. И признаться некому, никто не поймет. Он отправил Иру домой на такси, а сам вернулся к пацанам и начал пить с двойным усердием. Лишь бы забыться, лишь бы не думать о нём каждую ебаную минуту. Он погрузился в эту пьянку, ржал вместе со всеми, спорил про усилки и тачки, курнул травы, расслабился и почти успокоился, но потом вдруг увидел, как бухой Завьял обнимает какого-то пацана с рыжими волосами и пирсингом в носу, и его как заклинило. Вот как так? Как он запросто сидит и при всех мацает своего пидорка? Как он вообще до этого дошел? Почему? — Эй, Завьял, — он подошел к продавленному дивану, на котором сидели голубки. — Пошли на улицу, разговор есть. Тот сначала набычился, но потом посмотрел на Пашу и спокойно поднялся. Погода уже совсем испортилась, стояла противная серая осенняя хмарь, холодина, дождь то и дело моросил. В гаражном кооперативе же бурлила жизнь, во многих гаражах бухали и жарили шашлыки, так что им пришлось прогуляться до конца ряда и отойти в тень деревьев. — Слуш, Завьял, — Паша стремался смотреть ему в глаза, поэтому смотрел на его кожанку понтовую. Пидор, как есть пидор — кто в гараж в кожанке приходит? Паша свою дома оставил, чтобы не замарать, а то Лерка пиздеть начнет. — А ты вот… Ну… — Как я понял, что гей? — насмешливо спросил тот, и Паша вскинул голову от удивления. — Что? — рассмеялся Завьял. — Ты весь вечер смотрел на нас с Костей, и взгляд этот был не из серии «чё за гомосня». Дай-ка угадаю… Лерка? Паша даже отшатнулся от него, поскользнулся на мокрой траве и чуть не уебался в кусты. — Откуда ты? — промычал он, кое-как поймав равновесие. — Паха, ну я же не идиот, как Серый, — хохотнул Завьял и хлопнул его по плечу. — Так о братьях не заботятся и не рассказывают о них с таким восторгом. И не контролируют их двадцать четыре на семь, и деньги не переводят, и не ревнуют. — Я… — снова промычал он, не зная даже, что возразить. Он и сам понимал, что отношения с Леркой далеки от братских, так же, как понимал, что сам всё это начал. Это он растаял, когда увидел, как Лерка грустит первого сентября и не хочет ехать на маршрутке. Это он начал покупать ему всякую херню вроде шампунек или еды, хотя не должен был. Это он начал написывать Лерке каждый час. Это всё он. Пивас развязал ему язык, и его прорвало. — Бля, Завьял, ну это пиздец! Я уже не знаю, чё мне делать! Не могу просто! Я ж не пидор, реально! Ну вот на тебя никогда бы не посмотрел, без обид! А этот клоп пиздопротивный… Не могу я без него, ну прям совсем уже ебанулся! Завьял запрокинул голову и захохотал. — Пах, ну так чё плохого-то? — отсмеявшись, спросил он. И лицо у него было, сука, такое доброе, понимающее, что хотелось въебать кулаком. — Ну захотел ты пацана. Что изменилось? Ты другим стал? Захотел побрить жопу и на гей-парад побежать? Каблуки нацепить? Хотя я не осуждаю, многим нравится каблуки носить, опять же — каждый дрочит, как хочет. Я просто не понимаю трагедии. Ты можешь быть би, или пансексуал, омнисексуал, а может гей. В мире так много людей, у каждого свои предпочтения, и запирать себя в рамки чего-то одного, если испытываешь массу других чувств, выходящих за них — это долбоебизм и темнота. Паша насупился и засунул руки в карманы толстовки. — Вот не зря ты на юридическом учишься, сука, — сплюнул он на землю. — Терминов насыпал, а по факту нихуя не понятно. Какие-то сексуалы, паны, омни-хуёмни. Чего, блять? — Блять, — снова хохотнул Завьял. — Слушай, Пах. Вся эта хуерага про пидоров — это просто заблуждения, понимаешь? Не позволяй никому диктовать, что ты должен испытывать. Если тебе нравится Лерка — значит нравится, всё, это факт. И всех тех долбоебов, которые ненавидят пидоров, в ваших отношениях не будет, и в твоей жизни не будет. Они где-то там, в своих скучных убогих жизнях, обсуждают, кто и кому должен в трусы лезть, хотя это не их ебаное дело, а твоя жизнь — она здесь и сейчас. Будешь слушать тупую толпу и следовать их тупым средневековым принципам — помрешь несчастным. Вот и