Окно с олеандром

      С неба льётся оранжевый сок. Его капли падают на людей, оставляют следы на одежде, покрывают пятнами тёплый асфальт и стекают по водосточным трубам.       Подставляю лицо под слепящие брызги. Таких особенных вечеров мало. Надо ловить момент.       Единственная коллега давно закрыла за собой дверь тёмного кабинета, а я всё сижу и сижу у окна на письменном столе. Будто собираюсь ночевать на работе. Хочется впитывать солнце кожей. И закурить прямо над папкой с документами.       Нехорошо всё это... Стоило бы уже собрать себя в кучу, распланировать ближайшие дни, подумать о насущном. Например, о том, что нужно выбирать платье, украшения и торт. И ещё о тысяче других забот. Свадьба — слишком ответственное занятие, чтобы сидеть, как статуя, и дымить в окно, пока всё горит.       Но оранжевые капли падают на лицо, и я не могу думать ни о чём другом. Облизываюсь: сладко. Интересно, губы с вздёрнутыми уголками сейчас тоже липкие и сладкие от солнечных брызг? Над ними такая красивая, выразительная ямочка. Солнце касается её, бродит вверх-вниз по длинной шее с рисунками и ослепительно поблёскивает в одинокой серьге-крестике. Оно не в состоянии оторваться от этой безупречной кожи. Солнце вплетается в кучерявые волосы и становится с ними единой материей. И чем дольше я об этом думаю, тем сильнее истлевает в руке забытая сигарета.       Звонит телефон. Вздрагиваю. Окурок падает на колени. Щелчком отправляю его в чашку с остывшим кофе.       — Алло?       Наверное, все невесты такие раззявы. Голова идёт кругом. Это нормально.       — Не ждала? Чем занята, малышка?       — Ничем. Смотрела в окно и… задумалась.       — О чём?       — О тебе, — мурлычу я.       — Я соскучился, — мурлычет он в ответ. — Совсем скоро заканчиваю, и к тебе.       — Скорей бы.       — Выбрал пару ресторанов. Что думаешь про средиземноморскую кухню?       — Морские гады? Идёт. Скидывай явки и пароли, посмотрю. — Заглядываю в ящик стола в поисках жвачки. — Искала сегодня платье. Не знаю… ампир или бохо?       — Не понял ни слова.       — Ну хотя бы скажи, что лучше: вышивка или открытая спина?       — Мне неважно. Если хочешь, надень джинсы.       — Ладно. Так и сделаю.       — Не злись. Можем выбрать всё вместе.       — Видеть невесту в платье до свадьбы — плохая примета.       — И что будет?       — Говорят, ничего хорошего.       — Да пускай говорят.       Наверное, у всех невест перед свадьбой едет крыша. Это нормально. Начинаешь верить во всякую чепуху и искать скрытые смыслы там, где их нет. Какие к чёрту приметы могут быть страшны людям, которые полюбили друг друга ещё в детстве? Я знаю его как свои пять пальцев. А он знает меня.       После прощания окидываю взглядом окрестные дома: оранжевый сок залил весь город. Внизу, над шоссе, мутный, словно осевшая мякоть. Пора идти домой, иначе придётся добираться тёмными подворотнями.       Но перед этим так хочется ещё хотя бы на секунду закрыть глаза…       Свет мягко пробивается сквозь веки и согревает кожу. Интересно, как этот оттенок оранжевого сочетается с зелёным? Пожалуй, идеально. Идеально настолько, что это не даёт мне покоя. Не даёт сосредоточиться на том, о чём стоило бы думать. Потому что эти цвета созданы друг для друга. Как будто смотришь на летний лес сквозь кусочек огненного опала.       «Нет, это уже совсем никуда не годится», — трясу головой я и спрыгиваю со стола.       Улицы ещё не спят. Беззвучная музыка заката играет на высоких шпилях, отскакивает от окон и медных оград, пронзает анфилады старых зданий. К вечеру холодный северный город растаял и превратился в какой-то другой, неизвестный. Можно даже услышать крики чаек, которых здесь никогда не было.       Чем глубже улицы заманивают меня, тем тише становится вокруг. И тем меньше я замечаю, что прохожу квартал за кварталом не в том направлении. Интересно, где я окажусь, если и дальше буду идти туда, куда хочу, а не туда, куда надо?       Узкий переулок поднимается наверх, к трёхэтажному особняку. Солнце резко преломляется в светло-песочных колоннах и барочных нишах. Останавливаюсь и поднимаю глаза: на втором этаже, в открытом настежь окне, стоит куст с ярко-розовыми цветами. Эта картина завораживает и манит, будто портал в другое измерение. А чтобы отправиться в другое измерение, нужна недюжинная смелость.       