Вина

Победи себя и выиграешь тысячу битв.

      Волчица ждала у крыльца. Ники замахнулся на нее, крикнул хрипло и зло, с оттяжкой: — А ну-у, пшла-а!       Волчица вскочила, закрутилась на месте, поджав хвост и опустив голову, отбежала от сруба. Потом медленно, по своим же следам, вернулась и выжидающе уставилась на человека.       Ники посмотрел, прищурившись, на ползущее над соснами тусклое зимнее солнце, забросил рюкзак за спину и пошел под навес, к пикапу. Лысой щеткой счистил снег с лобового стекла, прошёлся по капоту и обмахнул треснувшее зеркало заднего вида.       Волчица наблюдала издали, вывалив язык. От взгляда ее жёлтых глаз в душе Ники вспыхнула тоска. — Пошла отсюда, — сказал он негромко, уже без злости. Дёрнул ручку. Проржавевшая дверца пикапа издала визгливый скрип. С крыши ссыпался пласт потревоженного снега и угодил Ники за шиворот.       Волчица дернула кончиком хвоста и тихо заскулила.       Не спуская с нее глаз, Ники бросил рюкзак на переднее сиденье, помедлил, прежде чем лезть в машину, ухватил с поленницы полено полегче и, размахнувшись, швырнул в волчицу. Та присела на задние лапы. Полено, не долетев добрых пяти футов, вспахало снег, прочертило неровный рубец и утонуло в сугробе. — Уходи, — обречённо попросил Ники.       Радио на бардачке кашлянуло и объявило: — В Скруджфорте полдень. В эфире Сара Джей с песней «One love for tonight».       Ники залез в машину, со второй попытки захлопнул дверь так, чтобы ручка щёлкнула, и закурил. Пустой пластиковый кофейный стаканчик попался ему под ногу вместо педали газа. Ники пнул его, дёрнул рычаг на первую передачу и сдал назад, выруливая от дома. Уже сворачивая на трассу, в зеркале заднего вида Ники заметил, что волчица никуда не делась. Она обнюхивала брошенное полено.       ЭлДжей ходил возле пикапа и считал мешки в кузове, поочередно тыкая в каждый пальцем. Кожа у ЭлДжея была смуглой, как после года прожарки в пустыне Руанды, а ногти широкими, бледно-розовыми и на смуглых узловатых пальцах почему-то казались Ники мерзкими, как розовые хвосты черных крыс. — Семь с сахаром, пять муки и пять ящиков солонины.       Ники кивнул, глубже затолкал руки в карманы.       Столбик термометра опустился ниже к минус шести по Фаренгейту. Зимними днями солнце едва успевало прокатиться по верхушкам поросших лесом гор и нырнуть обратно в берлогу.       ЭлДжей стоял у пикапа в рубашке, вязанной безрукавке с неровной бахромой по краю и в ковбойской шляпе. Никто из местных таких шляп не носил, но ЭлДжей был пришлым. — А бензин? В прошлый раз их толстомордый… Хэнк... спрашивал бензин. — Бензин не привозили. У самого в баке две столовых ложки. Может, к пятнице, когда метели утихнут.       Ники потянулся закрыть борт пикапа. ЭлДжей остановил его: — Ещё бензопила.       Развернулся и неспешно пошел к магазину. — Давай быстрей, — попросил Ники. Холод грыз ему ноги сквозь джинсы. На таком морозе спасли бы лыжные пуховые шаровары, но в Скруджфорте не любили туристические новомодные штучки.       Городишко, заброшенный в дебри Дикого Севера, жил традициями, охотой и редкими караванами фур, приползающими с Большой земли через перевал скоротечным холодным летом или зимой, если позволяли заносы.       Туристы прилетали на поплавковом «de Havilland», садились на озеро, пугая рыбу, и начинали щелкать — горы, лес, старика Митчелла в шапке с лисьим хвостом. Потом уезжали дальше, на перевал, на горнолыжные трассы.       Скруджфорт туристов не замечал. Для сторожилов они и микроавтобусы, обклеенные плакатами экскурсий по двадцать баксов, оставались призраками, видениями, существующими параллельно настоящему Скруджфорту. — Давай быстрей, — повторил Ники. С гор на город ползла тяжёлая серая туча.       