всё, нахуй. — Так это типа… Так ты себя чувствуешь? — замер Паша. — Ну, я всё думал, а чё ты чувствуешь, когда вот так, прям всем открыто заявляешь, что… гей. — Ага, — улыбнулся Завьял. — Мне поебать, Пашка. Если кто-то что-то против имеет — идёт нахуй. Мне не нужно ничье одобрение. Я такой, какой есть, и не собираюсь притворяться гетеро из-за мнения кучки долбоебов, которым есть дело до того, кого я хочу ебать. И тебе советую. Конечно, трудно придётся, но ты пацан здоровый, от любых гомофобов отобьешься. Не видел твоего Лерку, но что-то мне подсказывает, что он в любом случае достоин того, чтобы ты не стеснялся влечения к нему. Паша, хоть и изрядно пьяный, понимал, о чем он говорит. Разве не он сам час назад советовал Ирке не обращать внимания на тех, кто её травит? Они считали, что она должна в своем возрасте не быть девственницей. Хотя они нихуя не имели права указывать ей, что и как делать и чувствовать. И тут, получается, тоже так. Раз он испытывает к Лерке вот такое, то, получается, он не должен этого стрематься. Он не может этого изменить и не должен слушать других, которые нихуя не понимают и не знают. — Бля. Завьял, — Паша пошатнулся и почти упал на него, стиснув в крепких объятиях. — Вот не зря ты юрист. Спасибо. Я домой поехал. К Лерке хочу, не могу. — Ты только глупостей не наделай, — предупредил тот, хлопнув по спине. — Если твой Лерка не такой, то… Сам понимаешь. Ориентацию не изменить. Поэтому не действуй сгоряча, ладно? К тому же, даже если он не против парней в постели, это не означает, что ему понравился ты, понял? Это как и у парней с девушками. Если ты девушке не нравишься, она с тобой спать не будет. И тут тоже так. Выясни всё сначала. Паша чуть телефон не выронил, когда до него дошло. Лерка… Будь он таким, он бы обязательно это сказал. Натура у него такая. Он бы прям с порога заявил о своей ориентации, тут даже сомнений никаких нет. Лерка толерантный, и Пашу гейскими шутками достаёт исключительно из-за своего пиздопротивного характера. Но сам… «А вдруг он узнает, как ты на него пялишь, и выгонит тебя нахуй?» — спросил тонкий голосок сомнения. Или хуже. Станет бояться. Начнет избегать. Будет отделываться какими-то дежурными фразочками. Двери запирать в свою комнату начнет. Когда такси подъехало, Паша уже так себя накрутил, что в пьяной накуренной голове появилась четкая мысль выяснить всё прямо сейчас. Скажет, как есть! Не будет он чудовищем, которое тайком облизывает его взглядом! Не будет мерзким пидорасом, как тот препод по логике! Вот возьмет и скажет, а там будь как будет! Домой он завалился с четким планом и решимостью берсерка, но уже на входе насторожился. Дверь в квартиру оказалась не закрыта на замок. Лерка всегда панически боялся, что кто-то зайдет в хату, долго Пашу ругал, когда он закрыться забывал по привычке. В деревне-то никогда никто не закрывается, только на ночь. А тут — нате. Паша с опаской шагнул в квартиру. Дверь в Леркину комнату была приоткрыта, оттуда виднелся голубоватый свет монитора ноутбука. — Лерк, ты спишь? — Паша заглянул в комнату и натурально растерял все мысли. Лерка лежал на боку, свернувшись в калачик, еле прикрытый краем одеяла. На ноуте шел какой-то фильм, и в свете экрана Паша отчетливо видел его выпяченную задницу… с тонкой полоской черных стрингов между булок. — Ой, Паш, я уснул, — Лерка заворочался, скинул одеяло и сел, спустив одну ногу на пол. — Есть будешь? Я там пирог испек. Паша так охуел, что не сразу смог что-то ответить. На Лерке были бабские трусы. Прям откровенно бабские, с какой-то сеточкой на вырезах бедер и на лобке. Темная блестящая ткань из-за этой сеточки выглядела как острая галочка, туго обтягивающая пах. В голове Паши сразу пронеслись несколько фактов: дверь в дом открыта, кровать Лерки была разобрана, хотя в субботу он так рано не ложился. И сериал на ноуте… Лерка ненавидел засыпать под сериалы, бубнеж ему мешал. И трусы. Бабские, сука, трусы! С этой полосочкой на жопе! — Это чё, — прохрипел