catharsis

Глаза боятся. Глаза прожигают и со всей нежностью в своём существе, как таковом, сжигают твоё тело дотла, оставляя лишь пепел и немного частиц души. Ты ненавидишь это и это ненавидит тебя, а парадокс в том, что жить без этого не можешь. Будет ещё хуже, но ты отказываешься, ты мучаешь и оттягиваешь, ты страдаешь. Ты не позволил страдать себе одному. Ты не позволил остаться себе одному и самостоятельно пережить эмоции и бушующий поток чувств и мыслей. Ты живёшь и катишься на самое дно, но на дне есть место для второго. Тело и душа это совсем разное. В твоей внешней оболочке нет никакой личности, она может быть привлекательна, но она все равно не несёт в себе ничего. Но это твоё все. Ты ничто без этого. Как бы увлекательна твоя душевная организация не была, ты продолжаешь втаптывать этот мир в грязь, имея лишь привлекательное личико. Ты пуст. Как и яков. Душа – это то, что дано разглядеть не всем. Душа образуется вокруг человека, ведь при рождении существо не имеет ничего, кроме крови и плоти. Всем абсолютно насрать на тебя, если твою "чистую душу" не видно за метры, и якобы "нужно покопаться", чтобы узнать тебя получше и осознать твое мнимое великолепие, которое существует лишь в пределах твоей немытой головы. Ты пуст. Как и оливер. Яков и Оливер пусты до последней капли крови в сперме на потертых старых простынях. И ничего не сможет напитать их до того момента, пока их тело и душа не сольются в грязном и порочном танце, в котором нет правил, кроме одного конечно. Ты должен испытать катарсис в сущности своей человеческой. Иначе можно ли назвать это любовью? Малыш, не так важно анальное проникновение. Стоны, кожа, скрипы, сверкание ножа, но, к сожалению, сейчас не тот жанр. Это все, на что ты способен. Это все, что можно было получить. А за окнами небо, вот оно безгранично, по сравнению с твоим узким сознанием. Узким, прямо как и очко Якова. Боже, какая несмываемая, вонючая и мерзкая дрянь. Они пойдут в душ, конечно, но тяжесть в груди и голове не смыть мылом. Оливер всегда был человеком с высокими моральным принципами. Он всегда жил по правилам, настолько уверованно, что иногда могло показаться, словно это не оливер следует правилам, а правила следуют за оливером. Ведь он вторая рука командира. Он ведь всегда мыслит рационально. Он ведь говорит только по делу и не позволяет себе лишних эмоций, хотя, скорее, он их вовсе не испытывает, ну... бывают моменты. Моменты, когда вечно еле приоткрытые глаза - которые такие скорее не из-за принадлежности к азиатской расе, а из-за нормального такого слоя жира - что грянут в похоти, словно на них ложиться пелена страсти. Она затуманивает разум, заставляя жертву покорно слушать и делать. Жертва в этом случае Яков. Руки ведь привязаны у одного, и это точно не оливер. В самом деле, их любовь можно назвать самым настоящим смыслом. Смыслом в жизни обоих. Ведь без смысла жизнь становится невыносимо скучной и заурядной, но, как только сквозь дни, недели и года ты находишь свой смысл, словно лезвием, предварительно перемазанным солью, по кровоточащей ране, ты живёшь и живёшь со смыслом. Они живут и живут любовью. Аллегория до тупого понятная и простая, но мы конченые животные. Ощущать, чувствовать, понимать и конечно содействовать. Это так давит. Ты словно закутан с головой в это, тебя запечатали в это, ты живёшь этим, ты дышишь этим. Тебе перекрывают кислород. Вздохи и выдохи принуждают жирную тушу дрожать и потеть. Ода. У оливера настолько дикое пототделение, что аж мерзко, но для Якова этот пот словно вода, как бы ужасно это не звучало. Кожа горячая, кожа мокрая и скользкая, а язык все больше доводит до трясучки. Язык блуждал по крайней плоти. Язык мог облизывать уши, нос, рот, глаза. Блять, он мог съесть тебя целиком, выпить всю кровь, но так и не насытить своё тело и душу. Грязно, мерзко, вкусно. Именно этими тремя словами Яков мог бы описать романтические и сексуальные отношения с оливером. Именно так можно описать