ЭлДжей обернулся через плечо: — Торопишься? — Холодно, — признался Ники. — Да… — ЭлДжей в любой мороз выходил на крыльцо своего магазина курить в рубашке. Как любой пришлый, он перебарщивал в желании казаться своим. — Не заглохнешь? На своем ведре-то. — Пять миль протяну.       ЭлДжей зашел в дом, и Ники не услышал.       Пикап был старый. Его никто не чинил и не красил. Кузов ржавел.              Плешивая лайка, часто спавшая в котельной магазина, обнюхала колесо, помочилась на него, принюхалась к Ники и зарычала.       В магазине громыхнуло. Цепанув рукояткой дверной косяк, ЭлДжей вытащил бензопилу, легко одной рукой закинул ее в кузов. — И деньги забери. А то черти только просят. У Гэри, мать его, яиц не хватило прошлый раз потребовать должок. — Заберу.       Лайка отбежала, крутанула хвостом и визгливо залаяла. ЭлДжей брызнул в нее снегом с носка ботинка. — Пш, сдурела?       Ники полез за руль. Тайком понюхал воротник куртки, ничего не учуял и разозлился сам на себя. — Если к вечеру сильно заметет, то деньги заброшу завтра.       ЭлДжей кивнул. Ники его уже не интересовал.       Первым из-за деревьев выскочил флажок. Кусок красной тряпки на шесте. А потом лес раздался, и вынырнули голубые трейлеры, снегоходы и буровая установка. Залаяли собаки.       Стоянка буровщиков сидела в лесу на проплешине скалистого башмака горы и за два года, которые белые люди искали свое «золото», палаточный городок успел разрастись до небольшого поселка.        Ники сбросил скорость и затормозил возле длинного барака, водруженного вместо фундамента на толстые спилы еловых стволов и по походному сколоченного из фанеры и досок.       Мотор пикапа харкнул и замолк. Дверь барака распахнулась. На ходу натягивая меховую шапку, на улицу выскочил мужчина и приветственно помахал рукой.       Не дожидаясь, пока он добредет по глубокому снегу, Ники вылез с водительского места, откинул борт пикапа и потянул на себя первый ящик. Чужие руки перехватили тяжёлый груз в воздухе. — А ну дай сюда. — пробасил мужчина. — Зашибешься. Здорово, Ник. А Гэри? Не разогнется никак? — Никак. Может, до весны. ЭлДжей попросил пока меня вам закидывать… — Ники посмотрел на мешки в кузове и хоть убей не смог вспомнить, что в них, — припасы. Да, Хэнк. Он еще сказал про кредит напомнить. За прошлый раз. — Кредит. — Хэнк поставил ящик в снег. Потер красный подбородок, покрытый трёхдневный черной щетиной. — Ключ от кассы у Дэвида. Схожу. Подождёшь?       Ники подумал. Пикап громыхал как надо. Буровая не работала. В тишине мотор было не слышно лишь мертвецу. В памяти Ники всплыли голодные жёлтые глаза волчицы. — Ты разгрузи пока лучше, Хэнк, а я сам заскочу. — Ага. Ник, слушай… — Ники обернулся. Их с Хэнком разделяла всего пара шагов. Можно было легко вернуться. — Давай лучше я.       Хэнк был на две головы выше и старше на пару десятков лет. Хэнку было за пятьдесят. Он был широким и казался слишком неповоротливым, как медведь. Он думал, что точно знает, как лучше. Может, видел в Ники сына и хотел сберечь.       Родного отца Ники не знал никогда. Догадывался, разглядывая в зеркале свои тонкие рыжие волосы, что тот был не из местных, хотя живьём не видел. В юности Ники мечтал найти родню, даже собирался скататься разузнать побольше в Мерилендский интернат, в котором провел первые пятнадцать лет жизни. К двадцати девяти интерес угас и просыпался изредка, больше по-пьяни, странными вспышками, похожими на приступы застаревшего радикулита. — Разгружай. Я быстро. — Дэвид со связью возится, — тихо сказал Хэнк. Его темная шапка стала седой. Снег сыпал сверху с матово-серого неба мелкой крошкой. Солнце скрылось за тучей.       