Паша, чувствуя, как стремительно покидает его самоконтроль. — Что? — Валера, как всегда, состроил глазки, будто не понимал, что происходит. — На тебе женские трусы? — не нашел другого вопроса Паша. Потому что… Потому что ему всё стало ясно. Дверь. Диван. Сериал. И трусы. Он переживал, что Лерка не поймет. А Лерка, блять, ебался уже с кем-то! Может, даже с этим Артуром, не зря же этот уебан так вился вокруг него. Артур! Точно он, сука! Больше и некому! Дальше Паша не очень запомнил. Он бросился вперед и прижал Лерку к дивану, пульс долбил по вискам, изнутри распирало что-то огромное, колючее и очень болезненное. Лерку. Трогал. Кто-то другой. Он не ожидал, что будет настолько больно. Так больно, что хотелось рычать, крушить всё вокруг, сделать что-то ужасное. Он сам не понял, в какой момент пальцы заскользили по бедрам и добрались до кромки злоебучей сеточки. Так красиво. И эту красоту трогал кто-то другой, не он. Лерка побрился. Абсолютно гладкий лобок, отчетливо просвечивающий через сеточку, окончательно расхуярил хрупкое равновесие в Пашиной голове. Он подцепил сеточку у края бедра и провел по гладкой коже большим пальцем, дурея от этого ощущения. Лерка… Везде, сука, красивый, такой сладкий, ну как тут, нахуй, нормальным остаться? Паша больше не мог себе врать. Никакой это не недотрах, и не помутнение, и не болезнь. Он просто пиздец как хочет Лерку, так сильно хочет, как никого и никогда. И то, что Лерка уже спит с кем-то другим… С этим Артуром! Это невыносимо, таких эмоций Паша просто не может вместить в себя! — Пашенька, Паша, я тебе клянусь! Я просто специально их купил, чтобы тебя позлить! Я не такой, не такой! — заверещал Лерка, извиваясь, как скользкая рыбеха в руках. — И побрился тоже, чтобы меня позлить? Не пизди! — Паша снова нырнул в трусики и провел пальцем по гладкому лобку. Это было так… Как он и представлял. Его кожа была удивительно нежной, тонкой, такой… трепетной! Паша и слова другого подобрать не мог, он же нихуя не литератор. Лерка был под ним, с раскинутыми ногами, и он ничего бы не смог сделать. От него знакомо пахло кокосовым шампунем и чем-то сладко-карамельным, так вкусно, что слюна во рту скопилась и пришлось её сглотнуть. Самоконтроль висел на тоненьком волоске. — Клянусь! Я побрился, чтобы красиво было, там же сеточка! — жалобно ответил Лерка, замерев под его руками. Паша не выдержал. — Да ты чё? Чтобы красиво? Для кого? Кто тут был? — он с чистым наслаждением медленно провел руками по его бедрам, скользнул большими пальцами на внутреннюю часть, где кожа была особенно чувствительной и нежной, шумно выдохнул и навис над ним, прижав его тонкие руки к дивану. Даже если у Лерки кто-то есть, Паша отобьет его у любого. Потому что он только его, и должен принадлежать только ему. Это неоспоримо, это ебаная аксиома! — Да никого тут не было! Ты пьян, Паша! Ты не понимаешь, что делаешь! — проскулил Лерка. Паша склонился ниже, втягивая его запах, облизал взглядом тонкую шею с ебучими родинками, ключицы, маленькие розовые соски… «А если не взглядом?» — коварно прошептал внутренний голос. И Паша склонился ниже. В висках дико долбил пульс, сердце хуярило так, что он почти не слышал Леркиных возмущений. Он был голоден, и его ужином был Лерка — беспомощный, сладкий, красивый Лерка, который всю неделю только и делал, что нарывался на… «Он должен быть моим, — подумалось ему. — Никаких, нахуй, Артуров, никого другого не будет, только я». — Паша-а-а, — почти прорыдал Лерка. — Пусти-и-и… Он так жалобно это сказал, что его мягкий голос полоснул по барабанным перепонкам не хуже басов в приоре. И Пашу ебнуло осознанием. Да какого хуя он творит?! Сам же всегда таких пиздил, а теперь что?! Он с ужасом понял, что чуть было не впился зубами в нежную кожу шеи. Его как ветром сдуло на другой конец комнаты. Паша смотрел на раскинувшегося на диване Лерку в одних женских трусиках и умирал, мучительно умирал от жажды вернуться к нему, накрыть его собой, устроиться между его раскинутых ног, сорвать