Loveliness

Мария не боялась одиночества; она давно привыкла к нему. Оно окружало маленькую Машу и стало верным спутником взрослой. Одиночество сторожило покой Архиповой, не давало забываться и помогало сосредоточиться. Мария даже в шутку уверяла себя, что добилась своих высот исключительно из-за одиночества. Но иногда, когда в жизни происходили резкие перемены, и появлялось ощущение, будто отступить назад — это наилучшее решение, одиночество начинало требовать крови, цепляясь за плечи, и весело науськивая нечто про долг и ошибки. Тогда Маша с головой уходила в работу и, если все же удавалось добраться до дома, падала без сил, едва переступив порог. Из-за этого Мария ни секунды не сомневалась в правильности идеи - остаться в Петербурге: здесь можно было ответственно захлебнуться в работе, а в случае неудачи повторить этот трюк уже в Неве, так что Архипова, ругая себя, в тайне благодарила трагичные события за возможность провести пару реформ в управлении, которые, по мнению Марии, были необходимы. Так, чуть больше, чем за два месяца, произошла перетасовка кадров, была произведена ревизия архивов и направление пары дел на повторное возбуждение, некоторые висяки, наоборот, оказались отозваны, а недовольные граждане получили четкий режим работы приемной, что, впрочем, не мешало им продолжать ломиться в закрытые двери. За это время Маша даже успела найти себе развлечение. Ближе к обеду она тихонько подходила к окну и слегка приоткрывала жалюзи, выглядывая нерадивых сотрудников, если все было спокойной, то Маша, тяжело вздыхая, уходила обратно к столу, писать отчеты или заваривать кофе, а если кто-то все же «выкидывал номер», поправляла пиджак и уверенным движением распахивала дверь кабинета, ловя моментальное молчание. Первое время Архипова предпочитала просто смирять всех надменным взглядом, а когда это перестало работать, начала прикрикивать, активизируя по новой неспешное перекладывание бумаг от одного ведомства к другому, и это, надо признаться, необъяснимо поднимало настроение. Впрочем, бывали дни, когда провернуть подобное не получалось, и такие дни Маша ненавидела особенно. Быстрый стук клавиш - единственное, что разносилось по отделу в праздник, вгонял в тоску, а тишина приглашала в голову, задвинутые подальше мысли, бьющие набатом один и тот же мотив: «другие с семьей и друзьями гуляют, радуются солнцу, лету, а ты обнимаешься с компьютером». Конечно, Архиповой в чужом Петербурге и не с кем было встречаться, но за это время она вполне могла обзавестись хотя бы необременительными знакомствами, о чем регулярно напоминала по телефону мама, которой, к слову, стоило позвонить. Мария потерла глаза и потянулась за телефоном, когда тяжелый удар входной двери оповестил о пришедшем, а женский голос стал поочередно кого-то звать. Посидев какое-то время и надеясь, что гостья ее не заметит, Архипова все же решила помочь несчастной найти выход и, аккуратно выглянув, тут же приметила посреди зала знакомую красную макушку. - Вы кого-то ищете? Юля обернулась, отправляя улыбку. После произошедшего они едва обменялись парой фраз, пока разбирали завалы, выискивая тех, кому могла понадобиться помощь, поэтому сейчас Архипова, безусловно, с чисто профессиональным интересом, по новой рассматривала Пчелкину, стараясь сравнить настоящую Юлю с журналисткой из видео. У этой Юли были отросшие почти до плеч волосы, собранные в очаровательные колоски, и безразмерная куртка, с множеством нашивок, как, например «Ария» на правом плече или «куины»* на груди. Кто бы мог подумать, что Пчелкиной нравится рок. От этой мысли Маша невольно улыбнулась. Она признавала, что ей симпатизировали видео журналистки, в отличие от коллег, Архипова не считала их «желтушными» или оскорбительными, возможно, иногда через чур резкими, зато сделанными явно с пониманием проблемы и рвением ее решить. - Я принесла документы, Дима забыл, хотела отдать, но не могу его найти. - Он был с утра, но потом уехал по какому-то делу, просил выписать ему на завтра ордер, так что, очевидно, еще вернется. Давайте бумаги, я передам. - Спасибо. – протянув папку, кивнула Пчелкина. Маша заметила, что та оценивала ее в ответ, и Архипова знала – ей бросились в глаза и нездоровая бледность генерал-лейтенанта, и синяки под глазами которые, как бы Мария их не скрывала, все равно оставались заметны, и, наверняка, мятая рубашка, вообще-то оскорблявшая педантичную Архипову, но гладить которую просто не было времени. Интересно, использует это как-то или просто сделает выводы. - К слову, я же вас тогда не поблагодарила, - прервала неожиданное молчание Юля, - ну за то, что от пуль закрыли, я ведь уже успела начать жалеть, что завещание не составила. Мария поперхнулась, она и не предала тогда значения своим действиям, скорее «на автомате» защищала гражданскую, но от слов Пчелкиной в животе все-таки что-то екнуло: - Да не за что, работа у меня такая – людей защищать. А вот завещание вы зря не оставляете, журналистика – дело опасное. Нет, я не предлагаю вам, конечно, искать себе беду, берегите