Ники отвернулся и молча побрел к трейлеру, на крыше которого торчала плоская спутниковая тарелка.       Дэвид смеялся. Ники подумал, ему послышалось. За два года знакомства он впервые слышал подобное. — Хорошо, — сказал Дэвид. — В понедельник я тебя встречу. Тебе понравится. Здесь очень красиво. Немного холодно, но чертовски красиво. Покажу тебе восхитительное место у озера. Спасибо, что согласилась приехать. Я рад. Я…       Рация издала булькающий звук и заглохла. Дэвид чертыхнулся, потряс передатчик.       Ники подождал, пока чужой смех стихнет у него в голове, и постучал костяшками пальцев о фанерную дверь.       Дэвид обернулся. Остатки улыбки, блуждающие на его губах, погасли. — Скажи «привет», — подсказал Ники.       Дэвид молчал. Потом осторожно положил рацию, словно стеклянную, поправил паяльник и непонятно кому объяснил: — Контакты барахлят. Надо перепаять. — Я продовольствие привез, — сказал Ники. — У Гэри позвоночная грыжа. Ты смеялся. Хорошие новости?       Дэвид пожал плечами. Поправил волосы. Когда он только приехал, короткий ёжик на его голове не нуждался даже в расчёске. Сейчас отросшие пряди спокойно ложились за ухо. — Как ты меня нашел? — Я же колдун, помнишь? — Ники прикинул, сколько времени Хэнк убьет на семь мешков и четыре ящика. Выходило не так уж много. Канистр с бензином не хватало определенно. — Ты снова носишь кольцо.       Дэвид опять не ответил. Только посмотрел на узкую полоску золота на пальце, будто видел впервые. — Хэнк сказал, ты тут ковыряешься. А это… — Да, позвонил. Чинил рацию, решил опробовать и сам не знаю. Позвонил домой и, представляешь, дозвонился. — Дозвонился, — повторил Ники. Холод из открытой двери гладил его по спине. — Помирились, значит. Ты больше не идиот, похоронивший себя заживо в глуши? Не мерзавец, думающий только о работе? — Я всегда идиот, — поспешно сказал Дэвид. — Ники, послушай… — Ты придёшь сегодня в паб? — перебил его Ники. — У Макгрегора снова завелось виски. Старик лично за семьдесят миль до Нью-Порта катался. А то, видишь, замело… Когда еще фуры будут. Ребята попросили, так Макгрегор сам и поехал, представляешь?.. Привез пару ящиков. Бросил в кузов своей колымаги. Оно там, наверное, замёрзло к чертовой матери. — Ники… — Сразу и виски, и лёд. — Ники.       Ники замолчал. Поднял голову. День померк. А Дэвид был обычным: гладко выбритым, в вязаном свитере с нелепыми оленями Санты и с тёплым взглядом ореховых глаз. Он был полной противоположностью холодной северной глуши, где они с Ники повстречались два года назад. — Я не приду, — сказал Дэвид. — Извини.       Солнце клонилось к закату. После полудня зимой светлые часы пролетали быстрее пули. — Ты уже пару недель, как носишь опять кольцо, — сказал Ники. — Думал, я не замечу? Дозвонился… Зачем врать?       На обратном пути, уже въезжая в Скруджфорт, он вспомнил, что забыл самое главное — получить у Дэвида деньги для ЭлДжея.       В доме у Ники было только самое необходимое: бак с водой вместо душа, дровяная печь, стол, кровать, полка над раковиной.       Раньше в срубе зимовали охотники, застигнутые метелью на промысле. Ники заплатил за гниющий в лесу сруб в городскую мэрию тысячу и ещё две спустил на обустройство, мебель и новый настил на крышу. Сруб стал уютней. Удобней. Но оставался все равно маленьким. Поэтому просто незаменимым для Ники стал сарай.       