may the dread wolf take you

Не печалься, сердце мое,

Путь терпения вознаграждается и

Ведет тебя к нашей любви,

И нашей радости.

            — Инквизитор!.. Чонгук резко взмахивает правой рукой, заставляя замолкнуть разведчицу, которая в ответ обиженно надувает губы, но не смеет перечить. Она останавливается у резного стола, на котором лежит огромная карта, захватывающая практически все государства, расположенные на континенте Тедас. Хардинг даже не пытается заглянуть туда, потому что все эти территории видела вживую — еще до того, как туда ступала нога Инквизитора. Вместо этого она с интересом оглядывается по сторонам, рассматривая обстановку зала, в котором ей все же редко доводилось бывать. Ставку командования обычно занимают трое советников во главе с Чонгуком, зачастую запираясь там и оставаясь чуть ли не на всю ночь, чтобы следующим утром выйти с кипой бумаг, знаменующей только одно — Инквизиция вновь решила чью-то судьбу. Каменные стены Скайхолда — крепости, ставшей оплотом Инквизиции на долгие годы, — не хранят тепло, однако Хардинг все равно успевает взмокнуть, краем уха слушая препирания Инквизитора и Жозефины, ответственной за «лицо» организации и представляющей ее дипломатическую сторону. — …Политические свистопляски! — роняет Чонгук под тяжелый вздох своей советчицы, пока Хардинг, стоя за его спиной, состраивает недовольное выражение лица. Ее взгляд падает на рыжеватые витражи, из которых льется свет уходящего солнца. Последние лучи озаряют ее мелкие веснушки, разбросанные по щекам и носу. Хардинг довольно подставляет открытый лоб и прикрывает глаза, улыбаясь. Мысленно она уже где-то посреди песков Западного предела, который запомнился ей своей жарой. Климат морозного Скайхолда, затерянного в заснеженных горах, разнится с пришедшими в голову воспоминаниями, но Хардинг почему-то и здесь становится невыносимо душно. Камин у самой дальней стены палит во всю, витражные окна плотно закрыты, а Чонгук, ведущий единственной рукой по карте, раздражен настолько, что на него даже не надо смотреть, чтобы понять — скоро полетят головы. И не факт, что врагов. Вполне возможно, что и любимых советников, прошедших с ним не просто через огонь и воду, а через полчища падающих с неба демонов, древнего тевинтерского магистра и попытки расформировать Инквизицию, когда та стала представлять угрозу. Хардинг тоже все это время была рядом — присоединившись к Инквизиции еще тогда, когда у нее не было даже лидера, она ни на секунду не пожалела о своем решении, ведь именно это позволило ей увидеть мир таким, какой он есть — прекрасным в своем первозданном виде и мрачным в своей необъятной жестокости. Разведчица одинаково любила оба варианта. Командир Каллен неожиданно хлопает по столу, привлекая к себе внимание. Жозефине трудно выстоять перед этими двумя — годы назад Чонгук зачастую принимал именно ее сторону, пытаясь уладить проблемы чисто дипломатическими способами, однако теперь все чаще обращался к грубой военной силе. Будь здесь Лелиана — тайный канцлер — она бы предложила иные пути решения, однако сейчас время не позволяло ждать ее ответа. Приняв пост Верховной жрицы Виктории, она потеряла возможность быть частью Инквизиции, но не прекратила всячески поддерживать организацию, которую сама же и создала. Ее шпионы часто работали на Чонгука, предоставляя ему такие сведения, о которых никто не мог знать. Лелиана была мастером своего дела… Хардинг тяжело вздыхает, когда понимает, что та более никогда не будет третьим советником. Ее место так и продолжает пустовать — Чонгук никому не доверяет. И даже те люди, которые начинали этот путь вместе с ним… что ж, у Инквизитора имеются веские причины больше никого к себе не подпускать. Жозефина срывается, говоря, что никто не понимает ее попыток решить все миром, и Чонгук и Каллен в мгновение замолкают, испытующе глядя друг на друга. Командир одними глазами дает знать, что позже сам извинится перед их дипломатом, на что Инквизитор только слабо кивает, вновь уходя куда-то далеко в свои мысли — эта привычка появилась у него относительно недавно. Его выдает только пустой взгляд, направленный куда-то в земли Ферелдена. Эта минута тишины необходима всем находящимся в Ставке командования. — Инквизитор, — вновь пробует обратиться Хардинг, однако ее даже не слушают. — Чонгук… — шепчет она, потянув за край его рукава, чтобы привлечь к себе внимание. Эльф грубо сбрасывает с себя ее прикосновение и до крови прикусывает нижнюю губу, силясь не сорваться. Разведчица вообще не виновата в его проблемах — она-то как раз-таки изо всех сил пытается их решить. Одна из немногих, кто согласился остаться в разваливающейся на глазах Инквизиции. Чонгук поднимает взгляд на высокие каменные потолки и быстро-быстро промаргивается. Выпавшие из утренней прически белесые пряди к вечеру некрасиво обрамляют его лицо, но он уже и не помнит, когда в последний раз беспокоился по этому поводу. Он изо всех сил машет головой, будто это поможет выбросить ненужные мысли из головы, и набирает в легкие побольше воздуха, чтобы, наконец, произнести: — Ты что-то узнала? — Чонгук оборачивается так же резко, как и звучит его вопрос. Хардинг, не привыкшая смущаться, все равно как-то стыдливо отводит взгляд в пол, потому что… — В последний раз его видели пересекающим границы Тевинтера, — шепчет она. …это явно не то, что хотел бы услышать Чонгук о своем возлюбленном, который долгие годы назад предал не просто его, но и всю Инквизицию. И весь мир тоже. — Тевинтер, значит, — Инквизитор вновь подходит к карте, ведя глазами к северу, где расположился главный оплот магии и рабства. Эльфийского рабства. Чонгук, неосознанно коснувшись правой рукой своего острого уха, глубоко вздыхает: — Мне стоило догадаться раньше о том, что ты направишься именно сюда… Все трое прекрасно понимают, к кому он обращается, и по их коже все равно бегут противные мурашки. Хардинг боязливо вздрагивает, хоть и растеряла весь свой страх еще во время многочисленных разведок древних эльфийских земель, которые до сих пор не потеряли своей ужасающей силы. На всем Тедасе не осталось уголка, где не проливалась эльфийская кровь. Вначале — из-за создания Завесы, которая отняла у эльфов их магию и бессмертие. Отняла у них все. Затем — из-за прихода людей, которые, совершая свои священные походы, варварски отбирали у ослабевшей расы земли и дома, а самих ее представителей сгоняли в эльфинажи — бедные и грязные районы. Те эльфы, кто не собирался мириться с происходящим, уходили в леса, всячески прячась и пытаясь воссоздать крупицы культуры, которая была безвозвратно утрачена из-за предательства одного из богов. Это он создал Завесу, отделившую эльфов от их магической сути. Изначально Чонгук принадлежал к одному из таких кланов долийцев, пока волей предназначения не стал Инквизитором. Хардинг исподлобья засматривается на его чуть сгорбленную спину. Когда-то именно ей довелось доставить новость о том, что весь клан Лавеллан, оказавшись втянут в политическую игру, погиб. Она помнит, как сообщила об этом. Помнит и о том, как Чонгук, в упор посмотрев на нее, без слов развернулся и ушел прочь, также сгорбившись. Только один эльф мог пойти следом за ним — он это и сделал. Невольно взгляд падает на левый рукав Инквизитора, свободно болтающийся сбоку. Этот эльф сделал кое-что еще. Командир Каллен в своем неизменном меховом камзоле громко прокашливается, нарушая воцарившуюся тишину. И, извинившись перед Жозефиной за грубость, спокойным тоном предлагает решить все позже — времени, как ни странно, у Инквизиции еще полно. Самое страшное уже произошло, а значит, спешить некуда. Вот только это не устраивает Чонгука, который, напоследок свирепо посмотрев на обоих советников, срывается с места, в мгновение покидая Ставку командования. Ни для кого из присутствующих не секрет, куда он направляется — эта башня, единственная во всем Скайхолде, стала для него оплотом силы и слабости. Ведь как там звучит старое эльфийское проклятие? Пусть тебя заберет Ужасный Волк? Именно этого он и не сделал. Хардинг тяжело вздыхает, думая о том, что лучше бы забрал. Чонгуку в этих стенах дурно — и он продолжит мучиться, пока не получит желаемое. — Я попрошу Варрика поговорить с ним, — наконец произносит разведчица, пожимая плечами. — Инквизитор не справляется. — Чонгуку просто нужен отдых, — тактично произносит Жозефина, одновременно желая и не желая обсуждать своего лидера. — Последние несколько лет дались ему тяжело. — Как и нам всем, — Каллен зарывается рукой в своих светлых кудрях, сурово сводя брови к переносице. — Стоит ли продолжать? Хардинг ошарашенно расширяет глаза, склонив подбородок к груди, и не находится с тем, что ответить. Их командир — непоколебимый предводитель, воин, бывший храмовник, человек, который в свое время победил зависимость от лириума, — действительно готов бросить все и попытаться дожить спокойные деньки, пока из-за чужих действий не рухнет Завеса, выпустив в мир не просто демонов — существ намного страшнее. — Стоит ли нам продолжать тянуть Чонгука за собой? — неуверенно продолжает за него Жозефина, смаргивая невольно подступившие слезы. Ведь когда-то именно он вел их всех за собой. В ответ звучит одна лишь тишина. Инквизитор, все это время стоявший у приоткрытой двери, прислоняет единственную руку к груди, чувствуя какую-то тянущую боль. Под ладонью лежит дорогой сердцу причудливой формы медальон, а на губах мрачнеет неуместная улыбка. Его вновь решили оставить где-то позади — чтобы не помешал чьим-то планам. Он отталкивается от стены, не дослушав разговор, и неспешно шаркает по давно изученному каменному полу. Ноги сами ведут его в то место, где он был счастливее всего. Как же он несчастен сейчас.

— Ты стал важен для меня. Важнее, чем я мог помыслить.