Интересно, эта комната сейчас тоже залита закатным светом?       Барельеф с женским ликом вопросительно смотрит на меня из-под балкона на третьем этаже. «Что ты здесь делаешь?» — спрашивает он.       Я поднимаю с земли мелкий камешек и, прицелившись, бросаю в стекло.       Ты появляешься в окне через несколько секунд. Я знала, что ты там. Улыбаешься и взмахом руки зовёшь подняться. Быстро взбегаю по ступенькам, пока не передумала.       Лестница. Пролёт. Другой. Наверху, в дверном проёме, вижу сначала тебя, а потом огромный череп на футболке с надписью «Misfits».       — Какими судьбами?       — Была тут по делу, — вру я и неопределённо взмахиваю рукой. — Решила зайти навестить.       — Учти, я ввела правило, — предупреждаешь ты, деловито раскручивая в руке шпатель. — Всяк сюда входящий помогает с ремонтом.       — Зачем же ещё нужны друзья? — риторически спрашиваю я.       Переступаю порог — шаги и даже дыхание отдаются эхом. В большом зале не осталось ни одного предмета мебели. Восточная стена почти очищена: вдоль неё лежат хлопья старой краски. По деревянному полу, нуждающемуся в циклёвке, протянулась длинная тень от олеандра в керамическом кашпо.       Останавливаюсь возле двух вёдер. На одном написано «Серая спаржа», на другом — «Тёмно-зелёное море».       Ты задумчиво чешешь висок.       — Что выбрать? Я уже сомневаюсь, что мне нравится зелёный.       — Как он может не нравиться? — спрашиваю я.       Что за дурацкая манера — разговаривать вопросительными предложениями?       Беру с пола шпатель и провожу по стене. Сухие хлопья с шелестом падают на пол. В косых лучах порхают частицы встревоженной пыли.       — Видишь, я делаю ремонт. Я не бесполезна.       Ты подходишь вплотную и берёшь меня за запястье.       — Только одежда у тебя не самая подходящая, — и расстёгиваешь пуговицы на манжетах.       Я осматриваюсь: высокие потолки украшены лепниной и гипсовыми орнаментами. На стенах — светлые пятна, на местах которых когда-то висели картины. Наверняка в позолоченных рамах. Это помещение видело много поколений и эпох, а в его стены въелись звуки лютни и оперные арии. Но оно идёт тебе до безумия.       — Уже решила, как назовёшь?       — Ребёночка? — ухмыляешься ты.       — Кофейню.       — Ты поверила, что я буду флэт уайт варить? — прыскаешь ты.       — Ну… — смущённо пожимаю плечами. — А что тогда?       — Хочу сделать мастерскую.       — Ах да… — театрально хлопаю себя по лбу. — Будешь делать людям больно?       — Как будто что-то плохое.       Нет. Просто я всегда начинаю хохмить, когда что-то меня нервирует. Сейчас это что-то — твои руки, старательно закатывающие мои рукава.       — И что бы посоветовала сделать мне?       — Ты о чём?       — Какое тату?       Ты отступаешь на шаг и оценивающе смотришь на меня.       Взгляд проходится по моим ногам снизу-вверх, задерживается на бёдрах, обвивается, как змея, вокруг талии и повторяет линию плеч.       Чувствую себя просканированным насквозь листом бумаги.       — Маленького котёнка с большими глазами, — говоришь ты и демонстрируешь на пальцах что-то микроскопическое. — Во-о-от такого. Тут.       Заходишь мне за спину. Отодвигаешь волосы с шеи. Но как только собираешься прикоснуться к области за ухом, выскользнувший из руки шпатель с лязгом падает на пол.       Ворчу под нос от собственной неуклюжести. А ты садишься на подоконник и пристально смотришь за моими действиями.       — Как подготовка к свадьбе? — интересуешься ты, беззаботно болтая ногами.       — Отлично.       — Платье уже выбрала?       — Ага, — киваю я. — А почему? — спрашиваю после затянувшейся паузы и с усердием скоблю присохший к стене кусочек краски.       — Что почему?       — Почему котёнок?       — Потому что ты на него похожа.       — Разве?       — Ещё бы. С виду безобидная, но когти определённо есть.       В недоумении смотрю на тебя. А ты как ни в чём не бывало подзываешь меня рукой и киваешь на окно.       — Я вот весь вечер думаю… где мы?       Подоконник ещё тёплый. Он такой широкий, что на нём можно поместиться целиком. Смахиваю пыль и сажусь напротив. Смотрю на безлюдный переулок, вымощенный брусчаткой. Рассеянный свет ползёт снизу-вверх по стенам махонькой часовни.       — Может, в Риме?       Тишину улицы нарушает несколько монотонных ударов колокола. Они заставляют волоски на теле встать дыбом, а потом медленно растворяются в синих подворотнях, куда сегодня уже не доберётся свет.       