Клетка заняла добрую его половину, солома из настила разлеталась по всему полу. Несмотря на это, волку было тесно. Это был черный самец с широкой грудью и высокой холкой. Ники часто видел стаю из окна и почти не сомневался, что перед ним — вожак.       Ники достал с ледника рыбу, постучал по верстаку, сбивая наледь, и бросил в клетку. Волк жадно схватил еду, зажал лапами и вгрызся задними клыками. По сараю поплыл рыбный дух.       Ники открыл окно. Тень метнулась по снегу прочь: от дома к лесу.       Волк поднял голову, прислушался и заскулил. Ники вздохнул. Кинул в клетку добавку, отпер дверь и с третьей рыбиной в руке вышел на улицу.       Свет лег на снег косым жёлтым прямоугольником. Волчица аккуратно сунула в него морду, принюхалась. Ники слушал, как волк мечется и пытается рыть когтями доски. Его стая ушла вслед за оленями на Юг. Леса зимой опустели. Зима выдалась суровой. Даже лоси обошли озеро и в поисках пищи спустились вниз по реке в чашу долины к подножью гор. Волчица осталась. После того, как Ники выследил и усыпил дротиком самца, она прошла по следу и с тех пор кружила вокруг сруба, как на привязи.       Ники бросил рыбу на снег. Волчица понюхала, схватила и начала есть. Она не хотела уходить далеко, а охотится в окрестностях ей явно не удавалось: сквозь шкуру проглядывали ребра.       Ники вернулся в сарай и закрыл окна. Потом подошел к клетке. Волк лежал. Он больше не шугался, как неделю назад от любого звука или тени. Запахи человеческого жилища стали для него привычными.       Ники сел на пол, скрестив ноги перед черной мордой по другую сторону прутьев. Волк поднял голову. Глаза зверя и человека встретились. Ники думал: о холоде снаружи, о полном желудке, о волчице за дверью. О том, как стая, должно быть гонит сейчас добычу. Зрачки волка дрогнули. Тепло от печи убаюкивало Ники. Запах рыбы больше не раздражал. Тонкое ощущение пойманного равновесия пронизало тело, словно именно должная часть была вынесена во вне и необходимая оставалась при нем. Дремлющий человек перед ним не был врагом.       Ники выгнул хребет, потянулся. Ему снилось, как он поддевает носом щеколду, как толкает плечом дверь. Волчица лизнула его в морду и запрыгала рядом, как щенок, норовя завалиться на спину и подставить брюхо. Ники снилось, как он бежал по снегу, и наст выдерживал его вес. Как петлял по лесу, как спугнул белку и погнался за ней. Луна серебрила снег у корней сосен. Ники свернул на запах железа и дыма, вынырнул из чащи и замер.       Человек сидел на ящике возле коробки побольше, в которой жил, и ножом стругал какую-то деревяшку. Заметив Ники, он не дернулся, не побежал, не начал звать других людей. Рядом лежал топор, но человек не потянулся и к нему.       Волчица скулила, уткнувшись Ники в меховой воротник. Она не понимала, зачем из раза раз, петляя по лесу, бежать сюда. Дым и звуки стоянки пугали ее. Человек посмотрел на Ники и спросил недоуменно: — И зачем ты сюда все ходишь?       Он тоже не понимал.       Всю свою жизнь, сколько Ники себя помнил, он куда-то шел. И каждый дом был для него временной стоянкой. Дольше всего Ники прожил в хижине старого индейского шамана на границе штата. У шамана было смешное имя Акисита, он курил длинную трубку, по вечерам пил светлый эль, сидя перед камином, и продрогшего мальчишку подобрал, может, из жалости. А может, замаливал какой-то старый грех.       Ники прожил с Акиситой два года и услышал много странного: про тайгу и голоса, что живут в ней, про то, как их слушать и как отвечать. Как правильно задавать вопросы. А ещё научился чинить моторы, охотится и плести из красных лент и перьев ловцы снов, чтобы продавать в местной лавке туристам по три бакса за штуку. — Ты найдешь свое место. Оно далеко. Но ты найдешь, — пообещал Акисита на прощание. — Только идти придется долго.       