            Чонгук приходит в себя в каком-то темном подвале и непонимающе оглядывается по сторонам. Он оказывается закованным в цепи: руки и ноги плотно оплетают металлические стяжки, не дающие пошевелиться. Все тело ощущается как будто бы не своим. Голова раскалывается на части. Последнее, что он помнит, — это как ворвался на Конклав. Взрыв. Что-то зеленое… голос Верховной жрицы Джустинии… кто-то кричал? Побег от огромной твари и протянутая рука… Чонгук выныривает из воспоминаний, ощутив холодок от сквозняка, пробежавший по ногам. Он измученно поднимает глаза на женщину, одетую в военную форму, и мысленно уже подписывает себе приговор — вряд ли она пришла для того, чтобы освободить невинного эльфа. Однако после того, как она заводит разговор, Чонгук уже начинает сомневаться в собственной непричастности к произошедшему. Она рассказывает о том, что все, кто был на Конклаве, погибли. Рассказывает, что в небе разверзлась огромная дыра — Брешь — из которой начали выходить демоны. Мир заполонило множество мелких разрывов. Завеса, отделяющая Тень от реальности, потеряла свою целостность. А Чонгук — единственный выживший после взрыва — обвиняется не просто так: на его левой руке осталась метка, которую один из присоединившихся отступников назвал Якорем. Чонгук пробует сжать ладонь в кулак и чуть ли не слепнет от той силы, с которой метка вспыхивает, озаряя подвал ярко-зеленым цветом. Женщина, представившаяся Кассандрой, в ту же секунду хватается за меч, наставляя его на закованного эльфа. Ей уже известно, что он — посланец долийского клана Лавеллан, который втайне должен был пробраться на Конклав, притворившись слугой. И потому у нее есть веские причины ему не доверять: мало того, что он эльф, он еще и маг-отступник. И он последний, кто видел Верховную жрицу Джустинию живой. Может, и убил ее сам, из-за чего Конклаву и временному перемирию между магами и храмовниками пришел конец. Чонгук говорит, что ничего не знает о судьбе Жрицы, даже не помнит, как оказался в эпицентре взрыва, и это вызывает закономерную злость со стороны Кассандры, которая являлась ее «правой рукой». «Левая» же, невозмутимо прислонившись к сырой каменной стене, исподлобья рассматривает потерянного и напуганного эльфа, понимая, что он не врет. Невозможно отрицать свою причастность к убийству главы Церкви и еще сотен людей с таким жалобным и невинным взглядом. Лелиана, задумавшись, закусывает губу и подрывается с места, когда видит, что еще немного — и Кассандра не оставит и живого места от их пленника. А потом Чонгуку предлагают самому взглянуть на то, что он сотворил. И он, закованный в наручники, послушно выходит на улицу, щурясь от яркого дневного света. А после неверяще распахивает глаза, замечая зеленую Брешь, разделившую сами небеса напополам. — Это не я!.. — только и успевает произнести, после чего Кассандра, дернувшая цепь, спрашивает его о том, готов ли он доказать собственную невиновность и помочь им всем. Целому миру. Потому что разгадка и путь к спасению кроются в его руке и метке на ней, озарившейся зеленым, стоило только выйти поближе к Бреши. Чонгук сводит брови к переносице, кинув осторожный взгляд на меч, прикрепленный к ножнам на бедре воительницы, и нехотя кивает головой — то ли согласно, то ли от безысходности. — У меня все равно нет выбора. Кассандре заметно не нравится его ответ. Дальше они идут в напряженной тишине. Чонгук не рискует лезть под руку к явно враждебно настроенной женщине и не донимает ее вопросами, которых у него тоже накопилось достаточно. Ему только и сказали, что его ведут туда, откуда все началось, — в Храм Священного Праха, где когда-то хранились останки пророчицы Андрасте, которая являлась воплощением всей Церкви. Верховная жрица Джустиния устраивала Конклав в этом месте для того, чтобы напомнить о ее поступках и речах, ведь именно ей принадлежало любимое высказывание Церкви: «Магия должна служить человеку, а не человек магии». Чонгук морщится, думая о том, что ему, как долийцу, было неприятно углубляться в человеческую культуру. В конце концов, когда-то магия, ныне попрекаемая людьми, для эльфов была всем. Он вновь бросает взгляд на свою переливающуюся зеленым руку, и его, впервые с момента когда он очнулся, охватывает заметная дрожь. Что же с ним произошло? Но он не успевает об этом задуматься, потому что в ту же секунду из ниоткуда появляются несколько демонов и призраки, обступившие его и Кассандру со всех сторон. Воительница сразу же бросается в бой, оставляя беспомощного Чонгука где-то позади себя, а он, чувствующий неминуемую погибель, бросается к брошенному кем-то у древа посоху. Это не его родной, который был буквально продолжением его руки, однако тоже неплох — пара-тройка демонов тут же воспламеняется, убираясь подальше от мага огня. Чонгук победно вскрикивает, потому что боялся, что метка на его ладони помешает ему колдовать… а после чувствует холодный металл прямо у своей шеи. Кассандра опасно наставляет на него оружие, угрожая убить, если он не положит найденный посох обратно на землю. И если бы кто-то сказал ему, что спустя много лет эта женщина будет являться ему другом, он бы никогда этому не поверил. Но у Кассандры, лишившейся своей Жрицы, есть веские причины не доверять тому, кто мог поспособствовать ее то ли исчезновению, то ли убийству. — Мне посох и не нужен, — угрожает в ответ Чонгук, намекая на свое магическое происхождение, чем снова вызывает вспышку гнева. — Придется мне довериться, раз хочешь довести меня до Храма. Уверен, там будет куда больше демонов. А я не собираюсь плестись за тобой, когда ты не можешь защитить даже себя. Кассандра еще с минуту выжидающе смотрит на него, прежде чем вынужденно согласиться. — Ты прав, — наконец говорит она, рассекая своим мечом цепи, а затем убирая его в ножны. — Но если попытаешься использовать магию против нас, я прикончу тебя на месте, не дожидаясь суда. — Суда? — цепляется Чонгук за вскользь брошенную фразу. — Будет суд? — Ты сам видел всех этих людей в Убежище, — Кассандра идет впереди, не сбавляя шаг даже тогда, когда замечает, что Чонгук, утомленный своим заточением, не успевает за ней. — Их лишили надежды и будущего. Джустиния была олицетворением скорого перемирия. Поэтому им всем нужен тот, кого они смогут обвинить в своих бедах. — И вы действительно отдадите меня им? — взволнованно бросает Чонгук в спину. Но ответа так и не дожидается. Очередная группа демонов возникает из разрыва посреди заледеневшей реки, из-за чего эльф замирает прямо на подступах к ней, пока Кассандра уверенно движется вперед, не боясь провалиться под воду. В голове мелькает ужасающая идея использовать заклинание огненной руны для того, чтобы утопить и женщину, и демонов разом, но Чонгук отмахивается от этого, не собираясь убивать больше необходимого. Вряд ли есть такой шанс, что ему удастся сбежать и вернуться в клан — людям уже известно о его существовании. Он не хочет навлечь беду на своих долийцев, которых, только дай повод, станут обвинять во всем произошедшем. Чонгук глубоко вздыхает, думая, как ему поступить. Он не может в полной мере использовать свою магию для того, чтобы помочь Кассандре — огонь совсем не пригоден для борьбы на льду. Придется отбиваться при помощи посоха: повезло, что он с заостренным концом. Эльф делает осторожный шаг вперед, собираясь подойти к демону со спины, однако не успевает зайти дальше, ведь в ту же секунду в огромное туловище прилетает меткая стрела. Чонгук мгновенно оборачивается, поднимая голову вверх — на заснеженный склон, на котором стоит ухмыляющийся гном. Тот прижимает к груди свой арбалет, готовясь его перезарядить, и по тому, как Кассандра облегченно, но с ноткой недовольства окидывает его взглядом, Чонгук понимает, что это какая-то неожиданная подмога. — Скорее, пока не появились новые! Кто-то хватает опешившего Чонгука за руку и приставляет ее к мелкому зеленоватому разрыву. Эльф успевает заметить только вьющиеся черные кудри, прежде чем по метке проходит разряд, а небо в мгновение «сшивается», оставляя после себя белесый «шрам». Чонгук переводит ошарашеный взгляд на такого же, как и он сам, эльфа, одетого в неприметную кожаную куртку, которая совершенно не подходит морозным горам, где располагается разрушенный Храм Священного Праха. Как ему не холодно? Но вместо этого произносит: — Как ты это сделал? — тихо. На выдохе. Незнакомый эльф немного надменно и оценивающе осматривает его с ног до головы и ухмыляется, отвечая: — Я — ничего. Это все ты, — и, предвидя следующий вопрос, написанный прямо на лице, продолжает: — Метку на твоей руке создала та же магия, что и проделала Брешь. Я только предположил, что она может закрывать мелкие разрывы. И оказался прав. — Значит, ею можно закрыть и саму Брешь? — вмешивается в разговор Кассандра, становясь сбоку от Чонгука, который начинает по-новому рассматривать свою левую руку, понимая, что уже не сможет уйти от этой ответственности. Ведь если он единственный, кто сможет избавить мир от нахлынувших демонов… ему не оставят право на отказ. Он крепко зажмуривается, ощущая поступающую со всех сторон панику. — Возможно, — кивает эльф. — Кажется, у тебя ключ к нашему спасению, — говорит он, обращаясь уже к Чонгуку, который заметно не рад тому, что способен спасти сотни, если не тысячи жизней. — А я уж думал, что мы будем навсегда по горло в демонах, — гном, наконец спустившийся со склона, застает ключевую часть разговора и, будто не заметив состояние Чонгука, дружелюбно подмигивает ему, представляясь: — Варрик Тетрас. Плут, краснобай и банный лист на кое-чьей заднице. Кассандра недовольно кривится — это уже потом, спустя время, Чонгук узнает о том, что Варрик и Кассандра заимели не самые хорошие отношения еще до событий Конклава. А пока он, отвлекшись от своих тревожных мыслей, переводит недоуменный взгляд с одной на другого и, чтобы разбавить наряженную обстановку, произносит: — Рад знакомству, Варрик, — слегка кивнув. — Подожди радоваться, — эльф, оставшийся незнакомцем, растягивает губы в ухмылке. — Может, скоро захочешь от него избавиться, — Чонгук в ответ удивленно приподнимает брови. Вряд ли в таких обстоятельствах он способен сделать что-то плохое. — Если уж знакомиться, то меня зовут Тэхён. Очень рад, что ты выжил. Чонгук поглядывает на него исподлобья и вновь кивает, теряясь под каким-то слишком… странным взглядом. Тэхён по непонятным ему причинам буквально прожигает его глазами, не убирая хитрую ухмылку с лица. Чонгук запоздало замечает посох, спрятанный за его спиной. Выходит, мужчина перед ним тоже эльф-отступник. Но уж точно не долиец: его лицо не покрывает Валласлин — «письмо на крови» — узор, который делается в честь одного из древних эльфийских богов. Если бы Чонгук знал еще тогда… но он не знал и потому неосознанно провел рукой по своему лбу и щекам, на которых раскинулись темные ветви древа, принадлежащего Митал. Взгляд Тэхёна, который замечает это движение, ощутимо меняется — ожесточается. Чонгук вздрагивает, пряча руки за спину. — Он хочет сказать: «Ты тут спал, а я дежурил, не давал метке тебя убить», — с намеком в голосе произносит Варрик, будто зная что-то наперед. — Тэхён — отступник. Как и ты, — поясняет Кассандра, заметив, как заинтересованно Чонгук рассматривает чужой посох. — Формально все маги сейчас отступники, Кассандра, — вновь растянув губы, перебивает ее Тэхён. Чонгук думает, что ухмылка, по всей видимости, приросла к его лицу вместо Валласлина — иной причины этому необъяснимому веселью он не может найти. — Я пришел, чтобы предложить помощь с Брешью — и помог. — А потом, когда все закончится? Что ты будешь делать? — спрашивает у него Чонгук, найдя в себе силы, чтобы заглянуть в эти лукавые глаза. — Понадеюсь, что новая власть будет помнить, кто помогал, а кто — нет.