их жуткую запретную и нежную любовь. Господи, прости меня, но любовь их была кислородом. Каждая жировая складочка, каждое ребро, каждая слеза и каждое выделение. вожделение. Ты хочешь, мечтаешь и делаешь, ты создаёшь в этом мире такую невообразимую связь. Бог простит. Бог просто простит. Ведь за такое и наказания не найдёшь. В любом случае им понравится. Наверное, Оливера и Якова можно было с уверенностью назвать конченными ублюдками, людьми с извращенным нравом, мазохистами, животными… Но даже самая пропащая, или иначе, самая благородная душа поймет их. Поймёт их глубину души. Не понять невозможно Не принять нельзя Тогда что делать? На самом деле лучше всего совершить суицид, а так нужно просто полюбить и принять. У Оливера такой же жирный и сочный член, напитанный, венозный и слегка кривой, прямо как и его телосложение. Многие уверены, что у толстых мужиков член от силы 5 сантиметров в эрегированном состоянии - может быть это и так, Яков ведь не опытная членососалка, и в жизни своей видал всерьез только свой член и член Оливера. Это было совсем не так, в случае с его толстым мужиком. Член оливера был желанным, вкусным и приятным. При каждом мягком и нежном толчке оливер словно пронзал Якова, но тем не менее ощущения вовсе не как от грубого секса, когда тебя используют словно бесчувственную секс куклу с вб. Нежный секс это словно соединение двух тел и душ в одно. Одно целое и сущное. Твои руки, ноги, тело в принципе ощущает такой невообразимый оргазм, от которого ты ещё несколько минут после секса отдышаться не сможешь, а то и прийти в себя. Ведь это удовольствие отличается от любого другого. это удовольствие принято называть неправильным и неверным, ведь оно якобы символизирует запретный плод, но давайте не забывать, что запретный плод сладок, даже если он на самом деле и окажется безвкусным огрызком, но удовольствие ты испытаешь как от сочного райского плода. Лязг, цепи и скрип кровати не мешают им абсолютно и полностью сосредоточиться друг на друге. Этой ночью им больше ничего не помешает, разве что наступление утра. Всякий раз, когда Яков находится вместе с Оливером, то он боится. Это не то, чтобы страх перед предстоящим или неизвестным, это страх, который испытывает овечка перед волком. В их взаимоотношениях Яков – овечка, Оливер – волк, как бы странно и абсурдно это не звучало. Как бы неприятно и недопустимо не было. Но Яков вовсе не против. Он любит страх. К слову, Оливер питает к якову другие чувства, даже близко не схожие со своим горячо любимым партнёром. Оливер испытывает по отношению к своему мальчику такое блаженство. Словно рядом с ним мир рушится. Слово за словом, он начинает понимать себя рядом с ним. Он наконец-то уловил связь с ним. Нежная до чёртиков и неожиданных вскриков, стонов, слез и смазанных поцелуев куда-то в подбородок. Может быть, это вовсе не вяжется с образом оливера: до невозможности сдержанный и такой славный парень! Но даже у таких людей есть свои скелеты в шкафу. Руки якова привязаны к изголовью старой кровати, которая находится в соседней казарме. Его ноги не могут сомкнуться и на сантиметр из-за фиксаторов, он способен лишь поджимать коленки и содрогаться в оргазме и небывалом удовольствии. Также принося это самое блаженное прекрасное чувство тошноты своему любимому. Он чувствует всеми фибрами своей неисправимой души то, как между его ног, внутри него блуждает навязчивый язык его партнёра. Так нахально. Оливер любит пробовать Якова "на вкус". Что только он не пробовал в своей жизни, из всего этого разнообразия самое лучшее всегда оставалось неизменным: вкус смазанной дешёвым клубничным лубрикантом дырочки Яши. Это смущает. О боже. Но в этом блюде есть один секретный ингредиент, о котором они не говорят вслух. Они оба его знают, но говорить о таком нельзя. Оливер запрещает своего седому мальчику мыть себя там, снизу, сразу после опоржнения кишечника. Фублять. На самом деле, и впрямь фублять, но мы не лезем к другим