Я молчу и боюсь дышать, когда стихает последний удар.       И ты молчишь. Похоже, трудный день тебя вымотал. Твои высокие чёрные мартинсы стали почти белыми от пыли и краски, как и обтягивающие джинсы с рваными прорезями на коленях.       Солнце вплелось в каждую прядь твоих кучерявых волос, которые ты то и дело убираешь с лица, и стало с ними единой материей. Оно бродит вверх-вниз по длинной шее с рисунками, ослепительно поблёскивает в одинокой серьге-крестике. Солнце не в состоянии оторваться от тебя. Я его понимаю. Не удивлюсь, если в нашем городе только ты его и держишь. Оно любит рок-н-ролл, олдскульные тату и скорость только потому, что всё это любишь ты.       А ты принимаешь его внимание как должное. Берёшь с подоконника сицилийский апельсин, подбрасываешь несколько раз, протираешь о футболку. Задумчиво жуёшь губы с вздёрнутыми уголками. Над ними такая красивая, выразительная ямочка. Интересно, они сейчас тоже сладкие и липкие от солнечных брызг?       — Скидка на первую татуировку будет?       — Зачем же ещё нужны друзья? — отвечаешь с ухмылкой.       Что за дурацкая манера — разговаривать вопросительными предложениями?       Вряд ли ты понимаешь, какие эмоции вызывает во мне невинный ответ. Ты усердно снимаешь корку с апельсина и щуришься от летящего во все стороны эфирного масла, высунув кончик проколотого языка.       — Ну а ты мне? — спрашиваешь тем временем.       — М?       — Что бы ты нарисовала на мне?       Подсаживаешься ближе и буднично пихаешь мне в рот дольку апельсина.       — На тебе и так уже живых мест нет, — ворчу я и послушно жую.       — Фигня. Тут целое поле для экспериментов, — протестуешь ты и задираешь футболку, демонстрируя плоский и девственно чистый пресс.       — Тогда нарисую тормоза. Иногда тебе их не хватает, — отшучиваюсь я.       Ты подаёшься вперёд ещё сильнее. Снова протягиваешь мне апельсин, но я уворачиваюсь. Кусок в горло не лезет, если честно.       — Открой ротик, летит самолетик!       Если ты сейчас же не прекратишь тыкать в меня этим грёбаным апельсином, я за себя не ручаюсь.       — Да хватит уже!       Глупо смотрю тебе в глаза и моргаю. И с каждой секундой всё сильнее убеждаюсь в том, что солнечный оттенок оранжевого идеально сочетается с зелёным. Идеально настолько, что это не даёт мне покоя. Солнце полыхает в зелёных радужках, как будто смотришь на летний лес сквозь кусочек огненного опала.       Я забываю про вопрос и про ответ. Мне не хочется ни о чём говорить, обсуждать татуировки, есть апельсины или делать ремонт. Мне хочется прикоснуться к тебе. Только не так, как это делают друзья.       Интересно, хватит ли у меня смелости?       Протягиваю руку и осторожно провожу пальцами по твоему подбородку. Прямо по тому месту, где играют розовые рефлексы от цветов олеандра.       Эта кожа и правда безупречна. Неспроста солнцу так нравится ласкать её.       — Ты чего? — шепчешь смущённо.       А свет заката всё крепче с каждой секундой: уже не просто сладкий сок, а коктейль «отвёртка». И чем ближе оно к горизонту, тем пьянее я становлюсь.       — Прости.       — За что?       Набираю полную грудь воздуха. Сглатываю.       Сердце колотится и трепещет так, что со стен осыпаются остатки краски. И пока ты смотришь на меня широко распахнутыми глазами, от его биения ходуном ходят стены и дребезжат стёкла.       — За то, что не могу думать ни о чём, кроме тебя. Хочу целовать тебя. Хочу раздеть тебя и повторить языком каждый рисунок на твоей коже.       Наверное, сейчас ты скажешь, что я сошла с ума, и пошлёшь куда подальше. Спросишь: «А как же, твою мать, свадьба и твой жених?»       — Чего же ты ждёшь? — отвечаешь вместо этого.       И смотришь исподлобья.       Ты истинная бесовщина. Плохая компания, которой пугают хороших девочек. Ты наваждение, которое морочит мне голову и заставляет пойти по кривой дорожке. Разрушить всё, что было. Разъебать всю свою жизнь. Какого чёрта ты вообще встретилась мне? Откуда ты взялась?       В твоих глазах ничего святого. Как же мне это нравится…       Наклоняюсь вперёд и жадно притягиваю к себе за футболку. Ты подаёшься навстречу и запускаешь руки мне в волосы. Солнце на твоих губах такое сладкое… А кожа горько пахнет цедрой.       