— На любой большой войне есть свои герои. Мне просто интересно, каким героем будешь ты.

            «Вестник Андрасте» звучит довольно… удручающе. Чонгуку это кажется чьей-то насмешкой — чтобы какой-то проходимец-эльф в мгновение стал самим голосом пророчицы. Однако те люди, кто присутствовал при закрытии самого первого разрыва в Храме Священного Праха, разнесли данный титул по всему свету. И теперь в Убежище, расположенное недалеко от разрушенного Храма, сходятся все неравнодушные и нуждающиеся — больше всего, конечно, тех, кому просто интересно хотя бы одним глазком взглянуть на новоиспеченного Вестника. Чонгука это внимание не просто напрягает — ему кажется абсолютно несуразным тот факт, что из убийцы Верховной жрицы Джустинии его превратили во всеобщего героя. Однако даже несмотря на то, как много он делал в течение нескольких месяцев для того, чтобы помочь остальным, среди «верхушки» Церкви все равно остались недовольные, которые не готовы просто так смириться со смертью Ее святейшества — им обязательно нужен виновный. Тот, кого они бросят ожесточенной толпе, пока сами будут устраивать междоусобицу, ведь Церковь осталась без своего предводителя. И потому Чонгуку, а вместе с ним Лелиане и Кассандре, которые являлись левой и правой «руками» погибшей Джустинии, постоянно приходилось отбиваться от атак разрозненной Церкви. — …значит то, что он выжил, и эта гадость на его руке — простое совпадение? — канцлер Родерик — неприятный церковный мужичок, возомнивший себя чуть ли не самим Создателем, продолжает настаивать на том, чтобы Церковь могла судить Чонгука. Эльф же в это время расслабленно приваливается плечом к каменной стене Убежища и слушает его в пол своего острого уха — банально устал изо дня в день доказывать собственную невиновность. Сначала — словами, затем — и поступками, ведь даже несмотря на то, что ему удалось закрыть самый первый разрыв, все остальные и Брешь никуда не исчезли. Завеса в некоторых местах настолько тонкая, что рвущимся через нее демонам ничего не стоит выйти в материальный мир. И только Чонгук, используя чудом полученную метку, способен вернуть все на свои места. — Провидение, — эмоционально произносит Кассандра, заметно смягчившаяся после знакомства с долийцем, которого одной из первых и начала обвинять. Но ей было достаточно лишь единожды услышать отголоски воспоминаний, оставшихся среди руин Храма Священного Праха, чтобы убедиться в том, что Чонгук до простого оказался не в том месте и не в то время. — Его послал нам Создатель в самый темный час. — Вы действительно считаете, что Создатель мог послать кого-то вроде меня? — наконец подает голос тот, о ком все это время велась речь. — Долийского эльфа? — и это никак не вяжется с его мироощущением, ведь люди верят в Создателя и его пророчицу Андрасте, обитавших где-то среди Златого града в Тени. А эльфы — и долийцы, и обычные городские — в свой пантеон древних богов, которые варварски оказались преданы одним из своих и потому более не могут помочь своему народу. — Замысел Создателя ведом лишь Ему. Судьба мира волнует не только людей, — заключает Кассандра, прижимая руку к сердцу. Чонгук иногда искренне забывает о том, что она — истинно верующая в Создателя. На поле боя вся ее чистота стирается в один миг, оставляя лишь чистую ярость и желание расправиться со всеми своими врагами: будь то демоны, призраки, порождения тьмы или люди. — Брешь все еще на месте, метка на вашей руке — тоже, — спокойным и мягким голосом произносит Лелиана, принявшая Чонгука за своего еще в тот момент, как он принял решение пойти к Храму через горы, где затерялись ее разведчики. И тем самым нашел их и спас, хотя сам очень сильно рисковал, ведь напрямую было безопаснее. — А значит, вы — пока наш единственный шанс закрыть Брешь. — Это не вам решать, — Родерик демонстративно кривит морщинистое лицо, одаривая Чонгука очередным презрительным взглядом, к которым ему, к сожалению, не привыкать. — Вы знаете, что это такое, канцлер, — Кассандра хлопает увесистой книгой со странной обложкой по столу. Чонгук успевает заметить на ней лишь пронзающий глаз меч, прежде чем воительница переворачивает листы. — Предписание Верховной жрицы, которое дает нам право действовать на наше усмотрение. И сейчас я объявляю о возрождении Инквизиции, — канцлер Родерик заметно теряется, услышав это. Кассандра еще ни разу не поднимала на него голос, но и ее терпение не велико. Она, словно выждав торжественную паузу, продолжает: — Мы закроем Брешь, — и бьет ладонью по столу. — Мы найдем тех, кто ответственен за ее создание, — вновь демонстрирует обложку с пугающей эмблемой. — И восстановим порядок. С чьего-либо одобрения или без него. Вместо ответа слышится лишь разъяренный хлопок двери — канцлер Родерик явно не оценил чужую идею возродить орден, который в давние времена одним из первых начинал борьбу с хаосом. — Мы не готовы, — произносит Лелиана через минуту после ухода мужчины. — У нас нет предводителя, нет людей. Теперь нет и поддержки Церкви, — и несмотря на сказанное, она не звучит хоть немного обеспокоенной этим. — И выбора у нас нет. Нужно действовать сейчас, — продолжает за нее Кассандра, вмиг оборачиваясь к Чонгуку, который до этого момента предпочитал просто отмалчиваться, чтобы не навлекать на себя лишний гнев Церкви. Он вопросительно смотрит на воительницу, смутно догадываясь о том, что она сейчас произнесет. «Ты будешь с нами»: — И ты будешь на нашей стороне. Почти дословно. — А что, если я откажусь? — эльф приподнимает брови, ощущая неприятное покалывание в руке, на которой стоит метка. — Если хочешь, можешь идти, — обманчиво спокойно отвечает Кассандра, пока Лелиана молчаливо переводит заинтересованный взгляд с нее на удивленного Вестника. Вестник Андрасте, как же звучит. Они не могут позволить себе так просто его потерять. — Но вспомни вот о чем: некоторые верят, что ты — избранный. Но многие считают преступником. Инквизиция сможет защитить тебя, только если ты будешь с нами. Чонгук неуверенно закусывает губу, за секунды пытаясь обдумать все свои шансы, ведь больше времени у него нет. Он уже по горло увяз в этой игре в героя и вряд ли сможет из нее выбраться. Побрал бы Ужасный Волк Хранительницу клана, которая послала его на этот Конклав. Вероятно, клан Лавеллан похоронил его среди руин Храма, как только стало известно о взрыве. И поэтому Чонгуку еще предстоит напомнить о себе — быть может, в результате своей деятельности ему удастся «выбить» какие-либо преимущества для эльфов. — Попробуем, — наконец говорит он, исподлобья смотря на подошедшую к нему Кассандру. — И посмотрим, что из этого выйдет. — Помоги нам все исправить, — воительница протягивает ладонь, пожимая руку с ярко-зеленой меткой. — Иначе будет слишком поздно. С тех пор утекает достаточно времени. Настолько, что в один момент Чонгук понимает, что не знает большую часть из тех, кто присоединился к возродившийся Инквизиции. Их становится слишком много. Люди, эльфы, гномы, маги и даже кунари — раса серых великанов, по легенде появившихся из-за смешения крови их предков с кровью драконов. Храмовников были единицы. Для закрытия Бреши, разверзшейся в небесах, требовалось большое количество энергии, которую могли дать либо маги, либо храмовники. Инквизиция на тот момент не была способна приютить у себя и тех, и тех. Почему-то именно на плечи Чонгука легло бремя выбора — кого в этой войне оставить на погибель. И он сам, будучи магом, особо не колебался. Если бы он знал, чем это обернется потом — спустя каких-то несколько часов после долгожданного закрытия Бреши, которая оставила на небе большой некрасивый шрам… он бы все равно поступил так, как поступил. Наступает значимый момент — Убежище готовится к празднованию. Уже ни у кого из присоединившихся к Инквизиции не остается сомнений в том, что Чонгук был послан самой Андрасте, чтобы спасти разваливающийся по частям мир. Сам же эльф подобному вниманию не особо рад, ведь даже в своем клане старался особо не светиться. Сейчас ему приходится привыкать к тому, что теперь всем от него что-то нужно — будь то совет, отчет или просьба отправиться в очередное неизведанное место, чтобы закрыть там разрывы, а заодно и набрать очередных агентов Инквизиции. Он уверен, что избавление от Бреши — это только первый и малый шаг, потому что впереди еще ждет выяснение, кто и для чего устроил взрыв на Конклаве. Но пока — в этот вечер празднования — Чонгук, как и все вокруг, позволяет себе расслабиться и немного выпить. Правда совсем скоро перестает считать стаканы с горячительным: слишком много желающих разделить с ним тост. И настолько, что в какой-то момент он понимает, что ему нужно куда-то деваться — прятаться так, чтобы его никто не увидел. Укромное местечко находится на подступах к Убежищу. Чонгук садится прямо на большой заледенелый мост, по которому еще несколько месяцев назад Кассандра вела его, закованного в кандалы, к Храму Священного Праха. Вокруг — ни души. Где-то вдалеке слышатся звуки шумного празднования вперемешку с голосом барда, который уже успел сочинить очередную песню, восхваляющую Вестника Андрасте. Чонгук в спокойствии прикрывает глаза, наслаждаясь тишиной и умиротворением. Прохладный ветер треплет его выпавшие из прически пряди, и он, наконец привыкший к холоду Убежища, в наслаждении подставляет лицо уходящим лучам солнца. Впервые за несколько месяцев ему становится по-настоящему хорошо, и будущее начинает казаться не таким уж темным. Чонгук понемногу привыкает к своей новой роли, однако его не покидает тоска по родному клану и лесу, где он провел все свое детство. Там эльф мог бродить по земле босиком, валяться в траве, охотиться, да и просто ни о чем не думать. Он опускает взгляд на свои утепленные ботинки и неожиданно для самого себя улыбается, прежде чем от испуга чуть не сорваться вниз с моста. Чьи-то руки — того, кто подобрался к нему со спины и напугал, — вовремя успевают подхватить его и затащить обратно. Чонгук, тяжело задышав и приложив ладонь к сердцу, в мгновение поворачивает голову. Подошедший эльф отчего-то не спешит его отпускать, продолжая то ли держать, то ли обнимать — кто разберет. Очень близко. Чонгук невольно утыкается носом в холодную щеку, даже не видя — ощущая привычную ухмылку на чужом лице. — Избранный самой Андрасте. Благословенный герой, посланный нам во спасение, — тихо проговаривает Тэхён, вызывая предательские мурашки. — Не хватает только сияющего коня, — отвечает Чонгук, не понимая, почему его голос также срывается на шепот. — Найдем и его, — чужие губы случайно задевают покрасневшее острое ухо, прежде чем отстраниться и позволить свободно вздохнуть. Тэхён сверху вниз смотрит на заметно смущенного эльфа и присаживается рядом, поджимая под себя ноги. Чонгук пробегается взглядом по худым бедрам и позорно для самого себя сглатывает. Ему сложно отрицать тот факт, что с самой первой встречи, когда отступник бесцеремонно схватил его за руку, в нем зародился интерес, который чуть позже перерос и в симпатию. Чонгуку искренне нравится быть рядом с настолько могущественным магом и полагаться на него — уже и не сосчитать, сколько раз Тэхён прикрывал его от врагов, когда он сам то и дело рвался в бой на первые позиции. Чонгук — маг огня, ему привычно лезть на рожон, хоть в обычной жизни он и предпочитает отмалчиваться и не привлекать к себе внимания. И это не мешает ему работать вместе с магом льда — первым на его памяти. Тэхён обладает удивительным даром за секунду превращать демонов и людей в ледяные статуи и крошить их на мелкие осколки. Ветвь Чонгука ничуть не слабее и, возможно, в какой-то мере опаснее, если вырвется из-под контроля, однако в нем все равно вызывает страх все, что делает Тэхён. Такого, как он, никогда не захочешь иметь во врагах. Помимо своей развитой годами практики магии, он имеет удивительные познания о мире и, в частности, Тени, которую неожиданно любит. Чонгук еще ни разу не встречал никого, кто бы с такой нежностью отзывался о пространстве за Завесой, которое привычно вызывает страх даже у самых сильных магов Круга и отступников — что уж говорить о простых людях. Тень является своеобразным отображением реального мира и хранит воспоминания о том, как то или иное место менялось. Здесь обитают духи — первые дети Создателя. Хорошие — справедливости, мудрости, доблести, сострадания — не стремятся пройти через Завесу и, наоборот, избегают человеческого воздействия. Плохие же — демоны гордыни, похоти, страха и отчаяния — это те, чья изначальная природа в какой-то момент извратилась. Однако Тэхён любит их всех, словно собственных детей. Вечерами во время вылазок Чонгук часто садится у костра рядом с ним только для того, чтобы услышать очередную захватывающую историю о путешествиях в Тени.