эти трусики, поцеловать его, облизать всего. Жажда обладания, собственничество, дикая ревность — всё это хуярило в голову короткими очередями друг за другом, и негде было скрыться от этого обстрела, некуда бежать. Потому что это Лерка. Потому что он такой один, самый, блять, желанный во всём этом ебаном мире. Лерка загнанно дышал, свернувшись в клубок, его худые плечи ходуном ходили, и Паша снова проклял сам себя, буквально возненавидел за то, что сделал это с ним. Он же обещал его защищать! А сам… Сам стал как те уебаны, которые лезли к нему со своими похотливыми мыслишками. Но подойти и утешить, успокоить, не было никаких сил, контроль всё ещё болтался на тоненькой полоске Леркиных стрингов. — Прости, — прохрипел он и вылетел из комнаты, громко хлопнув дверью. Бежать, бежать подальше от него! Пока не случилось что-то ужасное! Прав был Завьял, если даже Лерка любит спать с мужиками, это не значит, что он захочет спать с Пашей. Он вырывался, просил отпустить, сопротивлялся. А вдруг у них с этим Артуром всё серьёзно? Просто Лерка боится ему рассказать, потому что знает, как Паша к пидорам относится, а особенно к Артуру. Паша ворвался в свою комнату и заметался из угла в угол, не зная, куда себя деть. Ему было так хуево, что хотелось выть в голосину, как деревенским собакам. Ну чё вот Лерке этот Артур дался? Потому что филолог тоже? Умный? Образованный? Да он же уебок натуральный, пафосный, как столичная силиконовая пизда! «А ты не уебок? — спросил тонкий голосок, похожий на Леркин. — Набросился на него, напугал, а ведь обещал защищать. Кто ты вообще? Пидорас и уебан, вот кто!» Неприкосновенность тела и осознанное согласие были для Паши очень важны. В деревне был случай… кошмарный просто случай, который до сих пор стоял у него перед глазами. Когда им было по пятнадцать, его одноклассницу подпоили парни из 10 «В» и изнасиловали. Она всё рассказала матери, та пошла в ментовку. Естественно, по деревне новость распространилась быстрее пожара. Но эти ублюдки показали запись, как она, пьяная до бесчувствия, лежит на диване и не сопротивляется, пока они её ебут. Девочку звали Света. После этого началась настоящая травля, на Свету давили, обзывали её шлюхой и блядью, которая пытается испортить жизнь молодым хорошим мальчикам. И Света не выдержала — пошла в сарай и повесилась. Паша был на похоронах, до сих пор вспоминалось её бледное тонкое лицо в окружении свежих астр и георгинов на белой подушке гроба. После этой истории Паша повзрослел и понял, что согласие на секс должно быть осознанным, что если пьяная девчонка лезет к тебе в трусы — это не повод ей отвечать, даже если она очень просит. Потому что она сама не понимает, что делает. Да и трезвые тоже не всегда понимают, что от них хотят, нужно разговаривать и всё выяснять, чтобы точно никаких, блять, суицидов и георгинов в гробу. Это был его незыблемый принцип, а он чуть его не нарушил, чуть не пустил по пизде все свои убеждения, потому что Лерка… Лерка свёл его с ума. Сколько он ещё продержится рядом с ним? «Признайся, и будь что будет». «Но вдруг я признаюсь, а он скажет, что у них с Артуриком любовь? Вдруг закроется от меня, не будет больше разговаривать, выгонит из дома?» Паша представил жизнь без Лерки и содрогнулся. Он не хотел так, как раньше. Он просто не мог его оставить, это невозможно. Как же он будет без этого «Пашенька, скотина ты лобнянская» и «я творческая единица в этом жестоком огромном мире…»? Как он будет без его исполнений, без его смеха, без едких шуточек и заботы? Паша не мог уснуть нормально, если вечером они с Леркой не посидели на кухне и не поговорили о чем-нибудь. Паша готов был променять всё что угодно на их субботние вечера просмотра фильмов. Паша с трепетом каждое утро ждал, когда он выползет из своей комнаты, весь помятый и сонный, и буркнет: «Доброе утро, Пашенька, заебал пыхтеть на своем турнике». Паша так испугался этих мыслей, что запнулся об ящик с инструментами и чуть не переебался носом о спинку