Твой голос

      Вид на ночные улицы Краснодара, открывающийся из окна многоэтажки, ничем не отличающейся от сотней таких же. Полупустые улицы в мареве одиноко горящих фонарей, протяжный шум проезжающих изредка машин и тёмная небесная сфера, усеянная звёздами. Завораживающая, приводящая бурлящие мысли в покой панорама, время от времени затягивающаяся облаком едкого дыма, обволакивающего замёрзшую кожу, глаза и проникающего внутрь организма, заполняя его изнутри. Кажется, помимо этого дыма там и вовсе ничего нет: только он и безмятежное спокойствие, только тишина.       Данил опускает руку, между подрагивающих в треморе пальцев которой зажата тлеющая сигарета. Небрежно положив её на притянутое к груди колено, свешивает вниз ногу, скучающе покачивая ей. Его глаза тускло, лениво сверкают во тьме сквозь сигаретный дым, утекающий из его носа и приоткрытого рта вместе с лишними мыслями, которые так и лезут в тяжёлую голову в такие моменты. Скучающий, плавающий взгляд провожает их, и лишь лёгкий осадок тревог оставил на лице едва заметный след.       Сколько таких же ночей он провёл вот так, сидя на подоконнике перед распахнутым настежь окном, выпуская наружу обволакивающий изнутри дым? Даже вспомнить тяжело. Границы каждой такой ночи давно стёрлись в памяти, превращая их все в одно бесконечное, ничем не примечательное, но почему-то приятное месиво, в котором время замирает, даруя такой необходимый покой и отдых от всех лишних людей. Безмятежность в уединении — вот, ради чего хочется жить.       Сегодняшняя ночь, правда, проходит не в одиночестве. Позади, из кромешной темноты, до расфокусированнго слуха доносятся короткая мелодия гитары и так же коротко выругавшийся приятный голос. Даня сонно оборачивается, вглядываясь в место за своим рабочим, неприбранным столом, где внимание тут же цепляется за вырисовывающийся силуэт Аркаши, залитый цветным, приглушённым светом монитора. На расслабленно скрещенные колени поставлена его маняще блестящая гитара, гриф которой крепко сжимают сильные руки, пальцы которых будто отдельно от всего статичного тела, перебирают струны, а затем перемещаются к мышке, редактируя звуковую дорожку. За последние несколько дней, что они, не отрываясь, корпели над новой песней, почти не покидая квартиру Дани, эта мелодия уже давным-давно должна была надоесть, оседая в голове неприятным, повторяющимся шумом, но каждый раз слыша вокал Аркаши, сердце совершенно по-новому замирало. Его глаза быстро бегают вверх-вниз, непривычно серьёзно глядя в монитор. От этого по телу пробегается будоражащий холодок.       Его холодное, сосредоточенное лицо почему-то ещё с университетских времён казалось по-особенному гармоничным и красивым. В этом Данил давно смог чистосердечно признаться себе и сейчас, мягко улыбнувшись одними уголками губ, он лишь смиренно любовался этой красотой, побеждённый ею. Резкие черты мимики Аркадия складывались во что-то невероятно приятное глазу, особенно сейчас, в неоново-бирюзовом рассеянном свете, что яркими бликами отражался в блестящих от усердия глазах. Хотя, возможно, в данный момент в голове Дани всем этим художественным замечаниям и помогали выпитые за вечер две бутылки холодного пива, но в глубине души он всё же знал, что в любом случае откровенно с ними согласен.       Расслабленно откинувшись на стенку слегка кружащейся от лёгкого опьянения головой, он потушил сигарету о дно стеклянной пепельницы, уже и так доверху заполненной, и с интересом проследил за скользящими движениями чужих, постоянно холодных пальцев по тугим струнам инструмента, с непринуждённой лёгкостью принимающих сложные позиции аккордов. Это было по-настоящему гипнотическое зрелище. Скользящие ноты коснулись слуха, завораживая. Глупо было бы не признавать изящного очарования Аркадия в такие моменты. Хотелось растягивать их до бесконечности долго, погружаясь в песни, что он играл и сопровождал своим поставленным за годы трудов голосом, хотелось утонуть в этих моментах с головой.       — Вот, послушай, — вдруг разорвал непрерывную мелодию Аркаша, устало выдавливая из себя слова. — Мне кажется, херово, но я не уверен.       Он резко поднял на Даню вопросительный взгляд, оторвавшись от монитора и убедившись, что его услышали. В непонятной, суетливой спешке он стянул с себя наушники, поставил гитару на пол и поднялся со стула, медленно разгибая конечности после не очень удобного положения. Рывком освободив для друга место, он терпеливо облокотился о стол, согнувшись в спине, вжимая голову в плечи и уставившись в монитор. Хочет поскорее закончить на сегодня и лечь спать. Вряд ли уже поедет к себе домой и скорее всего останется отсыпаться здесь, а его никто и не гонит, в общем-то. Но мгновение неумолимо испорчено.       Данил, не показывая своего разочарования тем, что ему не дали спокойно посидеть и полюбоваться такой приятной картиной ещё хоть капельку, со вздохом соскочил с подонника и упал на стул, придвинувшись к столу, надевая наушники. Он и сам порядком устал, но как же не хотелось расходиться, прерывать этот таинственный ритуал только для них двоих и ложиться спать. Как не хотелось снова оставаться одному.       «Как будто ты можешь сделать это херово,» — с тёплой усмешкой проносится в мыслях Дани, когда уши пронзает собранная, обработанная музыка, разливающаяся, словно шумный, бурлящий океан. Сложный пазл из звуков, так приятно ложащихся на слух, очень быстро собирается, отзываясь покалыванием в груди. Всё тело отдаётся музыке, по большей части написанной Аркашей — его красочному творению, каждым из которых он безумно гордился, и не зря.       Данил потирает уставшие глаза, всё это время устремлённые в одну точку. Холодное запястье подпирает голову, которая, кажется, вот-вот сойдёт с оси от переизбытка чувств, которые никак не хотелось открывать. Ритм музыки словно загипнотизировал тело, заставляя его едва заметно двигаться в такт, но и этого хватало, чтобы пропустить его через себя, подчиниться ему и с неохотой выйти из этого транса.       — Не, ахуенно, оставляем. Завтра ещё поднакидаем что-нибудь, и всё, — единственное, что Данил способен был извлечь сейчас из затуманенной головы.       Хотя, что сейчас, что потом, он вряд ли смог бы в полной мере выразить, какие сильные эмоции пробуждает в нём музыка Аркаши — это нечто слишком удивительное для слов. Аркадий же тем временем задумавшись кивает, принимая его слова к сведению. Он всё молча стоит, что-то обдумывая. Его ровное дыхание едва касается мочки уха Данила, всё сильнее доводя его до предела, пока он так и замер, надвиснув над рабочим столом. Словно настал момент исступления, опустошения после завершения трудоёмкой работы, в которую ты вкладывал частичку души. Так оно, в общем-то и было. Ночь застала их обоих в этот миг осознания всех проделанных усилий после долгого перерыва в музыке.       Но у Аркадия, по видимому, на душе было всё же нечто иное. В его стеклянном взгляде блеснуло тёплое, таинственное чувство, узкие губы мягко дрогнули в улыбке.       — Как думаешь, а Марину понравится? — вдруг прошептал он, лениво потирая кончиками пальцев нос.       — Ну, почему нет? Может и понравится, — после короткой паузы хмыкнул Данил, в непонимании отводя от него взгляд, как бы лишённый интереса.       Странный вопрос. Даня и не понял сначала, к чему он, решив проигнорировать это, как странный сбой. Однако Аркаша подозрительно радостно усмехнулся, выпрямляясь и со стоном потягиваясь всем телом. Краем глаза Данил проследил за тем, как его необычно бодрая фигура проплыла к окну, где он сам только что сидел, и отвернулась, уложив локти на подоконник. Его голова плавно легла на левое плечо в наклоне. До сонного сознания всё тут же дошло.       — Знаешь, я всё же постарался вложить сюда немного больше себя в этот раз. Это может звучать глупо, но, — полубоком было видно часть по-детски смущённого, сияющего лица Аркаши, когда он, вжимая голову в плечи, поднял мечтательный взгляд к окну, — я, наверное, надеюсь, что он услышит в песне о моих чувствах. И если ему понравится… Значит, это взаимно?..       Последние слова слетели с его губ с наивной нежностью, тихо и чутко настолько, что он сам тут же иронично рассмеялся, нагибаясь вперёд. Его счастливо-обречённый смех грохотом зазвенел в ушах, отражаясь от пустых, давящих стен. Громко, пронзительно, насмешливо, затмевая все остальные гудящие звуки и будто специально заполняя собой всю голову Данила. Тот поджал губы, с отвращением отрывая, наконец, взгляд, прикованный к Аркаше. Его вдруг с необъяснимо неприятным холодом передёрнуло, словно тело бросили в ледяной водоём, и оно утопало в нём всё глубже с каждой секундой.       Данил едва слышно цокнул, порывисто, в напряжении вырубив монитор и поднявшись из-за стола. Устало тряхнул головой, выбрасывая из неё всё лишнее. Вот только успешно ли? Грудь уже мучительно сдавливало что-то гротескно сильное и навязчивое, заставляя сглонуть. Всё нутро закипало от нахлынувших в момент ярости и бессилия, но всё сейчас вынуждало остыть, снова сохраняя спокойствие. У него нет ни малейшей причины злиться. Из распахнутого окна донёсся поток прохладного ночного воздуха. Даня застыл посреди тёмной комнаты, протяжно вдыхая его и кладя руки в карманы, изо всех сил стараясь натянуть на лицо непринуждённую улыбку и расслабиться.       — Какие-то сильно сложные схемы, — со смехом отвечает он. — Делать ему нечего больше, кроме как искать от тебя послания в наших песнях. Я говорю, скажи ему уже обо всём прямо. Не мучай себя.       Он с неподдельным участием вытягивает из себя слова, жалея при этом о каждой произнесённой букве. Зачем он каждый раз пытается помочь ему, сблизить их? Зачем всегда советует и подсказывает ему, как сделать то, чего он сам хотел бы от него получить? Даня никогда не ответит на эти вопросы. Наверное, потому что он друг, наверное, потому что хороший. Потому что спустя долгое время видеть Аркашу таким счастливым и влюблённым — это всё, чего ему хотелось бы, и неважно, кто объект этих чувств.       Пронзающая тишина. Силуэт Аркаши так и действует на натянутые нервы, но при этом так гипнотически тянет к себе, будто это какой-то странный сон. Сновидение, которое Даня засмотрел уже до дыр, запомнив каждую деталь. Сознание гаснет сильнее с каждым вздохом, который раздаётся словно в унисон с дыханием самого Аркадия. Будто этот момент был создан для того, чтобы сейчас подойти к нему, положив слабую руку ему на плечо и самому во всём признаться, но как только напряжение внутри возросло до предела, наконец наполняя его решимостью сделать это, Аркаша моментально отпрянул в сторону, направляясь к двери. Его мягкие, но так резко, разочаровывающе раздающиеся в тишине шаги в который раз напомнили Данилу то, что ему и без того стало понятно ещё очень и очень давно.       — Ты как всегда прав, Дань. Спасибо, — вполголоса бросает Аркаша, опираясь рукой о дверной косяк и глядя на парня из-за плеча. — Я останусь у тебя? — слышится следом скорее риторический вопрос.       Его уставшие, блестящие в темноте глаза окончательно выбивают Данила из колеи. Ноги в момент слабеют, подкашивая его. Теперь усталость, хотя, вернее сказать, уже полное изнеможение, в полной мере настигает его, окончательно отрубая мозг. Ради этой благодарности хочется дышать. Он готов сделать всё, лишь бы получить её, только бы быть полезным для него.       Данил вяло кивает, провожая отчаянным взглядом друга, что снова останется в его квартире на ночь, вновь мучая его одним своим присутствием из соседней комнаты. Он снова будет слышать его движения, бормотание во сне и жалеть, что он сейчас не рядом.Чертовски мучительная пытка.       — Спокойной ночи, Дань, — бросает Аркаша напоследок, получая те же слова в ответ, прежде чем захлопнуть дверь.       