Он хоть и долиец, но не может потягаться знаниями с Тэхёном, который на каждый искренне заданный вопрос ухмыляется — по-доброму, без насмешки. Чонгук, кажется, за это недолгое время научился определять его настроение по одному лишь излому губ. И это его пугало настолько же, насколько и завораживало. Вначале было непросто — Тэхён почему-то очень предвзято относился к долийским эльфам и при этом не называл весомой причины своей практически ненависти ко всему, что связано с былой эльфийской культурой. Чонгуку было неприятно это ощущать — будто он какая-то грязь под чужими ногами только из-за того, что родился в лесном клане. Ему и его сородичам в свое время хватило такого отношения от людей — запомнилось на всю жизнь. И поэтому он никогда не ожидал встретить то же самое от эльфа, с которым у него, на самом деле, было много общего. Банально то, что они оба — маги-отступники, никогда не находившиеся в Кругах. Однако порой Тэхён смерял его таким взглядом, что Чонгуку невольно хотелось стереть с лица свой Валласлин, который он обычно носил с гордостью. До встречи с Тэхёном принадлежность к долийцам никогда не была ему в тягость. Но время шло — несколько месяцев пролетели словно за один день. И отношения с магом льда, как бы это ни звучало, начали теплеть. Будто Тэхён все это время присматривался к новоявленному Вестнику Андрасте, как и все решая — казнить или помиловать. И, не увидев в нем ничего, кроме искреннего желания выжить, наконец сменил гнев на милость. Именно поэтому он сидит сейчас возле всеобщего героя, прекрасно понимая его желание остаться наедине с самим собой — вдалеке от празднования и шумной толпы, которая до недавнего времени не считала долийца и за существо, достойное жизни. Тэхён чуть поворачивает голову, чтобы мельком взглянуть на по-своему изящный профиль и мелкий шрам, перекрытый Валласлином, который появился из-за неудачного падения прямо на сук. Затихший Чонгук вновь смотрит куда-то вдаль, потеряв интерес к нарушителю своего уединения, и даже не подозревает, какие настойчивые мысли крутятся в чужой голове. Тэхён сам не замечает, как ухмылка, прилипшая к его лицу, медленно с него сходит, являя опущенные уголки губ и по-настоящему жестокий взгляд. Маг-отступник никогда не собирался играть в добродетель, но все же решил остаться в начинающей набирать силы Инквизиции для того, чтобы увидеть все с первых рядов. Чонгук, почувствовав испытующий взгляд из-под спадающих на лоб черных кудрей, переводит свои большие круглые глаза. На секунду спирает дыхание — не понятно, у кого именно. А затем слышатся колокола и звуки нарастающей паники. Чонгук вмиг подрывается с места, убегая куда-то в глубь Убежища, где его уже начинают звать — Вестник Андрасте должен решить все проблемы. Тэхён же с полным спокойствием смотрит на приближающуюся с морозного склона армию, запускающую огненные стрелы, и в задумчивости закусывает нижнюю губу… это в его планы не входило. Но будь что будет — он уже устал просчитывать все наперед и из раза в раз ошибаться. Хлипкие деревянные дома, стоящие вокруг каменной крепости Убежища, вмиг начинают полыхать. Темный дым заполняет узкие улочки, а громкие крики неприятно бьют по острым ушам. Чонгук бежит к главным воротам против толпы, пытаясь проложить себе дорогу. Вряд ли деревянные двери способны выстоять против огромнейшей армии, не имеющей знамени, но эльфа больше интересуют недавно отстроенные катапульты, которые находятся снаружи от Убежища. Если он сможет… если выйдет ударить камнями по снежному склону, то, вероятно, это вызовет лавину, которая должна похоронить под собой всех — природное явление уж точно не остановится на подступах к Убежищу. Наоборот, унесет его вслед за собой. Но выбора нет — Чонгук решает рискнуть. К тому же, встретившийся по дороге канцлер Родерик рассказал, что знает тайные подземные ходы, ведущие из Убежища куда-то дальше в горы — Церковь планировала воспользоваться ими, чтобы уничтожить возродившуюся Инквизицию. Ни у Чонгука, ни у Кассандры и Лелианы не было времени начинать разборки — все происходило за секунды. Было решено вывести через эти ходы всех, кто сумеет добраться до каменной крепости, а затем Вестник Андрасте устроит снежную лавину… Инквизиция слишком уверовала в то, что он действительно способен выжить после такого и вернуться к ним. Чонгуку бы бросить все и убежать самым первым, ведь армия храмовников пришла явно за ним, но он, как последний глупец, хватает свой посох и в одиночку направляется к катапультам. Втайне надеется, что сможет согреть самого себя до тех пор, пока его кто-нибудь не найдет… за ним же вернутся? Обманчиво короткая дорога не выдается простой — за каждым поворотом встречаются либо демоны, либо храмовники, отравленные красным лириумом до такой степени, что тот начал прорастать прямо из них. Чонгук до этого ни разу с таким не встречался, однако был наслышан от Варрика, который в свое время вместе с Хоук впервые вытащили эту гадость на свет: нашли на Глубинных тропах красного лириумного идола, который был способен туманить сознание до такой степени, что человек терял самого себя — вместо разума оставались лишь все пороки. Чонгук, смотря сейчас на пораженных храмовников, наконец понимает, о чем ранее ему рассказывал гном, и поэтому пытается держаться в стороне от этих тварей, боясь попросту от них заразиться. Ему в этом виртуозно помогает его же магия — эльф может вдоволь разгуляться с огнем, ведь все вокруг и так полыхает. Рекруты Инквизиции, прежде чем также спрятаться за стенами Убежища, заранее снарядили катапульты — Чонгуку достаточно только перерезать удерживающие их веревки… однако он не успевает. Раздается страшный рев — первый и последний раз он слышал его еще в детстве, когда мир поработил Мор, вестником которого является Архидемон — огромное существо, напоминающее дракона, единственная цель которого — уничтожить всех, кто попадется на его пути и на пути порождений тьмы. С последнего Мора прошло больше десятка лет… Чонгук воочию видит Архидемона и застывает в ужасе, не веря собственным глазам. А затем его сбивает с ног порыв ветра, устроенный мощными крыльями, прежде чем самый настоящий кошмар приземляется прямо на площадке у катапульт. Оглушенный Чонгук не сразу замечает спрятавшегося за своим питомцем человека… нет, на человека он не похож. Это — порождение тьмы, усеянное красным лириумом. Эльф трусливо отползает от него подальше, понимая, что его бы никто и не заметил, если бы не ярко горящая метка на руке. Это существо пристально на него смотрит. Чонгук, встретившись с ним взглядом, невольно вздрагивает, понимая, что это — все. Призрачная надежда выбраться отсюда живым и невредимым тает на глазах. — Самозванец, — порождение тьмы медленным шагом подходит ближе. — Ты играешь с силами, которых не можешь осознать, — и это вынуждает Чонгука в мгновение подняться на ноги, чтобы не встретить свою смерть таким позорным образом. Он хочет взять откатившийся посох и запоздало понимает, что при падении тот разломался на несколько частей. — Узнай, кто я. Узнай, чье место ты пытался занять. Славь Старшего! Славь нового бога, имя которому — Корифей! Если бы Чонгук был в состоянии произнести хоть слово, он бы непременно пошутил о том, что ему и своих богов — эльфийских — хватает с головой. Однако горло из-за страха буквально сжимается, и все, что ему остается, — это только большими глазами следить за Старшим, молясь, кому только может, о том, чтобы спастись. — Я пришел за Якорем, — в чужих то ли пальцах, то ли когтях оказывается зажата какая-то Сфера. Чонгуку она кажется смутно знакомой, возможно, именно она послужила причиной взрыва на Конклаве, о событиях которого эльф, как бы ни пытался, не мог ничего вспомнить. — И сейчас я заберу его. Руку с зеленой меткой в мгновение пронзает болью. Чонгук громко вскрикивает, хватаясь за светящуюся кисть. — Ты сам во всем виноват, «Вестник», — звучит с неприкрытой насмешкой. — Ты помешал ритуалу, который готовился долгие годы. И вместо того чтобы умереть, похитил сокровенное, — на секунду кажется, что конечность буквально разорвется от той силы, которую прилагает Корифей. — Не знаю, как тебе удалось выжить, — Чонгук и сам не знает, — но эту твою «божественную метку», которой ты размахивал перед разрывами, я создал для того, чтобы взойти на небеса. Тень. Чонгук ошарашенно распахивает глаза. Корифей имеет в виду Тень, где располагался Златой град Создателя. В нее физически удалось попасть лишь единожды — древним тевинтерским магистрам, которые по легенде ворвались в Златой град и осквернили его, положив начало вышедшим на свет порождениям тьмы. А Создатель после этого… отвернулся от своих детей и навсегда покинул ставший Черным град. Дракон, похожий на Архидемона, медленно и с тихим рокотом подбирается со спины — эльф может ощутить его дыхание где-то позади себя. — Зачем эта метка вообще нужна?! — в отчаянии выкрикивает Чонгук, прежде чем чужая когтистая рука хватается за его, вздергивая над землей безвольное тело. — Некогда я вторгся в Тень во плоти, — может, и не желая этого, но подтверждает все догадки Корифей. — Я увидел лишь хаос и распад. Мертвый шепот. Тысячу лет я был в смятении. Пора покончить с этим, — Чонгук барахтается в его руках, не в силах выбраться. — Я собрал волю и вернулся, дабы возродить зачахший Тевинтер и исправить оскверненный мир. Возжелай моего успеха, ибо видел я трон богов… и он был пуст. Корифей — один из тех тевинтерских магистров, кто принес скверну в этот мир. Перед глазами все плывет и троится. Чонгук и сам не успевает заметить, как его со всей силы швыряют в деревянную балку, поддерживающую катапульту. Он больно ударяется спиной и головой, которая вмиг начинает трещать по швам, и в испуге хватается за волосы, пытаясь унять нарастающий гул. И все равно отчаянная жажда жизни приводит его в чувства — на какую-то секунду — но ее хватает для того, чтобы схватиться за брошенный кем-то меч и наставить его на Корифея и его дракона. — Мне не нужны даже невежественные соперники. Ты должен умереть. Вдалеке виднеется пущенная в небо горящая стрела — сигнал — Инквизиции удалось спастись. — Ты — высокомерный глупец, — Чонгук вздергивает подбородок и, не мешкая, бросается к ближайшей веревке для того, чтобы одним точным ударом перерезать ее. Огромный валун попадает куда-то в заснеженную гору и поначалу ничего не происходит. А затем эльф слышит ритмичное потрескивание… снег приходит в движение. Он выдыхает морозный воздух, видя, как со склона прямо к Убежищу несется лавина, сметающая все на своем пути: и ближайшие дома, и остатки чужой армии. Чонгук понимает, что ему некуда бежать, — растревоженная природа все равно возьмет свое. Однако он надеется захватить вслед за собой кое-кого еще… того, кто не оставив себе ни секунды на раздумья, взобрался на Дракона и поднялся ввысь. «Это ничего». Эльф переводит взгляд на ярко горящий Якорь в этой стремительно нарастающей темноте и сжимает ладонь в кулак. «Не будет метки — не будет и проблем». Лавина накрывает его с головой.