кровати. Нет! Он не может вот так потерять его. Он помнил, как впервые увидел Валеру. Им было по десять лет, и Паша тогда только-только потерял отца. Он не хотел никуда ехать, за маму боялся, потому что она сильно запила, но… Что он мог сделать в десять лет? Естественно, мама потащилась на свадьбу дяди Андрея, и Паша с ней поехал, боялся её хоть на минуту из поля зрения выпускать, сказал, что не останется с бабушкой, только с мамой, и всё тут. И в обычной деревенской кафешке, где гуляли свадьбу, он встретил Валеру. Маленький Валера показался ему настоящим ангелом. Белокурый, с ясными голубыми глазками и широкой улыбкой, этот мальчик поразил детское сердечко Паши с первого взгляда. — Ты грустный, — сказал Валера, вцепившись в его руку. — Почему ты такой грустный? Хочешь, я тебе газировку куплю? Папа пьяный, я у него полтинник сворую. И он действительно своровал у отца полтинник. А потом они с Пашей бежали на соседнюю заправку, хохоча во всё горло, покупали газировку с покемонами, и Валера отдал ему свои фишки. Паша тогда словно встрепенулся. После смерти папы он не мог радоваться чему-то, но Валера сумел его развеселить, вызвать у него хоть какие-то эмоции, отличные от горя. Он, по детской своей наивности, решил, что Валера — настоящий ангел. Что все ангелы вот такие: светлые, яркие, с голубыми лучистыми глазами и заливистым смехом, добрые и немного странные. Он тогда с трудом смог уехать обратно домой, впервые зацепившись за кого-то, помимо мамы. И долго ещё вспоминал белокурого ангела. Переживал, что не может забрать его с собой, но стеснялся ему позвонить или написать. Со временем всё это забылось, конечно. Вспомнилось лишь когда он шагнул на порог хрущевки и снова увидел своего ангела. Валера изменился. От его беззаботности ничего не осталось, теперь это был раненый ангел из психдиспансера. Но всё равно ангел. Да, жизнь его не пощадила. Да, он стал истеричным, каким-то всегда напряженным, будто вот-вот сорвется в пропасть, едким, жестоким, но всё равно Паша чувствовал, что за всей этой броней скрывается прежний маленький мальчик, очень добрый, которому тоже нужны забота и внимание. Может, даже больше, чем другим. Такой весь искристый, светлый, невыносимо красивый, но несчастный до бесконечности, разочарованный во всех и во всём. Паша будто сразу почувствовал, что это «его», что Лерка всегда был ему родным и близким. Как же теперь с ним расстаться? Паша не был готов потерять его, просто не мог. Нужно как-то проверить, выяснить всё. Если он с Артуром… Ну, Артур не стенка — подвинется. Особенно если ему ебало цыганское начистить. И желательно хуй оторвать, которым он Лерки касался. А там уж как-нибудь… А если он не по мужикам, то придется Паше дрочить до мозолей на руках, потому что переехать от Лерки он уже не в состоянии. Он не может отказаться от своего ебанутого ангела в женских трусах. С такой мыслью он отрубился, так и не раздевшись. А утром проснулся с гудящей головой, похмельем и воспоминаниями о том, что натворил. — Бля-я-я-я, — застонал он вслух, осознав себя в пространстве. Ему пить вообще нельзя! Он сразу теряет контроль и начинает творить такую херню, какую в трезвом состоянии даже представить не мог. Он же лапал Лерку! В трусы ему залез! Ещё бы чуть-чуть, и пиздец! И Завьял теперь знает, что он тоже… немножко голубее, чем всегда думал. «Никакой больше синьки и травы», — твердо сказал он сам себе. На плечи давило чувство вины размером с бронепоезд. А ещё едкая ревность. На трезвую голову представлять Лерку с Артуром было ещё ненавистнее, потому что трезвый он понимал, что они подходят друг другу больше, чем Паша Лерке. Ну вот куда ему, обычному деревенскому пацану, до Лерки и его мечтаний? Он со школы ни одной книжки не прочитал, да и в школе читал только в кратком пересказе. Он не знает многих слов, которые Лерка ему говорит, ныкается потом в туалете с телефоном и гуглит смысл. Он умеет разговаривать только на русском матерном, рефератов про семантическое поле на