И вновь тишина, нарушаемая лишь тихими, неохотными шагами за стенкой, да и те уже через пару минут окончательно стихли.       Запах одеколона Аркадия всё ещё витает в воздухе, тревожа что-то глубоко внутри, когда Даня обессиленно падает на кровать. Слышится металлический скрип и протяжный вздох. Дрожащие руки сами собой накрывают голову, невыносимо тяжёлую, переполненную мыслями настолько, что они даже притупили все эмоции, прорываясь, наконец, через заслонку его выдержки и самообладания. Тут же нахлынули обрывки воспоминаний о юности, героями которых непременно был Аркадий.       Даня будто не помнил ничего, что было с ним до него и в его отсутствие. Чёрный экран, да и только. Талант, красота, вся аура присутствия Аркаши затмили всё остальное в его жизни, заставив всю юность метаться в непонимании того, что с ним происходит, срываться, злиться и отрицать, в конце концов просто не оставив ему другого выхода, кроме как принять это и смириться. И он сделал это, прожил все эмоции и научился со спокойствием их скрывать. Правда, спокойствия почему-то оставалось всё меньше после того, как на горизонте появилось очевидное доказательство того, что у него был шанс, но он его благополучно упустил.       Ритм сбивающегося сердца отдаётся во всём теле под стать заевшей в голове мелодии, которую наигрывал Аркаша, его глубокому голосу, спускающемуся до самых зачатков души, но в этот раз это приносит лишь болезненные ощущения под рёбрами. Он знает, как это похоже на одержимость, но разве осознание этого хоть как-то может помочь? Раньше это и могло походить на вдохновение, простое уважение к таланту Аркаши, вот только теперь подобные оправдания уже не помогут. Когда-то его голос очаровывал и успокаивал, теперь же он всё чаще произносил слова, неумолимо напоминающие Дане о том, что между ними всегда была и остаётся непреодолимая пропасть, даже несмотря на то, что они находятся на расстоянии вытянутой руки. И это сжирает изнутри. Сколько времени Данил маячил возле него, подставляя плечо, сколько впитывал и принимал от него, сильнее утопая в иллюзии, что подбирается к нему всё ближе?.. И это чувство застилало глаза, привлекая одним только светом близящейся перспективы сближения: Аркаша так рядом теперь, что, казалось бы, можно просто дотянуться до него рукой и Данил, уже наплевав на всё, бросается в эту пропасть между ними только ради него, но оказалось, всё зря. И по ту сторону с Аркадием уже стоит другой, даже сам того не осознавая. Это просто смехотворно.              Внутри неумолимо чеканится противное, унизительное убеждение в том, что вся жизнь совершенно пуста без Аркаши, и это сводит с ума. И почему только Даня позволил сделать это с собой? Руки непроизвольно сжимаются в кулаки, до боли цепляясь за взъерошенные волосы и царапая кожу от раздражения и бессилия. С недовольным шипением Данил резко одёргивает их, делая себе ещё больнее, и резко поднимается на кровати, вновь распахивает тяжёлые веки и окидывает опустошённым взглядом мрачную, надоевшую комнату. Будто все его мучения копились в этих стенах, заполняя их вместе с ним и никуда не выпуская. Он хотел бы злиться на Аркашу, за то, что он обрёк его на это, но стоило Данилу вновь подумать о нём, как сердце болезненно сжимается от тошнотворно тёплой любви. Он импульсивно ударяет кулаком о стену, съедающую глухой звук и тут же замирает, без единой мысли, от начала и до конца прочувствовав, как ревность и обида разливаются внутри. Поджатые губы дрогнули.       Он рывком откидывается на стенку, ударяясь о неё затылком и тут же скрючиваясь, с болью зажмуривая глаза. Ноющее жжение, слабость, бессилие — вот и всё, чего он добился.       Почему его рвёт на части от злости? Аркадий единственный, кто пытался ему помочь, даже не догадываясь о том, что причина ужасного состояния друга — он сам, и мысль об этом накрывает с новой силой, проматывая перед глазами те сотни раз, когда Аркаша был рядом. Данил накрывает онемевшими руками голову, протяжно простонав.