Ночь темна,

И надежды нет.

Но сердцу верь:

Придет рассвет.

            Холодно. Он тяжело выдыхает, пробуя пошевелить заледеневшими пальцами. Темно. Меховые перчатки оказываются разорванными в клочья. Ботинки промокли насквозь настолько, что делают еще хуже, вызывая распространяющуюся по телу дрожь. Знобит. Белые из-за прилипшего к ним снега ресницы пытаются проморгаться, чтобы их обладатель смог разглядеть хоть что-то. Горько. У него нет возможности заплакать, ведь слезы тут же превращаются в мелкие льдинки, царапая и без того раздраженную кожу. Кажется, при падении он проехался лицом по какому-то выступу, но он не уверен. Изо рта вырываются клубы пара — ему приходится часто дышать для того, чтобы поддержать в себе остатки жизни. Через посиневшие губы исходит отрывистый стон. Жалко. Погребенный под снегами эльф — что может быть трагичнее? Чонгук крепко жмурит глаза, прежде чем собраться с силами и попробовать приподняться на локтях. Каждое движение дается с трудом, будто он заново учится управлять своим телом. Мышцы окоченели настолько, что ему приходится буквально кричать, чтобы побороть острую боль. Под рукой валяются остатки посоха, который Чонгук использует как опору для того, чтобы встать на ноги. Больше от него нет толка. Лириумные зелья, закрепленные в поясе на бедрах, оказываются разбиты. Из-за сильного обморожения эльф не сразу замечает впитавшуюся в ткани кровь — видимо, несколько осколков вошли куда-то под кожу. На лице возникает горькая усмешка. Он больше не жилец. Но он попытается. На ладони появляется слабый огонек, на второй — ярким светом горит ненавистная метка, из-за которой Чонгук оказался погребен заживо. Ему становится виден какой-то далекий туннель, ведущий непонятно куда, но у него нет выбора, кроме как пойти по нему в надежде, что он сможет нагнать уцелевшую Инквизицию. Поэтому он идет, чувствуя, как ступни начинает невыносимо колоть, будто кто-то насыпал в обувь осколков. Возможно, в какой-то момент он отключается, потому что, вновь раскрыв глаза, видит очертания деревьев и сугробы, доходящие ему чуть ли не до бедер. Он пробирается сквозь них, пока не утопает с головой — снег попадает в нос и горло, заставляя сильно закашляться… Вдалеке слышатся крики. Чонгук уверен, что ему это кажется, как и множество огней, появившихся перед глазами. Видение угасающего сознания — не более. Но он все равно продолжает идти, расталкивая снег руками и обжигая его тлеющим на ладони огнем — единственное, что осталось от его ослабевшей магии. Расстояние не уменьшается. Расстояние, забери его Ужасный Волк, словно бы становится только больше. Он отчаянно кричит, но изо рта раздаются только мелкие хрипы, а горло пронзает такой болью, что ему приходится остановиться. Он со слезами-льдинками на глазах смотрит на разбитый вдалеке лагерь и с ужасом осознает, что просто не дойдет. Не сможет. У него не получится. И никакой он не Вестник, ведь ни людские, ни эльфийские боги еще ни разу не были к нему благосклонны. Разве что один Ужасный Волк, который услужливо распахивает свои руки для объятий… И Чонгук поддается им, словно бы родным. — Вестник!.. — звучит где-то над острым ухом. — Живой… В следующий раз он раскрывает глаза из-за того, что ему кажется, будто огонь, властвующий в его магии, вырвался из-под контроля. И потому пытается беспощадно сжечь своего же хозяина, который хватается за горло, тут же переворачиваясь на бок, чтобы протяжно закашляться. — Тихо-тихо, — чужие руки мягко нажимают ему на плечи, заставляя лечь обратно. — Инквизитор… все хорошо. Чонгук послушно опускается, поддаваясь обманчиво нежному касанию, и запоздало понимает, что все это время отлеживался на чьих-то бедрах… Он вновь пробует подняться, но ему не позволяют — только черная кудрявая голова нависает сверху, встревоженно смотря на осунувшееся лицо. До этого Чонгук мог видеть яркую луну и мириады звезд, а теперь же вынужден смотреть в темные бездонные глаза, ничуть не уступающие своей красотой. Если это — его смерть, то он не против умереть в руках почему-то волнующего его душу эльфа. Чонгук пробует улыбнуться ему, чтобы увидеть привычную ухмылку на лице Тэхёна, но тот не поддается. Только его рука проворно зарывается в светлые волосы, убирая спавшие мокрые пряди со лба. Взгляд цепляется за раскинутый по коже Валласлин, вызывая внутри неуместное раздражение, но Тэхён не позволяет ему выбраться наружу. — Как же ты заставил поволноваться… — Где мы? — хрипло спрашивает Чонгук, пробуя оглядеться по сторонам, но чужие холодные ладони, лежащие на щеках, перекрывают обзор. — И почему я… Тэхён прикладывает палец к его губам, заставляя замолкнуть, и вновь начинает расчесывать спутавшиеся пряди, будто чужая прическа — это единственное, что его волнует. Чонгук на секунду прикрывает глаза, наслаждаясь неожиданной лаской, и поудобнее устраивается на чужих коленях, с которых его почему-то не спешат прогнать и переложить на более удобную постель. — Инквизитор?.. — вновь подает голос Чонгук, зацепившись за оброненную вскользь фразу. — Очевидно, ты им станешь, — тихо произносит Тэхён, посмотрев вдаль, откуда доносится неразборчивый гул голосов. — Когда они поймут, что ты не просто выжил после схватки с самим чудовищем… — Я не боролся. — Это неважно, — отступник наконец-то улыбается, продолжая водить своими пальцами по светлым волосам. — Главное, что они видят в тебе героя, который смог дважды выбраться оттуда… откуда обычно не возвращаются. — Я никогда этого не хотел, — вяло признается Чонгук, словно это не было очевидно для его собеседника. Но Тэхён все равно внимательно слушает, хотя и сдерживает в себе внутренний порыв вновь заставить будущего Инквизитора замолчать: тому надо сейчас восстанавливаться и копить силы, а не пытаться разобраться во всем и сразу. Неугомонный долиец… — Я видел… древнего тевинтерского магистра, который назвал себя Корифеем, и его дракона, похожего на Архидемона. Он сказал, что метка на моей руке… — Чонгук пробует ею пошевелить, краем глаза видя, как она вновь вспыхивает зеленым свечением, — …нужна для того, чтобы физически войти в Тень. Такое возможно? — спрашивает он, но, не дождавшись ответа от внимательно слушающего его Тэхёна, продолжает: — И еще показал Сферу… с ее помощью он открыл Брешь. — Боюсь, что то, что ты описал… — отступник закусывает губу, пытаясь подобрать нужные слова. — Я видел когда-то в своих путешествиях в Тени, — а Чонгук поудобнее устраивается в его ногах, чтобы иметь возможность смотреть на возведенные сейчас к небу глаза. — Эта Сфера… вполне возможно, что раньше она принадлежала эльфийскому народу. Ты понимаешь, что это значит? Чонгук согласно прикрывает веки, не в силах выдавить из себя ни звука, потому что если Тэхён прав и Сфера, оставившая метку на его руке и послужившая причиной взрыва на Конклаве, была древней эльфийской реликвией… то это непременно вызовет очередную волну ненависти к эльфам. Начнутся войны — такие же Священные походы, которые совершались против изможденного народа еще много веков назад. — Нельзя, чтобы кто-то об этом узнал, — наконец произносит Чонгук, поймав чужой выжидающий взгляд. — Иначе нам всем… — Умница, — мягко произносит Тэхён, погладив его по щеке. — Мы никому об этом не… — Вестник! — перебивает отступника третий голос, из-за чего приходится в мгновение замолчать. Жозефина, Каллен и Лелиана, все это время спорившие у раскинутой карты, замечают чужие еле слышные разговоры и запоздало понимают, что Чонгук, спустя несколько дней с тех пор как его нашли, пришел в себя. — Ты очнулся. Как себя чувствуешь? Они окружают эльфа со всех сторон, и Тэхёну приходится вынужденно положить его голову обратно на подушку, а самому — спешно уйти, хотя чужая неожиданно сильная хватка пытается его остановить. Чонгук одними глазами просит его остаться — не бросать с этими знаниями один на один — и Тэхён сдается, крепко сжимая его руку в ответ. Он помогает принять полусидячее положение, получая в ответ благодарный кивок, прежде чем все внимание Чонгука уходит к будущим советникам. Эльф вкратце пересказывает им все то, что недавно поведал и Тэхёну, а после и сам узнает о тех потерях, которые понесла Инквизиция, пытаясь в спешке сбежать по подземным ходам, и о том, что ведший их канцлер Родерик погиб, не справившись с одолевшей его хворью. Чонгук неосознанно хватается за собственное горло, а после ведет ниже и к грудной клетке, чувствуя боль, которую до этого не замечал. Тэхён, не обращая внимания на настороженные взгляды остальных, кладет свою руку поверх его. На секунду появляется слабое свечение чужой магии… и все исчезает. Чонгук чуть поворачивает голову, невольно задевая носом щеку сидящего рядом отступника, и неразборчиво для всех остальных спрашивает: — Ты не мог помочь и ему? — намекая на целительские способности, которые, он успел заметить, отступник применял очень редко: только когда была по-настоящему безвыходная ситуация. Лишиться канцлера Родерика — одна из таких, однако Тэхён все равно ничего не сделал. Иначе бы тот был сейчас рядом с ними — привычно бы ворчал и угрожал Церковью. — Ему я не хотел, — одними губами отвечает Тэхён. Чонгук отводит взгляд. Иногда он по-настоящему забывает о том, насколько жесток может быть сидящий возле него отступник. Настолько, что будет безразлично со стороны наблюдать за тем, как Чонгука признают Инквизитором. Настолько, что укажет чудом уцелевшей Инквизиции путь через горы, который приведет их к новому дому — огромной крепости, расположенной буквально в небесах, — Скайхолду. Настолько, что, когда окрепший и радостный Чонгук с зажатым в руке символичным мечом, будет искать именно его взгляд в толпе, уйдет, не сказав и слова. Настолько, что совсем скоро обманом украдет поцелуй нового Инквизитора. Это происходит неожиданно для них обоих. Инквизиция только начала «обживать» затерянный среди гор Скайхолд, который долгие годы был заброшен, а потому нуждался в хорошей отделке для того, чтобы стать похожим не просто на крепость — на дом, способный приютить всех желающих. После первой Ставки командования, на которой присутствовали Чонгук, Лелиана, Жозефина и Каллен, составляющие «верхушку» организации, было принято решение о том, чтобы бросить все силы на поиски информации о Корифее. Каким образом он смог подчинить себе храмовников? Откуда взял красный лириум? Действительно ли являлся древним тевинтерским магистром, который вторгся в Златой град и тем самым сыскал гнев Создателя? Очень кстати появился Варрик, который признался в том, что раньше он и Хоук встречали Корифея и даже убили его — гном клялся, что лично видел его мертвое тело… Однако все факты были на лицо. И потому Хоук, долгое время скрывавшаяся неизвестно где, решила прийти на помощь Инквизиции. В ожидании ее приезда Чонгук заходит в небольшую округлую башню, не имеющую углов, ведь точно знает, кого там найдет. Ему срочно нужен совет по поводу того, как вести себя с Хоук, которая изначально и должна была возглавить Инквизицию, но отказалась… Тэхён же кажется единственным, кто может понять все его метания. Чонгук находит его с чернилами в руках — отступник, не обращая внимания на вошедшего, методично водит кистью по стене, делая первые наброски фрески, которая впоследствии украсит все помещение. Чонгук пока что не понимает, что из этого выйдет, но уверен — что-то невероятно красивое. По-другому Тэхён не умеет. Эльф так и замирает в дверном проеме, больше похожем на арку, напрочь забывая о том, зачем зашел. Видимо, просто полюбоваться чьей-то работой, хотя и своей хватает с головой: он с ужасом вспоминает о тех стопках бумаг, которые ему с утра принесла Жозефина, попросив разобраться с ними до захода солнца. Уже вечер — Чонгук даже не начинал… ему совсем не до этого — все эти политические игры явно не для долийского эльфа, которому только предстоит научиться разбираться в людских культурах. — Инквизитор? — Тэхён наконец переводит взгляд на мнущегося на пороге Чонгука, который в ответ зачем-то кивает и, глазами спросив разрешения, проходит внутрь. — Что-то случилось? — отступник опускает кисть на пол, прежде чем подняться с колен, на которых сидел все это время, делая эскиз в нижней части стены. — Нет, я просто… — неожиданно запинается Чонгук, а после, закусив нижнюю губу, продолжает: — Расскажешь мне что-нибудь? Если есть время, — невинная просьба вырывается совсем не по плану, ему-то нужно было спросить о Хоук, а вместо этого он, поймав привычную ухмылку на чужом лице, улыбается сам. — Ты не перестаешь меня удивлять, — Тэхён делает несколько шагов вперед, ступая так тихо, будто пытается подобраться к ни о чем не подозревающему эльфу, но Чонгук и сам идет навстречу, решив остановиться неприлично близко. Не иначе как прощупывает чужие границы, которые отступник нехотя, но все же позволяет пересекать. Просто Инквизитор, которому то ли чудом, то ли проклятием досталась тяжелая ноша в виде своего звания, моментами бывает настолько наивным и непосредственным, что его невольно хочется оградить от тех страшных вещей, которые всегда происходят с теми, кого нарекают героем. Тэхён, смотря на него — завязавшего волосы на новый манер только чтобы похвастаться — видит лишь простого мальчишку. И осознание, что кто-то еще воспринимает его как Вестника, пришедшего в этот мир ради спасения всех и вся, бьет наотмашь. Тэхён еще раз оглядывает его с ног до головы, выдерживая тишину, а после поднимает руку и, не встретив ни капли сомнения в чужих темных глазах, собственническим жестом заправляет выбившуюся из прически прядь. — Хорошо, давай поговорим, — наконец заключает он. — Только выберем место… поинтереснее. Чонгук запоминает лишь привычно исказившиеся в ухмылке губы, прежде чем оказывается в лагере, разбитом у каменных стен Убежища. Он удивленно распахивает глаза, озираясь по сторонам, но не находя никого постороннего, хотя откуда-то все равно слышны говор людей и стук молота кузнеца. Морозный воздух приятно холодит горло. Чонгук, не до конца оправившийся от последствий лавины, совсем позабыл, каково это — не чувствовать боли в груди. Дорога к Скайхолду далась ему, как и многим другим, тяжело. Кто-то и вовсе не сумел дойти, а Чонгука спасло лишь то, что рядом с ним был присоединившийся к Инквизиции тевинтерский маг по имени Дориан. Тэхён физически не мог вести за собой Инквизицию, указывая верный путь, и при этом пытаться подлечить сгорающего из-за болезни Чонгука. И потому Дориан, знающий несколько целительских уловок, пришелся как нельзя кстати. Как и его остро подвешенный язык — за разговорами время, затраченное на дорогу, пролетало незаметно. Чонгук и сам не понял, как смог поладить с тем, кого, казалось бы, должен был презирать, ведь вся Инквизиция скептично относилась к тому, что в ее рядах должен был появиться тевинтерский маг. Но так или иначе тот остался, скрашивая серые будни Инквизитора, как обычно это делает один отступник, который сейчас, обернувшись, выжидающе следит за чужой реакцией. А Чонгук, не скрывая удивления, тихо спрашивает: — Почему здесь? — В Убежище все знакомо, — улыбнувшись, поясняет Тэхён, после чего жестом просит пойти за собой. — Оно всегда будет важным для тебя. Эльф не может с этим поспорить, ведь именно с этого места началась его история. И в какой-то момент должна была оборваться, но он оказался сильнее. Тэхён заводит его в какой-то темный подвал, и Чонгук, сощурившись, вначале не узнает его, но потом медленно начинает осознавать, что именно здесь был закован в цепи после событий Конклава и смерти Верховной Жрицы. Это было не так давно, однако за прошедшее время успело столько всего произойти… что, в конце концов, он из пленника, обреченного на жестокий суд, превратился в Инквизитора, ведущего за собой людей. Тэхён, видимо, решил устроить ему прогулку по воспоминаниям. Но зачем? — Когда ты спал, — отступник кивает в сторону кандалов, — я сидел рядом и изучал Якорь, — а Чонгук в удивлении приподнимает брови, ведь в первую встречу не придал особого значения словам Варрика о том, что его буквально стерегли. Возможно, беспокоились. — И как долго можно рассматривать метку на руке? — Дольше, чем ты думаешь, — Тэхён оборачивается к нему лицом, оторвав взгляд от цепей и решеток, и с какой-то искринкой в глазах смотрит на эльфа, который секунду назад пытался его словесно поддеть. — Я проверил все, что пришло на ум. Искал в Тени. Но ничего не нашел, — звучит неожиданное откровение. — Кассандру начали одолевать подозрения. Она хотела казнить меня как отступника, если не будет результатов… — Кассандра так со всеми, — мягко произносит Чонгук, улыбаясь, а после вновь следует за Тэхёном, который решает выйти наружу — через главные ворота крепости, которые раньше были распахнуты для всех желающих. — Ты так и не просыпался. Да и мог ли? — продолжает отступник. — Смертный, физически прошедший через Тень? Мне было досадно и страшно. Я хотел помочь, но не верил в Кассандру… или она в меня. И я уже приготовился бежать. Чонгук останавливается первым, оставаясь чуть позади Тэхёна, который тут же оборачивается, невозмутимо смотря в ответ. Эльф и сам не знает, что происходит с ним в этот момент — в груди вьется целый клубок неизведанных чувств. Мне было досадно и страшно. Новый Инквизитор ощущает себя так с тех пор, как получил свою должность. И боится, что это будет происходить постоянно. — Но не сбежал. — Не сбежал, — заключает Тэхён, резко сменив суровое выражение лица на что-то, напоминающее нежность. Чонгук теряется, когда видит, что оно обращено в его сторону, и невольно переминается с ноги на ногу. — Ты пришел в себя. Закрыл первый разрыв. И тогда я почувствовал, как весь мир преобразился. — Почувствовал, как весь мир преобразился?.. — Всего лишь фигура речи, — отступник растягивает уголки. Чонгук, подойдя чуть ближе, впервые обращает внимание на то, что на одной щеке из-за этого движения появляется небольшая ямочка. — Конечно, — как-то просто соглашается он, незаметно для обоих становясь вплотную, из-за чего Тэхён тяжело сглатывает. Глаза, до этого смотрящие с какой-то доброй насмешкой, вмиг темнеют. А в следующий — холодные руки уже обхватывают узкую талию, скрытую от всех плотной курткой, которая служит магу огня своеобразным доспехом. Тэхён жадно пробирается под нее, ощущая под ладонями самый настоящий жар. Чонгук успевает только вздохнуть, прежде чем чужие губы накрывают его, а после простонать прямо в поцелуй. Кажется, познания Тэхёна намного глубже, чем все то, что он рассказывал о Тени. Иначе Чонгук не может объяснить то, что все внутри него буквально встрепенулось, стоило только почувствовать, насколько собственнически отступник прижимает его к себе… Это длится какие-то секунды, не более, но Чонгук все равно успевает куда-то страшно упасть. А после Тэхён первым и отстраняется, напоследок скользнув языком по чужим распухшим губам. — Не надо. Это не правильно, — произносит. То, что сам же и начал? — Даже здесь. — Здесь? — Чонгук все еще не может прийти в себя после этого порыва, поэтому говорит чуть заторможенно. — Где мы, по-твоему, находимся? — ухмыляется Тэхён, и, будь эльф в чуть менее взбудораженном состоянии, то непременно нашелся бы с тем, что ответить также насмешливо. Однако он просто озирается по сторонам. Сугробы, раскиданные вдоль расчищенных земляных дорог. Ряды домов, из которых идут клубы дыма. Шатер Лелианы, где она зачастую и работает. Вдалеке слышна музыка барда, играющего в местной таверне. Ветер приносит запах свежих трав — это целитель заделывает их наперед. Если всмотреться за ворота, то можно увидеть тренирующихся рекрутов Каллена. Жизнь в этом месте кипит. В этом месте. В Убежище. Чонгук пораженно распахивает глаза, начиная осознавать. Которого больше нет. — Так это все не взаправду… — А вот это спорный вопрос, — Тэхён вновь делает шаг, подходя ближе к изумленному эльфу, и, чувствуя непреодолимое желание, без разрешения зарывается в его светлые волосы, проводя пальцами от лба до самого затылка. Чонгук млеет от этого прикосновения настолько, что не возмущается даже тогда, когда его целуют в открытый лоб, а коварный голос шепчет прямо на ухо: — Но мы обсудим его, когда ты проснешься. Вставай. Чонгук подрывается в собственной постели, прикладывая руку к груди, в которой загнанно бьется его сердце, а после валится обратно.