Скруджфорт был от дома Акиситы в двухстах милях. Ники никогда не загадывал, что именно Скруджфорт станет его домом. Но после встречи с Дэвидом, после веселых попоек в баре и ночей, проведенных в остывающем срубе под одним колючим шерстяным одеялом, это расстояние в долгих двести миль грело Ники сердце. — Беги, — сказал человек. — Подружка твоя волнуется.       Волчица поскуливала с опушки. Лес манил ее. Человек отложил нож. Посмотрел на Ники и нахмурился. — Что тебе? Жрать? Что тебе от меня надо? Иди, пока не подстрелили. И не приходи больше.       Под перчатками на пальце человека блестело кольцо. Его давно не носили, поэтому оно выглядело как новое. Ники отскочил к опушке, задрал морду и тоскливо завыл.       Самолёт заходил на посадку тяжело, продираясь через метель. Летом он садился на воду брюхом, как гусак. В середине зимы лёд спокойно выдерживал его вес. — Волнуешься? — спросил Ники.       Дэвид, высматривавший пассажиров, крутанулся на месте, будто его прижгли железом. — Ты что тут делаешь?       Ники тоже оглянулся через плечо, указывая взглядом. ЭлДжей болтал с начальником посадочной станции. До звания аэропорта озеро не дотягивало. — Бледно выглядишь. Волновался? Всю ночь не мог заснуть? — Откуда знаешь? Да, ты колдун, — отшутился Дэвид.       Самолёт остановился, винты помолотили воздух ещё минуту вхолостую и тоже замерли. Пассажиры по одному начали спускаться по трапу из самолёта, неловкие, беззащитные под секущими порывами холодного ветра. Люди на берегу замахали им руками. Кроме Дэвида на станции встречать рейс с родными собралась добрая половина поселка геологической экспедиции. — Ага, — подтвердил Ники, — колдун. Ты меня так первый раз назвал, когда я тебе отсосал. В машине, после того, как все смотрели у Макгрегора в баре матч за супер кубок.       Дэвид закашлялся. Слова Ники утонули в его потугах.       Одна из фигурок, судя по походке, женщина, в светлом пуховике тащила по деревянному настилу, брошенному на лёд, нелепый красный чемодан на колесиках. — Ты говорил: «Она меня выкинула». Говорил, что сломал себе жизнь, как попал под поезд. Не знаешь, что теперь делать. Что потерялся один посреди этого снежного ада. Что замерзаешь. — Ник. — Поздно.       Лёд блестел под солнцем. Ники прищурился — от этого блеска у него слезились глаза.       Фигура в белом пуховике шла вперёд — перла, как лось в буреломе. ЭлДжей трепался с начальником станции о керосине. Ники развернулся и пошел к машине прежде, чем у фигуры в белом пуховики станет видно лицо.       Домой Ники добрался только к вечеру. Темный сруб казался на фоне черного леса огромным сугробом.       Ники загнал пикап под навес, вылез. Ноги показались ему тяжёлыми, будто к каждой привязали по гире. Желание сесть прямо в снег пришло и не уходило. От поленницы пахло сырой древесиной. По боковому зеркалу пикапа ползла белая змейка изморози вдоль трещины. В зеркале отражалась лишь темнота.       Мокрый нос ткнулся в руку. Ники резко обернулся, волчица отскочила, поджав хвост, замерла, прижала уши и медленными настороженными шажками снова подкралась, обнюхала рукав, штанину ботинки, покрутилась и села у ног, заглядывая в лицо снизу вверх.       Ники стоял, не шевелясь, и невидимая струна внутри него дрожала все сильнее.       Белый пуховик и черный лес, рыжий огонь дровяной печи, полосатые простыни, белая кожа, красный шерстяной плед.       Шёпот.       «Знаешь, ты спас меня из этого холода. Явился из своего леса, как дух, и заставил сердце биться. С тобой я чувствую себя снова живым. Может, ты правда колдун?»       Волчица облизнулась, встала, отбежала, закинула морду к ранним звездам и пронзительно завыла.       Ники вздрогнул. Струна лопнула. Ники побежал, на ходу стаскивая куртку и перчатки, взбежал в сарай, швырнул куртку в угол.       Волк в клетке вскочил, заметался, забился в угол, когда человек рухнул на пол рядом с клеткой. — Смотри на меня, — прорычал Ники и врезал ботинком по прутьям, — смотри на меня, сука.       Волк смотрел, ощетинившись и порыкивая. Он не понимал слов, но чувствовал угрозу.       И это не было ни осторожным договором, ни пойманным равновесием. А было словно падение в прорубь под лед: в одно мгновение — сразу с головой, без шанса, в обжигающий смертельный холод, где не вдохнуть, и сердце рвется из груди от притока адреналина.       Волчица по привычке хотела напрыгнуть, Ники сбил ее плечом и бросился вперед. Он бежал, стрелой, задыхаясь, не жалея случайного тела, бежал сквозь лес. …Представляешь, Ник, сказала, если я люблю свою буровую больше ее, то чтоб к ней и катился… … собрала вещи и ушла… … сказала, не собирается ждать три года, сидя у окна, как вдова… … это чудо, что я тебя встретил… … сказала: «чтоб тебя там волки сожрали»… … волки…       Волки.       Поселок буровиков гулял. Горели окна, ходили люди, слышался смех и возгласы. Гости бывали здесь редко. Хэнк шутил, что увидеть семью пару раз за год — счастье.       Ники крался по опушке, тенью шнырял в кустах. Дым забивал нос, притуплял нюх. Собаки смотрели на людей. Чуяли жаренное мясо, гарь бревен, запах бензина.       Ники обошел поселок кругом, посмотрел на крайний фургон, тот, где накануне человек выстругивал что-то из деревяшки. Дверь была заперта. Окна завешены тряпкой. Свет не пробивался в окна. Фургон был обшарпанным и старым. От него веяло отчаяньем, одиночеством. Безнадегой, лютой, как местная зима.       Ники развернулся и побежал по тропинке вниз, к озеру. Туда, где не было линялого тряпья на окнах, продавленного дивана и хлама, распиханного по углам.       На озере, окружённом старыми елями, в свете луны серебрился лёд. Седая шапка горы поднималась над лесом. Дикая северная глушь, не скрываясь и таясь, распахивала объятья отважным, готовым взглянуть ей в лицо, проникнуть в самое сердце.       «Я покажу тебе замечательное место», — обещал Дэвид.       Первой Ники услышал женщину. Она что-то говорила, потом засмеялась. Немного смущенно мужчина тоже засмеялся — подыграл.       Она стояла спиной к лесу и смотрела на озеро, а он — сбоку, вполоборота к опушке. И она не видела Ники, когда тот вышел из-за деревьев, только отсмеявшись, тихо вздохнула и потянулась к мужчине поцеловать. А он увидел сразу. Схватил женщину, дернул на себя. Та ойкнула, полу упав на грудь мужчины, вырвала руку, недовольно спросила: — Ну, что еще? — И лишь потом обернулась.       Лицо женщины вытянулось, она отступила, прижав руки к груди, и как маленькая прошептала: — Матерь божья, волки. — Не шевелись, — попросил мужчина и потянулся к ружью на плече. — Это старый знакомый… Знаешь, ходит ко мне… Не бойся. Главное…       Ники зарычал. Женщина была красивой: с высокими скулами и большими глазами, но волк в душе Ники сказал: мясо. — Не надо, — сказал громко мужчина, — уходи. Пошел прочь! — Ружье уже лежало у него на локте. — Ну!       