Не говори мне, что ты тоже об этом не думала. Я не поверю. Ты давно вручила бы мне договор на покупку моей души, и единственное, что я спросила бы: где поставить подпись? Ты показала бы мне то, от одной мысли о чём у меня пылают уши. Только что-то тебя останавливало.       Но больше никаких промедлений и тормозов. Я трогаю тебя не так, как это делают друзья, и ни о чём не жалею. Потому что таких, как ты, больше нет. Ты – другое измерение. Да, несовершенное, опасное и непредсказуемое. Но я не хочу из него возвращаться.       Ты издеваешься и дразнишь, то касаясь своим языком моего, то отстраняясь. То прикусываешь мои губы, то углубляешь поцелуй настолько, что я забываю дышать. Такими темпами мы вот-вот выпадем из окна.       Я беззвучно смеюсь. И ты смеёшься, прочитав мои мысли.       Не разрывая поцелуя, заставляешь подняться. Нога подворачивается на разбросанных по полу кистях. Но ты крепко держишь меня, а потом с силой вжимаешь в стену.       Твои уверенные прикосновения как инъекция седативного препарата. Тело становится ватным и податливым. Я сползу на пол, если ты отпустишь меня.       Никогда бы не подумала, что несвобода может быть такой приятной.       Твоя ладонь с нежностью проходится по моей щеке, властно останавливается на трепещущей шее, скользит ниже и сжимает грудь. Из горла вырывается захлёбывающийся стон.       — Давай сбежим? — шепчешь мне в губы.       — С удовольствием…       Ты держишь меня за руку, когда мы спускаемся вниз по лестнице, и ведёшь за собой по пустому переулку. Там, за углом дома, в свете фонарей поблёскивает твой байк. Ещё немного, и мы рванём отсюда прямиком в ускользающий закат.       Ты вспрыгиваешь на своего стального коня. Рёв двигателя ударяет в стены тесной подворотни и на миг оглушает. Протягиваешь мне шлем, а я смотрю на тебя и не могу сдвинуться с места.       — Ты чего?       Последние лучи померкли. Солнце провалилось за горизонт.       Больше всего на свете я хочу взять шлем, сесть на байк и, вцепившись в тебя покрепче, свалить подальше отсюда. Но всё, что могу сделать, это протянуть руку и провести кончиками пальцев по твоему подбородку.       Слова крутятся на языке, но тают, оставляя горькое послевкусие.       А пока они тают, солнце снова вспыхивает в твоих зелёных глазах. Но это не значит ничего хорошего.       Это значит, что мы всё ещё в огромной пустой комнате, где нет ни одного предмета мебели. А мягкие розовые рефлексы от цветов всё ещё покрывают твою кожу румянцем. И широкий подоконник, на котором мы сидим, всё ещё тёплый от солнечных брызг.       — Ты чего? — повторяешь шёпотом.       Сердце колотится и трепещет так, что со стен осыпаются остатки краски. И пока ты смотришь на меня широко распахнутыми глазами в ожидании ответа, от его биения ходуном ходят стены и дребезжат стёкла.       — Ничего, — наконец отвечаю я, пытаясь получше запомнить это прикосновение. — У тебя тут краска.       И убираю руку.       Я слезаю с подоконника и отряхиваюсь. Неуверенно переминаюсь с ноги на ногу.       В ушах звенит так, будто перед носом промчался товарный состав.       — Ладно. Пожалуй, мне пора, — бормочу я и задом наперёд направляюсь к дверям. — Удачи с ремонтом.       — Доброй ночи, — тихо отвечаешь ты, глядя мне вслед. — С меня эскиз.       — По рукам.       Мне показалось, или в последний момент в твоём взгляде промелькнуло разочарование?       Но это уже неважно.       Лестница. Пролёт. Другой...       Безлюдный переулок, вымощенный брусчаткой, почти заполнила ночь. Последние сладкие брызги исчезают со стен домов, испаряются с остывшего асфальта и из водосточных труб. И криков чаек больше не услышать. В холодном северном городе их никогда не было.       Нерешительно останавливаюсь и поднимаю глаза: в открытом настежь окне на втором этаже стоит куст с ярко-розовыми цветами. Выглядит как портал в другое измерение. А чтобы туда отправиться, нужна исключительная смелость и безрассудство.       Нет. Это точно не про меня.       Срываюсь с места и шагаю вниз по улице, набирая скорость с каждой секундой. Ёжусь от холода, которым задышал город с наступлением темноты.       Нервно хлопаю по карманам. Да где же? Слава богу, нашла... «Надо это заканчивать», — со стыдом думаю я, втягивая дым.       Но, наверное, все невесты выкуривают по полпачки за вечер. Мозги набекрень от этой свадьбы. Надеюсь, скоро пройдёт.