людям в постель, верно? Мы ведь приглашены и без того. В этой практике оливера привлекала возможность "объедения" с Яковом. Становление одним целым, ведь нет ничего интимнее дерьма. В особенности, если это не простое дерьмо, а дерьмо вашего возлюбленного. Оливер мог бы описать этот вкус как нечто из вон выходящее, но основная ассоциация была с ирисками. Сука, с ирисками. Дешёвыми старыми ирисками "кис-кис" с примесями чего-то неприятно горького. Для него и эта горечь вместе с блевотным ароматом станет благословением небес, ведь ничего вкуснее твоего любимого сероволосого мальчика нет и быть не может, это ведь и без того ясно. Оливера до дрожи в его толстых коленях возбуждал процесс римминга. Когда нежный язык проныривает внутрь расслабленного колечка мышц, доводя до колом стоящего небольшого члена, из которого ручьём сочился предэякулят. Язык блуждает и исследует внутренности, подцепляя каждую каловую массу, после чего моментально с аппетитом съедая её. Иногда он помогает пальцами, размазывая слюну и смазку по попке, а после чего без предупреждения заходит полностью внутрь, пробивая на хриплый стон и всхлипы. Пальчик исследует тугую дырочку, каждый раз надавливая на рандомные места, в поисках той самой точки G. Когда Яков нервно ерзал на лице Оливера, поджимая пяточки и вытирая мокрое личико своими длинными рукавами ночной кофты, которая насквозь промокла от неистового количества блаженной слюны, которую Оливер с удовольствием бы вылизал, выпил, высушил ‐ да похуй. Он просто хочет каждое возможное естественное выделение Якова. Он хочет Якова всего и полностью, хочет стереть его с лица земли, от чужих прожорливых глазенок, чтоб ни одна живая, да блять, даже мёртвая душа не имела право глазеть на его Якова, на его фарфорового Якова, который каждый день выглядел так хрупко и нежно, словно тронешь и он исчезнет, словно он ебаная героиновая шлюха. Он выполнен идеально, без единой царапины и изъяна на кукольной фарфоровой коже, бархатной, молочно-белой. Её хочется содрать голыми руками и оставить одну лишь гниющую, разъеденную опарышами и мухами, плоть. Его образ дополняли бездонные, даже пустые, кукольные чёрные глазки, из которых всегда что-то вытекает: то сперма, которой Оливер специально выстрелил на глаза Якову, чтобы тот немного поплакал, то те же слёзки. Горячие, соленые, и до безумия, до безумия Оливера, вкусные. Оливер готов слизать любую жидкость и не только, только чтоб она выходила из хрустального тельца Якова. Выдавливать болезненные вымученные стоны, и ласково успокаивать после каждой ночи, проведённой абсолютно и полностью вместе. Вдалбливаться в полу-живое податливое тело своим огромным жирным и потеющим, просто чтобы он умолял сделать это, чтобы он взмолился пред тобой словно перед богом, перед его богом. Выжимать все соки, жадно облизывая свои и без того мокрые губы, жирдяй поднимает его. Поднимает как ебаную пушинку. — Сядь, сядь на него, Яков... — проговорить это равнялось самому грязному оргазму, без участия рук, в его жизни. — Мх...оливер... — он смог лишь тихо простонать его имя. Сквозь слезы, слюни и всепоглощающее возбуждение, которое застелило собой страх, оставляя лишь животное желание. Сука. Оливер лежит на мокрой от пота и прочих естественных телесных выделений простыне. Лежит и тяжело дышит, словно прямо сейчас его душат с особой жестокостью. на самом деле это он и ощущал, только не физическим телом, а всеми фибрами своей пространственной души. Он ощущал цепь в руках Якова, конец которой был плотно прикреплён к шее, рукам, ногам, ко всему оливеру. Он находился взаперти рядом с Яковом, и следовательно, седой мальчик это прекрасно осознавал. Он этим пользовался. С удовольствием и вожделением. Кровать скрипит от коленок, которыми он полз прямиком к оливеру. Точнее, к его пульсирующему огромному члену. Слегка наклоняясь вниз, достаточно низко, дабы его иссохшие губы находились прямо у головки члена, которая безостановочно выделяла