Низко пригнув голову, Ники шагнул вперед, и ровно на шаг назад отступила женщина. Она не была охотником, она не была ни сильной, ни храброй. Она была не нужна. Быстро-быстро дыша, она попятилась, а потом вдруг повернулась и побежала к стоянке, с трудом выдергивая ноги из глубокого снега. — Стой! Джессика! — крикнул мужчина. Взгляд его, прикованный к Ники, на секунду скользнул в сторону. Ники бросился вперед. Широкими размашистыми прыжками пролетел мимо. Женщина оглянулась, вскрикнула. Ники прыгнул. Вцепился в плечо, но не удержался, рванул на излете и приземлился в снег позади. Женщина упала на колени. Из разорванной куртки торчали белые куски. Запахло кровью. — Не смей! — крикнул мужчина и вскинул ружье.       У Дэвида всегда было мясо. В самые лютые морозы. Он был превосходным охотником.       Ники прыгнул. Один прыжок до жертвы, один укус — располосовать беззащитное горло. Один выстрел…       Волчица метнулась из кустов вперед низким стелющимся броском и, уже очутившись у самых ног Дэвида, взметнулась вверх, будто перед ней был обычный лось, а не человек с ружьём.       Сухо хлестнул выстрел. Волчица завизжала, плюхнулись на снег. Хромая на задние лапы, побежала к спасительным деревьям. Ружье дымилось. Дэвид хрипел, будто пробежал целую милю, и смотрел не на волчицу. Глаза у него стали бешенными, безумными, рот дернулся, как в припадке. — Оставь ее! — крикнул Дэвид. — Ники!       Ники осел. Теряясь и путаясь в собственных лапах, отскочил, пригвожденный к земле взглядом Дэвида, попятился, задрожал и кинулся к лесу.       Одно слово. Один выстрел.       Женщина осталась лежать в снегу, истошно крича и закрывая лицо руками. Со стороны лагеря на помощь спешили люди. До Ники долетали их голоса и крики. А потом все стихло.       След волчицы на снегу отметила тонкая струйка крови. Сама она нашлась в овраге, в миле от поселка. Пуля раздробила ей заднюю лапу и засела в животе. Какое-то время волчица ещё шла. Потом, когда боль стала невыносимой, легла и заскулила. Снег под ней окрасился алым, но не сильно. Большая часть крови лилась в брюшину.       Ники подошел, принюхался, подождал, убедившись, что волчица не встанет, лег рядом бок и бок. Мокрый язык благодарно лизнул его в морду.       Всю ночь волчица шумно дышала, поскуливая. Мохнатый бок раздувался, как кузнечные меха. К утру ее дыхание оборвалось.       Ники встал, отряхнулся. Лес гнал его прочь. Лес говорил идти домой.       — А он ей все плечо разорвал в клочья, — рассказывал ЭлДжей. — Ты поаккуратнее там в лесу. Оголодали зверюги.       Ники слушал и кивал. — Значит, враньё, что ей волк всю руку целиком отхватил? — влез Макгрегор. — Враньё.       ЭлДжей рыгнул, громко поставил бутылку с пивом на барную стойку. — Враньё же?       Дэвид из дальнего угла сдержано кивнул. Помедлил и, только потому что ЭлДжей явно ждал ответа, добавил: — На большой земле зашили.       Ники бросил на Дэвида осторожный косой взгляд исподлобья и невольно вздрогнул. Карие глаза в упор буравили его, и казались парой черных дымящихся провалов ружейных дул. — Ну это плевое дело, — быстро сказал Макгрегор. — Меня эти твари, знаешь, сколько раз грызли? И на заимке, и в лесу на охоте бывало, мы с ними один раз оленя не поделили. Черти серые. Руку погрызли до кости. А ещё тоже было — пошел я в сортир, значит, а там за домом во дворе медведь, во…       Дома Ники накормил волка до отвала и открыл клетку.       Сытый зверь бросился наружу из сарая, даже не пытаясь напасть. Ники едва успел заметить, как мелькнул черный бок и через минуту исчез в кустах.       Зима перевалила за середину. Жизнь готовилась начать новый круг.       Ники курил на крыльце. Где-то за озером волчья стая пошла по новому следу. И длинный путь стал короче ещё на один шаг.