***

      Тошнота снова накатывает, сдавливая живот изнутри. Звон в ушах продолжал фонить на протяжении вот уже очень-очень долгого времени, не отпуская ни на секунду. Час, два, три — он не знал и не хотел знать, сколько прошло. Он даже не был в сознании, чувствуя лишь удушающую жару вокруг, ватные движения своих заплетающихся ног по разбитой дороге и размытый, до боли знакомый голос. Да, этот голос, именно с него всё и началось.       Данила резко вырвало прямо себе под ноги. Сознание в секунду включается, побуждая разлепить глаза и увидеть вокруг лишь тьму, плывущие силуэты домов и пустые улицы, пока зрение только-только фокусируется. Тошнота ощущается ещё жёстче, мучительнее, своё же тяжёлое дыхание до смерти пугает, на лице выступает холодный пот. Тяжесть на плечах шатает его беспомощное тело из стороны в сторону, пока звон в ушах постепенно тает, позволяя чётче расслышать голос совсем рядом, прямо у своего уха. И это отвращает с новой силой. Он грубый, недовольный и громкий, за что-то ругающий его, жаль только, не хватает фокусировки, чтобы расслышать слова.       В глазах начинают рябить фрагменты сегодняшнего вечера, приближая Данила к тому, чтобы понять, кто сейчас буквально тащит его на себе домой. Вроде абсолютно никто не собирался оказывать ему такую услугу, у всех завтра дела. В памяти проносится всё: вечеринка у друзей, выжигающий сетчатку свет, обманчиво привлекательное шипение алкоголя, музыка, смех и снова этот голос, доносящийся издалека.       Даня был уверен, что они не столкнутся здесь, что сегодня он не придёт сюда после ссоры с ним, но всё оказалось иначе. Его лицо совсем размыто вдали и злит настолько, что хочется и вовсе его развидеть. И именно из-за него он выпил сегодня куда больше, чем планировал изначально. Аркаша.       С новой силой накатывает тошнотворное помутнение, глаза слипаются, а головокружение дезориентирует так, что ноги окончательно отказывают двигаться прямо. Нет сил связать и пары слов, а очень хотелось бы сейчас ответить что-нибудь язвительное этому раздражающе упрекающему его голосу.       — Твою мать, Дань! Соберись, мы почти пришли. И на кой хер было так нажираться, если тебя даже некому провести домой кроме меня? А если бы я не пришёл? — снова отчитывает Аркаша по мере того, как крепче обхватывает Данила за талию и плечи, направляя его. — Нахуй я тебя потащил с собой, давно бы уже спал. Я вообще всё ещё на тебя злюсь!       «Так не тащил бы меня домой, бросил бы там,» — с язвительной обидой проносится в голове что-то в этом духе, так и наровя слететь с языка, однако он слишком заплетается. Аркашу никто не просил, так какого чёрта он теперь злится? Да Данил был бы рад вообще никогда его не видеть с этим его отвратительным, вспыльчивым и упёртым характером. С бесконечными упрёками и претензиями. Сам на что-то обиделся, а теперь помогает и снова раздражается. Что-то внутри, окончательно уставшее от такого поведения невероятно сильно хотело от всей души его ударить и забыть навсегда, но сил на это Даня в себе никак не находит. Все фразы Аркадия просто таяли в вакууме этого раздражения и злобы, не доходя до помутнённого сознания, как вдруг до него всё же долетели последние его слова:       – Блять, ну я же волнуюсь за тебя, Дань, – и его словно перемкнуло.       Мгновение абсолютного опустошения в голове медленно и неохотно меняется на странное сожаление. Он ведь и правда единственный из всех, кто по своей же воле, пересиливая своё самолюбие, решился довести его до дома.       