— Ты выбрал путь, который не претит тебе, потому что ведет туда, куда ты не хочешь. У меня то же самое.

            — Что ты здесь делаешь, Инквизитор? — спрашивает Варрик, осознанно добавив в свой голос каплю настороженности, ведь последнее место, где он ожидал увидеть потерянного эльфа — это собственные покои в стенах Скайхолда. Чонгук стоит у окна, накрыв плечи темным плащом и спрятав под него руки — или то, что от них осталось, — и даже не оборачивается на появление гнома, продолжая смотреть куда-то в морозную даль. Из этой комнаты открывается чудный вид не только на внутренний дворик, где продолжает кипеть жизнь, но и на снежные верхушки гор, которые становятся по-особенному красивы в эту холодную пору. Чонгука даже не волнует, что он заморозил все вокруг себя: беспощадный ветер задувает в открытое настежь окно, а камин уже давно перестал гореть, хотя Варрик помнил, что разжигал его перед своим уходом. — Я не могу навестить своего старого друга? — вопросом на вопрос отвечает Чонгук, чуть повернувшись боком и открыв вид на собственный изможденный профиль. Варрик невольно окидывает его оценивающим взглядом, не понимая, как раньше смог пропустить то, что Инквизитор невыносимо сильно исхудал. Наверное, в последний раз гном видел его таким только после событий Священного совета… почти с десяток лет назад. Время не щадит никого — Варрик и сам ужасно постарел, сменив привычную рыжину на самую настоящую седину. А Чонгук, как был светловолосым красавцем, так им же и остался… старость отразилась не на его лице — в его взгляде и мыслях. Больше нет того озорного взгляда, с каким признанный Инквизитор принимал свою должность, которая ему никогда не была нужна. Они все это знали и все равно переложили ответственность на тогда еще совсем мальчишку. Варрик тяжело сглатывает, поддаваясь той атмосфере, которую Чонгук создает вокруг себя. Раньше все были рады его видеть, теперь же… рядом с ним невозможно, потому что он — ходячее напоминание о собственных ошибках. И о чужих тоже. — Ты знаешь, что я всегда тебе рад, Инквизитор, — гном проходит в глубь комнаты. — Просто удивился, что ты решил зайти ко мне сейчас. — Тебя никогда не застать, — пробует улыбнуться Чонгук, но так и не смотрит в ответ, теперь же уставившись в сторону камина так, словно там все еще горит огонь. — Наместник в Киркволле… важная должность не оставляет и свободной минуты, да? — Как и у тебя, — ровным тоном говорит Варрик, не решаясь приблизиться к эльфу. — Нам нужно отдохнуть, как думаешь? — звучит неожиданное предложение. — «Порочная добродетель», а? Как в старые-добрые, — голос кажется слегка наигранным, хоть это и свойственно гному, который прославился на весь мир за счет своих книг-баек, повествующих о героях. Чонгук тоже был среди них — Варрик подробно описал историю жизни Инквизитора, восславил его имя… и все же кое-что оставил втайне. По личной и настоятельной просьбе. — Давненько мы уже не собирались все вместе. Чонгук задумчиво ухмыляется, закусив нижнюю губу, и откровенно играется с чужим терпением, не спеша отвечать на заманчивое предложение. Все вместе — это кто? Что осталось от былой Инквизиции? Кто остался? Какая нелепость… — Ты не простил меня, — внезапно произносит он, заставив подобраться на месте. И впервые за эти недолгие минуты разговора переводит свой потухший взгляд на гнома, который внимает каждому его слову. — Ты так и не простил меня. А у Варрика перед глазами одно из самых страшных воспоминаний. Хоук, обладая некими сведениями, все же согласилась выйти из тени и помочь Инквизиции чем только сможет. Ведь во всем, начиная от восстания магов и храмовников и заканчивая появлением Корифея, есть и ее вина. Впервые Чонгук увидел ее на одной из высоких стен Скайхолда: женщина стояла, облокотившись о каменные своды, и могла только слышать, что за ее спиной кто-то появился. Эльф не стал оповещать о своем присутствии, боясь заговорить первым с человеком, который своими действиями буквально изменил ход истории, и лишь молча остановился рядом, уставившись туда же, куда и она. Отсюда открывался вид на внутренний двор, где вовсю кипела жизнь: десятки, а то и сотни людей ходили с одного конца крепости в другой, занимаясь своей работой, пока Инквизитор и Хоук, по сути управляющие их судьбами, могли спокойно стоять на одном из возвышений, наблюдая. Женщина заговорила первой. — Я слышала, вы уже как-то спихнули кусок горы на этого ублюдка Корифея. Мои истории в сравнении меркнут. Чонгук знал, во многом благодаря Варрику, что она лишилась всей своей семьи еще в Киркволле, и потому ее голос звучал приглушенно. А, возможно, в этом был виновен ветер, разыгравшийся на высоте во всю силу. — Меркнут? — эльф удивленно вскинул бровь. — Вы спасли целый город от вторжения кунари. А после — возглавили восстание магов. — Возглавила… — Хоук недовольно цокнула. — Не вижу здесь ни орду кунари, ни толпу обращенных демонов, — и откровенно съязвила. — Спрашивайте, что хотели, Инквизитор. И быстрее. Потому что я уже устала. И единственное, чего хочу, — это оказаться дома. Чонгук тогда не понял ее слов — или не захотел понять, подумав лишь о том, что Варрик откровенно приукрасил, когда сказал, что Хоук радушно согласилась помочь. Желанием здесь даже не пахло — скорее, долгом и незакрытым счетом, ведь, разговорившись, женщина все же призналась: — …сражались, и он был убит. Серые Стражи держали его в тюрьме, но он как-то использовал связь с порождениями тьмы для того, чтобы воздействовать на них. Корифей завладел их мыслями. Играл с ними. Обратил их друг против друга… На тот момент уже было известно о том, что по всему Тедасу исчезли Серые Стражи — герои из героев, единственные, кто был способен противостоять Мору и порождениям тьмы. Чонгука всегда учили тому, что Стражей необходимо уважать, ведь они каждый день борятся со скверной, не позволяя очередному Мору прийти в этот мир. И раз ордена больше не было, то это означало только одно — произошло что-то настолько плохое, что сдались даже самые лучшие. Хоук помогла выяснить, где они скрывались, а после доказала, что они попали под влияние Корифея и стали его безвольными марионетками, слепо выполняя чудовищные указания, мараясь в магии крови и даже участвуя в запретных ритуалах. Верховную Жрицу на Конклаве убили тоже они. И все это со слепой верой в то, что поступают во благо всего мира, который собирались избавить от Моров раз и навсегда. Даже если ради этого требовалось пойти на ужасные преступления. Но Чонгук все равно собирался их помиловать и даже больше — помочь восстановиться, ведь прекрасно понимал, что без ордена Тедас будет обречен. И никак не ожидал встретить рьяное сопротивление этому от самых близких. Тэхён был одним из них. И толком не мог объяснить, за что так сильно презирает, чуть ли ненавидит оступившихся Стражей, которые за все свое существование допустили единственную ошибку. Это было удивительно, ведь обычно Тэхён, преданный своему рассудку, а не чувствам, так или иначе находил причины на все, что его не устраивало. Но не в этот раз. Это уже потом — долгие годы спустя — Чонгук сам объяснит себе мотивы чужого поведения. И едко этому усмехнется. Испорченность. Искаженные идеалы. Непонимание собственных действий. Попытка прикрыться благими намерениями. Как же это было знакомо… — Ты так и не простил меня за то, что Хоук осталась в Тени. Варрик согласно кивает. Крепость Адамант, где Серые Стражи проводили свои кровавые ритуалы по указке Корифея, начала рушиться прямо на глазах, обрекая всех, кто в ней находился, на верную погибель. Чонгуку не было жалко оскверненных красным лириумом Стражей и храмовников, которые так или иначе были потеряны, но он не собирался отдавать собственную жизнь вместе с их. И потому, сам не заметив как, при помощи метки открыл разрыв, из-за чего вместо бездны провалился в Тень. Там же вскрылась правда о том, что Чонгук — никакой не Вестник Андрасте, ведь призрачной женщиной, которая протянула ему руку из Тени при взрыве на Конклаве, оказалась сама Верховная Жрица Джустиния. Она решила пожертвовать собой, чтобы какой-то проходимец-эльф выжил и продолжил ее дело. Возможно, она и вправду была мудра, ведь, в конце концов, никто, кроме Чонгука, не смог бы справиться ни с ролью Вестника, ни с ролью Инквизитора. Он и сам считал, что не справлялся. — Знаешь, — неожиданно начинает Варрик, и то, с какой тоской и скрытой болью он произносит следующие слова, впервые за долгое время вызывает у Чонгука горькое сожаление. Отголоски потерянной совести, от которой ему пришлось отказаться, чтобы стать тем, кто он есть сейчас: — У меня было много времени, чтобы подумать… почему Хоук пожертвовала собой, чтобы спасти всех нас. Почему ты заставил ее остаться в Тени и отвлечь внимание демона… — Это вы заставили меня выбирать. Тогда, — перебивает Чонгук, вскинув правую руку. А между слов — упрекающее «перебросили всю ответственность». — Между ней и Страудом. И я выбрал так, как было лучше для всех. Страуд был нужен, чтобы восстановить орден Серых Стражей, а Хоук… уже отжила свое. Варрик на секунду прикрывает глаза, чтобы расправиться с непрошенными слезами. Глубоко вздыхает и также медленно выдыхает несколько раз, пока в его груди невыносимо свербит. Со временем легче не стало. Время вообще не лечит и даже не заглушает. Варрику кажется, будто он до сих пор остался в том моменте, когда сквозь горькие слезы писал письмо Фенрису — единственному близкому, кто остался у Хоук, потому что всю свою семью она успела похоронить. Он — знаменитый по всему Тедасу писатель — не мог подобрать слова, чтобы сообщить о том, что Хоук больше нет. У Фенриса она ведь тоже была единственной… и бесконечно любимой. Зачем она только согласилась остаться в Тени? Зачем сама предложила? Заведомо зная, что тем самым обречет двух искренне заботящихся о ней людей на долгие годы тоски. А тоска — самое страшное из всех чувств. Ведь от нее невозможно избавиться, даже если искоренить ее причину. Фенрис пытался. Тогда. Прибыл в Скайхолд так скоро, как только смог, лишь для того чтобы взглянуть в глаза Инквизитора. И в первый и последний раз увидел его в самом разгаре суда — вальяжно сидящим на троне из драконьего черепа. Он нагло разбрасывался своими решениями так, будто имел полное право распоряжаться чужими судьбами. Кого-то — казнить, кого-то — помиловать. И с Хоук он поступил точно так же. Будто ее жизнь и в самом деле ничего не значила. Фенриса, подорвавшегося с мечом к Инквизитору, держали пятеро приближенных людей, пока сам Варрик пытался его успокоить и просил не совершать глупости, о которых потом пожалеет. А о чем ему жалеть, когда он лишился не просто любимой женщины, а единственно значимого человека? О чем ему жалеть? Инквизитор тогда даже не повел и бровью — остался невозмутимо сидеть на троне, свысока взирая на безуспешные попытки лишить себя жизни. Варрик помнил его взгляд. Безразличный. Варрик помнил и взгляд стоящего подле него отступника, готового использовать свою ледяную магию. Беспощадный. Им обоим было не понять глубину чужой потери. Не понять и сейчас. — Поэтому ты и получил свой титул, Инквизитор, — наконец произносит Варрик на выдохе. Чонгук вопросительно смотрит в ответ, желая услышать пояснение. — Только ты мог жертвовать всеми ради всех. — Это плохо? — Ты никогда не пробовал жертвовать своим. Чонгук едко усмехается, прикрывая рот рукой, но гном все равно его слышит. А после эльфа пробивает на громкий и неуместный смех. Он заливисто смеется, будто ему только что рассказали какую-то добрую шутку и не может остановиться даже тогда, когда из глаз начинают течь слезы. Он не плачет — те скатываются по щекам сами по себе. Он невольно пытается утереть их руками, прежде чем до него доходит… — Посмотри на меня. Рукой. Варрик оглядывает его с ног до головы, нехотя подчиняясь приказному тону. — Посмотри внимательно, — зачем-то повторяет Чонгук, полностью оборачиваясь и становясь лицом к лицу. — Ты правда хочешь сказать, что я не жертвовал ничем своим? — Инквизитор взмахивает левой рукой. Или тем, что от нее осталось… метки на ней больше не было. — Мы все вышли из этой войны с увечьями. — А я тоже терял близких мне людей, — жестко произносит эльф. — Кому, как не тебе, знать, кем я пожертвовал ради Инквизиции. Ради вас всех. — Он не сделал для тебя того же. И никогда не сделает, — режет по больному Варрик, не думая останавливаться. С Чонгуком только так — возможно, эта встряска сумеет привести его в чувства. Потому что он выглядит так, словно уже сдался. — Он не выбрал тебя, Инквизитор. — Потому что мы с ним в этом одинаковы, — Чонгук вновь поворачивается к окну, из-за чего его черный плащ проезжается по пыльным каменным полам, и с нескрываемой тоской в голосе продолжает: — Тэхён тоже жертвует всеми ради всех. А его «всеми» был только я. Один, — а затем внезапно спрашивает: — Как там Фенрис? Варрик теряется из-за этого вопроса, и на секунду повисает тягостная тишина, разбавляемая только шумным дыханием самого Инквизитора. Ярким пламенем вспыхивает камин, подчинившийся мысли мага огня, после и подсвечники, развешанные по холодным каменным стенам. В комнате вмиг становится светло и даже уютно, вот только Варрик, который пытается подобрать слова, этого не замечает. — Уже много лет он живет в Вейсхаупте… Помогает Страуду управляться с Орденом, — гном единожды кашляет, прежде чем продолжить: — Думает, что Хоук ждала бы от него именно этого. — Чтобы он продолжил ее незаконченное дело? — Чонгук неосознанно хватается за не свой медальон, покоящийся на груди, и изо всех сил его сжимает. — Да. — Понятно, — задумчиво раздается в ответ. — Полагаю, все возлюбленные ждут друг от друга подобного. Варрика бросает в холодный пот.