жидкость, вязкую, липкую и отвратительно пахнущую. И якову это нравится, блять, до усрачки! Я рыгаю. Яков хочет вылизать каждый сантиметр, начиная с толстой, даже жирной ‐ впрочем, как и её обладатель - головки, которая была отлично смазана и без постороннего вмешательства в виде слюны и дополнительной стимуляции оргазма с помощью рук, как говорится, организм и сам отлично справляется. Дальше плотный и сочный "ствол" члена, который пульсировал и словно с каждым нежным и практически невесомым прикосновением становился все больше, будто бы на дрожжах разбухая. Вены, краснота, и разгоряченность придавала ему определённо выигрышную форму, от чего можно было и закрыть глаза, что обладатель этого волшебно красивого и здорового членяры - ебаный скуф, с огромным жирным животом, определённо деформированной шеей, по виду которой даже не скажешь, где заканчивается шея и начинается лицо блядь, это находилось будто бы в симбиозе, и было стойкое, прямо как и моральные ценности якова, ощущение, словно в его теле каждый уголок был каким то "не таким", его тело нужно менять полностью, но все, кроме его реально превосходного члена. симпатичный волшебный великий прекрасный привлекательный милый чудесный славный здоровый отличный прелестный замечательный шикарный Сука, он был богоподобен, член Оливера был самым лучшим в мире Яков чувствовал себя облезлым кошаком в период мартовского сексуального, во всех смыслах, обострения. Он становился фанатом хуя своего партнёра. Яков медленно насаживался своей узкой глоткой на этот огромный агрегат, который еле влезал в его небольшой рот. Обе его ладони были на коленях оливера, и Яков разводил их стороны, для полного собственного удобства и комфорта. В этой ситуации хуй сосал, конечно, Яша, но и руководство над ситуацией было полностью на его тощей заднице, пока его мужчина мог лишь задыхаться в своих стонах, и захлебываться в собственной слюны в перемешку с внезапно выступившими слезами блаженства и удовольствия. Он обязательно оплатит якову тем же, заставив его рыдать как суку под ним всю оставшуюся ночь, которая кажется бесконечной. Его губы так аккуратно сжимают головку, засасывая её, делая некий "вакуум". У него не было даже малейшего представления о том, как нормальные люди делают минет, поэтому он следовал своим ощущениям, а то есть слюнявил, строил невероятно стремную рожу, делая свой фирменный, никому не всравшийся, "вакуум". А Оливеру до дрожи в ногах нравилось это выражение лица. Нравились впалые щеки, что старательно вытягивают из него всю белесую сперму, желая опустошить его яйца досуха. Яков жадная сука. Жадная до членов и спермы. А ещё Оливеру нравилось то, как эти бесчувственные черные, ничего не выражающие в обычное время, глазки могли наполняться солёными слезами, закатываться, делая упоротое "ахегао", которое по факту выглядело хорошо только в дешёвом инцест хентае 2019 года, но, к сожалению, в их времени ещё нет такого понятия, как "ахегао" да и хентай в принципе, да и сейчас не 2019, а 1915, поэтому давайте скромно пойдём нахуй. Это выглядит реально хуево. Но они получают животное удовольствие и им это совсем не надоедает. Скажу больше: будь их воля, то они вовсе бы друг с друга не слазили. Якову осталось совсем немного до того, чтобы довести своего парня до самого ахуенного удовольствия, что только он может ему дать, а дать он может, желательно в жопу, но пока что имеем, а имеем Якова в жопу… Пару резких толчков в тугую глотку, и вот: картина маслом, хотя тут средство изготовления будет составом совсем не как масло. Да и цветом. И текстурой... Когда мальчик чувствует то, как совсем скоро Оливер ярко кончит, он моментально отстраняется, беря прибор уже не в рот, а в руку, в которой эта валына кое-как помещалась. Его ладони двигалась в каком-то бешеном темпе, от чего и реакция последовала соответствующая. Лишь на 3 вещи можно смотреть вечно: как горит огонь, как течет вода, и как с лица седого худенького мальчика стекает семя.