себя, а то, кто будет в интернете прославлять всяких злодеев. Юля фыркнула и, закусив губу, игриво склонила голову набок: - А вы, значит, осведомлены о моей работе? - Ни одного видео не пропустила, даже на телеграм подписана. - Не ожидала, что за мной следят настолько высокопоставленные лица, хотя, пожалуй, теперь начну тешить себя мыслью, что в ваших преобразованиях есть мое влияние. Пчелкина рассмеялась, и Архипова, глядя на нее, тоже. Потом, успокоившись, они какое-то время смотрели друг на друга, и Маша чувствовала, как расслабляются напряженные плечи, и как странное спокойствие летнего дня, наконец, настигает и ее. Наверное, от этого незнакомого ощущения Марии и не показалось странным предложение Юли дойти до Михайловского сада, она лишь кивнула и быстро исчезла в кабинете, дабы прихватить пиджак и телефон, все же погода в дождливый питерский июнь оставляла желать лучшего. Маша не могла ответить точно, сколько они гуляли. Часы сухо отсчитали пять часов, но Архиповой показалось, что, пожалуй, маленькая жизнь да прошла. Они ели мороженное на ступеньках Русского музея, гуляли по Литейному, обсуждали любимые книги и фильмы, успели поделиться и маленькими мечтами, вроде съездить в августе в Италию, ужинали где- то на Маяковской, вышли к площади Восстания, но в итоге все равно, в конце, оказались на стрелке Васильевского острова, где Юля, исключительно джентельменским жестом, пригласила Марию потанцевать среди веселых пар, вальсирующих на небольшой площадке. Это было неловко и глупо, к тому же еще и страшно, все же танец был для Архиповой жестом особо интимным, но отказать такой смешной и милой Юле было просто невозможно, отчего Мария все-таки согласилась на скромный танец в самом углу, возле спуска к воде. Потом они сидели на набережной: Юля курила, рассказывая про свой новый выпуск («Маш, да там такая сенсация! Ты будешь в восторге»), а Архипова слушала, откинувшись на локти и подставив лицо степенно убывающему солнцу. -Ты завтра занята? - Работаю, а что? – нехотя открывая глаза, уточнила Маша. Она сделала козырек из рук, оглядывая противоположный берег: Кунсткамера, Академия наук, Дворец Меньшикова, Юля… Архипова замерла, чувствуя, как резко вышибло дух. Плавный и нежный профиль Пчелкиной горел в закатном солнце, подсвечиваясь будто изнутри. Уголки губ были умиротворенно приподняты. Юля забавно морщилась от солнца, но при этом оставалось заметно, как блестели янтарем ее глаза, которые успели начать изучать Марию. Архипова смущенно отвела взгляд, надеясь, что Пчелкина не успела заметить, как побледнело лицо Маши. Да, вот такая глупая особенность, когда Архипова смущалась, она всегда бледнела. - Я же тебе пообещала показать вблизи Лахту Центр, давай заберу завтра с работы, поедем – посмотрим. На следующий день Юля действительно забрала Марию с работы на прогулку, через два дня – на еще одну, через три – на лекцию про Киру Муратову – любимую режиссерку Маши, а через четыре – катала на катере по Неве. На пятый день Пчелкина узнала, что Архипова не перегнала в Петербург свою машину и, несмотря на активные протесты, начала заезжать за Машей регулярно, а Архипова осознала, что старается как можно скорее уйти с работы – все же лето, стоит больше гулять, пока есть возможность. Через месяц Марию впервые позвали в бар коллеги, где она на спор перепила Цветкова и травила бесконечные байки из московского управления, а днем позже, после совместного обеда, прогуляться предложили Зайцева и Дубин, решившие сходить на ярмарку. Зайдя в тот же день в небольшую кафешку, Маша познакомила с ее владелицей Улей, обнаружив с ней схожий вкус в музыке. Еще через два месяца, махнув рукой и не дожидаясь окончания рабочего дня, Архипова спешила домой, где, разбирая завалы вещей и стараясь не потерять в них самое нужное, помогала, ужасно уставшей после тяжелой серии роликов, но воодушевленной Юле собирать коробки для переезда, отвечая попутно на сообщения Ксюши про сережки, которые она не могла выбрать, и сочувствуя Диме, воюющем уже пару дней с совсем новой кофемашиной. - Не бойся, если что-то забудешь, то потом заберем, да Уль, привет, да так, не занята сильно. Ты нашла ту пластинку Синатра?! Уля, ты чудо, через часик забегу забрать, до встречи! Вечером, в окружение коробок, под тихий голос Франка Синатры из проигрывателя, Мария любовалась тем, как привычно и по-домашнему выглядела Юля на кухне архиповой квартиры. Она увлеченно готовила материал, кусая кончик карандаша, поминутно поворачивая экран ноутбука к Маше, чтобы уточнить, хорошо вышло построить кадр или переделать. Архипова дала пару советов, обняла Пчелкину со спины, оставляя поцелуй на виске, и отошла к окну. Она выставила руку, ощущая накрапывающий дождь, и краем глаза ловя в стекле едва различимое отражение, покачала головой. Тень, выдуманное когда-то одиночество, туманом растворилась на улице, и Архипова молча попрощалась с ней. Одиночество оберегало ее маленькую, спасало и угнетало юную, а теперь было совсем не нужно – у Марии появились другие, кто мог о ней позаботиться.