Эти непривычно тёплые, совершенно незначительные, но меняющие всю картину происходящего слова по ощущениям раскрыли для него какую-то тайну вселенной. Резкое осознание того, что насколько бы Аркадий ни был зол и упрям, он всегда переступит через себя, чтобы помочь, отрезвляюще ударило по Данилу. Ему показалось, что он заулыбался от этого чувства, от того, что сейчас он не один и никогда не будет один вместе с Аркашей. Это словно глоток свежего воздуха, ложащийся на душу согревающим бальзамом и остающийся действовать ещё до завтрашнего утра, пока он окончательно не протрезвел.

***

      И сейчас напоминание об этом согревает вновь, когда Данил снова скрывается от бессонницы на балконе. Голой кожи рук и ног касается леденящий ветер, вызывая колющие мурашки. А может, их вызывает это юношеское воспоминание, такое мутное и неразборчивое, но служащее приятным напоминанием о том, кто такой Аркаша, и в то же время — о том, как же наивен Данил был тогда. Сейчас от этой лживой мысли на губах появляется лишь ироническая ухмылка, а в сердце что-то всё равно предательски колит. Не будет один, если рядом Аркаша, да? Ну и глупости.       Самому становится противно от того, сколько ненужного драматизма в его мыслях. Все их хочется отпустить сейчас с ветром, с убывающей ночью, так красиво растворяющейся далеко за горизонтом, отражающейся в стёклах многоэтажных высоток. Но чувство покинутости совершенно никуда не уходит.       Данил забывается, лениво облокачивается о подоконник локтем руки, в которой зажата последняя в доме банка пива, и делает глоток. Утром Аркаша обязательно будет недоволен, не найдя её, будет закатывать глаза и холодно упрекать Данила, в том, что тот не оставил её ему. Даня хорошо всё это знает и заранее улыбается этой картине, скрещивая руки на груди и, согнувшись, наклоняясь вперёд, перегибаясь через подоконник вниз. В голове слишком спокойное опустошение, чтобы думать о том, что это может быть опасно. Да и о каких опасностях может идти речь, если ты и так очень медленно умираешь?       Он давно перестал чувствовать себя живым, перестал вообще что-то чувствовать, и все остатки его эмоций оживали в нём лишь в присутствии Аркаши. Это сковывало, не давало дышать полной грудью и заставляло страстно желать свободы, но в то же время так приятно привязывало его к нему сильнее, вынуждало вести себя с ним осторожней, лишь бы не обидеть и не дать повода бросить себя. Ведь если это случиться, то у Данила больше не останется ровным счётом ничего: ни чувств, ни самого себя. Чего-то более отвратительного и приятного даже нельзя себе представить.       Откуда-то издалека звучит оглушающий грохот и гул поезда. Монотонный стук колёс о рельсы, который доносит прохладный ветер, усыпляет, вгоняет в какой-то транс. Снова пустота, лёгкость, глаза так и слипаются, время от времени отрываясь от замыленной панорамы ярко горящих высоток в бесцветной предрассветной краске. Данил протяжно вздыхает, покручивая в замёрзших руках опустошённую банку пива и снова уныло улыбается одними уголками губ.       Перед закрывающимися глазами всплывает воспоминание о том, как они с Аркашей тащились поздно ночью домой по окраине города, по почти деревенским, разбитым улицам со свежими после проливного дождя палисадниками, оба очень пьяные и такие счастливые, что даже не думали о том, что завтра с утра нужно прийти вовремя на пары. Хотя, они оба так давно там не появлялись к тому моменту, что об этом уже действительно не было смысла задумываться.       