английском никогда не писал, только копается в своей приоре в гараже целыми днями да пивас иногда с пацанами пьет. Лерка же постоянно над ним смеется. Как он может захотеть Пашу, который для него «полено лобнянское обыкновенное?» Паша разозлился и расстроился одновременно. На себя злился, из-за Лерки грустил, к Артуру ревновал, и весь этот коктейль, замешанный на похмелье, вынес его в коридор. Он застыл перед Леркиной дверью, прислушиваясь к происходящему по ту сторону, и уловил раскатистый храп. Простыл, наверное, идиотина. Паша тяжело вздохнул, провел ладонью по стеклянной вставке на двери и отвернулся. Пусть спит. А Паша пока приведет себя в человеческий вид. И он поплелся в ванную, прокручивая в голове вчерашний вечер раз за разом, и раз за разом начиная сомневаться в себе и своих выводах. А может, Лерка и правда просто вот так позлить Пашу хотел? Может, и не было тут никакого Артура? А если он не по мужикам, то что тогда делать? Он умылся и посмотрел в зеркало на свою морду. Рожа как рожа, обычная, как у всех. Девочки всегда ему говорили, что он красивый, но Лерка-то не девочка. Паша не смог бы запасть на такого, как он сам. Это же фу. «Ну а вдруг?» — промелькнула робкая надежда. Поэтому Паша тщательно побрился, ножницами подстриг брови, потому что некоторые длинные волоски торчали, как хуй из кустов, намазал щеки лосьоном после бритья и пришел к выводу, что он еблан и Лерке никогда не понравится. А потом привычно взялся за турник, потому что никакое похмелье не могло сбить его режим тренировок, в армейке так привык. Лерка храпел ещё минут двадцать, и когда храп прекратился, Паша дал ему несколько минут всё обдумать и проснуться и подошел к двери, чувствуя, что его с ног до головы трусит. — Лер, — он осторожно поскребся в дверь, и копошение в комнате стихло. — Лер, я знаю, что ты проснулся. «Лерочка, прости меня, пожалуйста, дурака пьяного», — должен был сказать он, упав на колени. Но когда Лерка распахнул дверь и показался на глаза, Паша забыл человеческую речь и начал тупо мямлить. Лерка натянул на себя футболку и треники, хотя обычно спал в одних трусах. Неудобно ему было в пижаме. Испугался, наверное. Паши испугался. — Лер… Ты меня не бойся. Я ж… Я пьяный был. Прости, я бы ничего не сделал… — просипел Паша, глядя на него с мольбой. Лицо Лерки приняло удивленный вид, и он тут же, мгновенно просто важно набычился, скрестил руки на груди и начал вещать, как депутат с трибуны. — А со стороны выглядело, будто убить меня хочешь, — с театральной наигранностью сказал он. Что-то тут не так. Паша уже жопой чуял, когда Лерка исполняет очередную фигню. Да и испуганным он совсем не выглядел сначала. Скорее… Виноватым? Блять, да он же не понял нихуя! Во дает! Паша даже прихуел с такого поворота. Он-то думал, что придется объяснять всё, а Лерка вообще не вдуплил ничего! Ну просто… Космическая идиотина! Паша ему руку в трусы засунул, облапал, чуть не засосал, а этот: «Ты меня убить хотел». Как так-то? Что за феноменальная способность нихуя не замечать? Да его одного вообще страшно куда-то отпускать! Подойдет к нему на универовской аллее извращенец в плаще и с хуем в кулаке, а Лерка с ним ещё час проговорит, не замечая, что на него дрочат. — Убить? Да я… Вспылил чутка. Так ты того… Правда? Тип пошутить хотел? И никого тут не было? — решил уточнить Паша. Стоило уже прояснить этот вопрос до конца! Что ему делать-то: идти Артурику ноги ломать или идти в барбершоп прихорашиваться. Или вообще похоронить все свои желания и смотреть издали, как Лерка женится на какой-нибудь бабе с дипломом. — Боже! Конечно нет! Я эти трусы купил специально, чтобы ты побесился и поорал про педиков! А ты меня чуть не загрыз! — воскликнул Лерка, всплеснув руками. И Паша ему поверил, потому что он чувствовал, когда Лерка пиздит. По нему всё сразу было видно. — Ну ты… Ты даже побрился… Так просто кто бреется-то… — на всякий случай переспросил он. Потому что и правда: нахуя побрился? Хотя красиво, конечно. — Да там же сеточка, Паша! Я побрился, чтобы волосы не торчали уебански, это же неэстетично! И вообще мне нравится, когда там волос нет, теперь всегда буду так делать. Паша тоже всё сбреет, раз уж ему так нравится. — Дверь входная была открыта… — всё ещё не мог поверить в своё счастье Паша. — Нахуя ты дверь открытую тогда оставил… — Ты что, до сих пор думаешь, что я с кем-то трахался, а потом уснул, и этот кто-то тихо ушел? — ахнул Валера. — Паша! Ну ты… Да я же всегда тебе двери открытыми оставляю, когда ты в гараже! В подъезде лампочки какая-то падла ворует, там же не видно, куда ключи вставлять! Блять, так это Паша лампочку и выкрутил. Она мигала, он хотел новую сегодня вкрутить. — Значит, точно никого не было? — с надеждой уставился ему в глаза Паша, пытаясь разглядеть признаки лжи. Но Лерка в этот раз был кристально чист. — Да никого не было! Клянусь моими тряпочками для раковины! — М-м-м, — только и смог промычать Паша. Облегчение накрыло его так, что он судорожно и громко выдохнул. Не было у Лерки никого. Никакого уебана Артура. Никто другой его не трогал. Ломание ног можно вычеркивать из списка дел в заметках телефона. Паша даже не замечал, что до этого момента был напряжен, как готовая лопнуть гитарная струна. Ревность душила его так, что он реально поехал бы и сломал Артуру ноги. Он и не подозревал в себе такой черты характера. Он никогда не ревновал своих девушек. Лерка будто вытащил из глубин его души что-то плохое, что-то страшное, вроде ревности и эгоистичного желания взять его силой, спрятать ото всех, чтобы он был только его. Паша жаждал контролировать его двадцать четыре часа в сутки. Паша хотел его до одурения. Паша постоянно боялся, что его кто-то обидит, причинит ему боль. Паша так помешался на нем, что сам себя уже не узнавал. И что с ним происходит? Как это назвать вообще? — А даже если бы я с кем-то трахался в этих трусах, это что, повод меня убивать? Вот такой ты человек? — продолжил наезжать на него Валера. Нихуя он этим не прояснил. Типа это такой намёк, что теоретически он всё же может трахаться с мужиками? Или он просто отстаивает своё право на женские трусы? Хер его поймешь, как всегда! — Да не собирался я! Всё, блять! Просто завязывай со своими шутками! — вспылил Паша, снова ревнуя эту идиотину к теоретическому конкуренту. Валера начал нести свою пургу дальше, а Паша мысленно решал, что ему теперь делать. Прямо спросишь — так он соврет опять. Взять и засосать его — тоже не вариант, вдруг он после этого Пашу видеть больше не захочет? Пока они спорили, Валера положил свои лапки ему на грудь и тут же отскочил, как ошпаренный. Лицо его скривилось так, будто он до таракана дотронулся. «Не спеши, — сам себе приказал Паша. — Рано отчаиваться. Главное — держи себя в руках и не приближайся к нему». Даже его случайное прикосновение вызвало волну возбуждения. Член заинтересованно приподнялся, а Лерка снова ничего не заметил, заявил, что в туалет хочет и убежал. Вот и как Паше жить? Он уже привык невзначай его касаться, волосы за ухо заправлять, трогать тонкие руки, хватать за талию, чтобы отодвинуть или притащить куда-то, прикасаться к плечам и пояснице. Паша вообще был очень тактильным, любил обниматься, любил, когда к нему прикасаются. Он в первые же сутки знакомства сгреб Лерку в охапку и протащил три этажа по лестнице. Потому что захотелось. И понравилось чувствовать его вес в своих руках. «Бля-я-я-я, — снова мысленно застонал он. — Так это я, получается, сразу? Запал на него, как в фильме каком-нибудь ебучем?» Получается, что так. И раз уж он это понял, то сдаваться не собирается. И пофигу, что Лерке он не подходит, и что шансов мало. Попробовать-то никто не запрещает! Сходит вон причу подровняет, свитер этот уебанский наденет, который Лерка ему купил, татушку на пальцах перебьет, и вести себя будет как кроткий ягненок. Главное не сорваться и не натворить херни раньше, чем выяснит Леркину ориентацию. Дай Бог ему сил, потому что на свою силу воли надежды не осталось.