Под едва передвигающимися, заплетающимися ногами без конца путались холодная трава и вьющиеся растения, так и цепляющиеся за носки ботинок, ещё сильнее мешая идти. Стадия опьянения, достигнувшая своего апогея, уже давно не позволяла Аркаше отлипнуть от шеи Данила, а тому, в свою очередь, – от чужой талии. Стойкий запах алкоголя и ночной прохлады дурманили голову, совершенно размывая картинку перед глазами. Почему им вообще в голову пришла идея возвращаться дорогой, даже не освещённой фонарями, – одна из тех загадок, которые никогда не выйдет разгадать. Хотя тогда это был даже очень неплохой вариант: по пути им не встретилось ни одного человека, который мог бы помешать им в два надрывающихся от смеха голоса горланить песни и шататься по всей узкой дороге. Данил был готов поклясться, что за всё то время, что они вдвоём писали музыку, они оба никогда не получали от этого такого же удовольствия, как от пения в ту ночь. Свобода без музыки, ритма, трезвой самокритики в голове, придавали такую невероятную живость голосу, какой без алкоголя и хорошей компании не бывает, пожалуй, никогда. Последние минуты Даня тогда уже даже не подпевал – всё его внимание, которого, правда, оставалось совсем немного, было приковано к голосу Аркаши, который то ли действительно был слишком хорош в тот момент, то ли его значительно поддерживал градус в крови Данила. Но так или иначе, он только и мог думать тогда о том, как же чертовски красиво и безумно себя вёл Аркадий, как же неимоверно весело было слушать его колкие, агрессивные шутки сейчас буквально обо всём, что их окружало и его же сумасшедший смех. Его улыбка в ночном сумраке выглядела ещё опасней, чем обычно.       Голос Аркаши на секунду заглушил гул поезда, так же звучащий издалека. Только сейчас пьяный взгляд Данила скользнул под ноги и обнаружил прямо перед ними платформу с рельсами – две широкие дороги, безнадёжно поросшие травой, и он тут же, резко, насколько это сейчас позволяло тело, остановился, обращая на себя не понимающий взгляд Аркадия, отшатнувшегося от него вперёд.       – Ну и чего ты встал? – сразу закатил глаза тот, медленно покачиваясь из стороны в сторону.       – Давай другой дорогой пойдём? Или хотя бы подождём, пока поезд проедет, – едва шевеля языком, протянул Данил, – ну не успеем мы перейти, ты сам еле стоишь.       Эту секунду сложной интеллектуальной работы в сознании Аркаши по анализу происходящего было тяжело не заметить на его лице, на котором немногозначно отразилось недовольство и явная готовность принять „вызов“. Этот взгляд Данил легко бы узнал из тысячи даже против своей воли.       – Да успеем, пойдём, – усмехнувшись, бросил Аркадий, делая пару шагов по направлению к железной дороге, не отрывая пьяных, сверкающих азартом глаз от друга.       – Нет, не пойдём, Аркаш, – он нахмурился, чувствуя, к чему всё в очередной раз идёт, и строго взглянул на него.       Губы Аркаши в ответ расплылись в наглой ухмылке, с которой он медленно сделал ещё несколько шагов вперёд на полусогнутых ногах, спотыкаясь, забравшись на рельсы. Показательно расставив руки в стороны, он гордо, сверху вниз взглянул на раздражённого Данила, уже во всю пыхтящего от злости, откровенно насмехаясь над ним. Его безбашенное желание выёбываться, особенно когда он пьяный, и правда чертовски бесило, тем более когда это было совсем не к месту.       – Ну и что ты мне сделаешь? – смеясь, крикнул он настолько противным голосом, насколько только мог.       А сделать ничего и нельзя было. Данилу больше ничего не оставалось, кроме как молча таранить его уставшим взглядом, совершенно не понимая, какого чёрта сейчас происходит.       – Аркаш, ты серьёзно? Кончай уже, правда не смешно, – только и бросил он, в ожидании хоть какой-то здравой реакции, но получил лишь очередной показательный отказ кривляющегося на дороге Аркадия и беспокойно взглянул в сторону приближающегося поезда.       В какой-то момент до слуха слишком резко донёсся его оглушающий шум, и Даня, даже не успев о чём-то подумать, просто плюнул, рывком притянув Аркашу к себе за плечо, стаскивая его с рельс, по которым тут же пронёсся локомотив. Аркадий на секунду застыл, вцепившись в руки Данила, и нервно усмехнулся, пробормотав что-то неразборчивое. Даже тогда этот ублюдок умудрялся смеяться.       Его горделивая упрямость каждый раз завораживала до учащённого стука сердца, как бы Даня ни пытался скрывать этого. А может, скрывать уже и ни к чему? Аркаша и сам точно знает, как же он хорош во всех отношениях, с какой стороны ни посмотри, и даже подтверждения этого ему не требуются, но ведь Данил восхищается им совсем по-другому, так, как не восхищается никто. От одной мысли о нём захватывает дух, как от вида с семнадцатого этажа многоэтажки в самый низ. Об этом он точно не знает, и это буквально разрывает грудь.       Данил хмурится, отворачиваясь и возвращаясь в комнату, претворяя балконную дверь, за которой прямо сейчас расцветает рассвет. Совершенно вялым движением он ставит пустую банку на стол, оглядывая по-прежнему мрачную комнату, словно в ней чего-то не достаёт. В сонной голове лениво крутятся мысли. А честно ли это по отношению к самому Аркадию? Он ведь сам делится с Даней всем, что есть у него на душе, а тот в ответ не может сказать самое важное для него. В конце концов, только этой мысли и не доставало ему все эти годы, чтобы окончательно во всём убедиться.       За стеной приглушённо слышится нежный голос Аркаши. Кроме него, его очаровательных интонаций не существует больше ничего, всё меркнет по сравнению с ним, превращаясь в раздражающий шум в ушах. Данил едва может дышать, а Аркаша явно говорит с кем-то по телефону. С кем-то? Да итак понятно, с кем. Ревность предательски бьёт по самолюбию, Даня резко выдыхает и поднимает взгляд, двигаясь по направлению из комнаты. Хлопает дверь, из зала по-прежнему раздаётся голос Аркаши и в ответ – голос Марина из динамика. Марин тоже никогда не говорил Аркадию ничего такого, так чем он это заслужил? Почему-то это ужасно сводит с ума, застелая разум совершенно смешанными эмоциями, сквозь которые не проходит ни намёка на голос разума. Данил, не помня себя, проходит в едва освещённый утренним сиянием зал.       – Марин, я хотел сказать, – едва слетает с языка Аркаши, когда он обращает удивлённый взгляд на Данила.       Он замолкает, готовясь что-то спросить, судя по блестящим глазам, от которых невозможно оторвать взгляд, от чего становится ещё противней. Аркаша не успевает сделать этого прежде, чем Данил, молча приблизившись в упор, припадает к его губам совершенно без чувств, касаясь его шеи холодной рукой, надеясь снова услышать его голос.