— Ты играешь мрачного фаталиста, чтобы затащить меня в постель?

— Я и есть мрачный фаталист. А постель — это так… приятная побочная выгода.

            Когда Чонгук приходит в себя в собственной постели, то, не глядя на то, что за окном уже поздняя ночь, вмиг подрывается и бежит вниз по лестнице, чтобы выйти в главный коридор. Он забывает даже о том, что не надел обувь, и потому каменный пол холодит его ноги, пока он, крадучись, останавливается у арочных дверей и незаметно из-за них выглядывает. Тэхён не спит и, по всей видимости, даже не собирается. Вместо спальных вещей на нем нем привычная сероватая куртка и простые льняные штаны — отступник во всей своей красе. Чонгук только недавно начал обращать внимание на висящее на его шее украшение, по форме напоминающее маленький сапожок. И хоть у самого эльфа было много возможностей рассмотреть его вблизи, он так и не удосужился этого сделать, предпочитая иным вещам черные бездонные глаза. Чонгук никогда не спрашивал об этом, но для себя подмечал, что все в Тэхёне — его привычки и повадки, знания и манера речи, его умение держать себя в обществе — буквально кричало о его знатной породе. И это было удивительно, ведь Чонгук заведомо знал о том, что среди эльфов если и были аристократы, то только до прихода людей. Долийцы, слуги, жители грязных эльфинажей — вот и весь их удел. Это самому Чонгуку повезло или не повезло выбиться куда-то повыше, а Тэхён… он как будто и не считал себя за эльфа, всячески отрицая собственную культуру и в частности древних эльфийских богов. Недавно из-за этого между ним и Чонгуком вспыхнула небольшая ссора — отступник чуть ли не впервые повысил голос, рьяно доказывая, что верит в существование этих личностей, но не верит в их божественность. Они были кем угодно: знатными эльфами, военачальниками, управляющими, королями. Но только не богами. Чонгук может и понимал его позицию, но не принимал. Для него самого поклонение эльфийскому пантеону было чем-то, что словно бы родилось вместе с ним. Ведь именно так воспитывали долийцев — в уважении к когда-то великой культуре. И даже если сейчас он находится среди людей, то не теряет своих корней. Валласлин на его лице — яркое тому подтверждение. И это то, что время от времени вызывает у Тэхёна ничем не прикрытую неприязнь. — Хорошо спалось? — внезапно спрашивает отступник, оборачиваясь в сторону спрятавшегося за стенкой эльфа. Чонгук стыдливо выходит на свет, упираясь взглядом в свои босые ноги. Его заметили и очень давно — это слышно по тому, с какой интонацией Тэхён задал вопрос. Можно даже не видеть, чтобы понять, что на лице отступника играет привычная ухмылка. — Когда я хотел поговорить с тобой, я не думал, что мы будем делать это в Тени, — эльф наконец поднимает взгляд, встречаясь с чужими прищуренными глазами. — А еще — делать это… в Тени. В ответ раздается искренний теплый смех. Чонгук удивленно округляет глаза, бегло пробежав языком по собственным губам и закусив нижнюю. Ему еще ни разу не доводилось заставать Тэхёна столь расслабленным и открытым, как сейчас. И быть причиной этому тоже. — Прошу прощения, — сквозь очередной смешок наконец произносит Тэхён, в несколько шагов оказываясь рядом, чтобы еще больше смутить эльфа перед собой. — Поцелуй был внезапным и необдуманным. Мне не следовало… Эльфа… да они ведь оба — эльфы. Вот только Тэхён собственное происхождение всячески отрицает. И на это у него есть веские причины. Однако, смотря на Чонгука — такого доброго, смелого, но крайне невезучего, — он нехотя задумывается о том, что нынешний остроухий народ не так уж и плох. А, возможно, все дело в одном лишь Чонгуке, который, не скрывая слегка обиженного тона, произносит: — Но ты первым меня поцеловал! И звучит это настолько… непосредственно, что Тэхён на секунду теряется, еле сдерживая себя от того, чтобы не стиснуть Чонгука в крепких объятиях. Отступник так давно не поддавался своим чувствам, что совсем позабыл, каково это — чтобы кто-то мог вызвать внутри так много всего. А Чонгук словно бы именно этого и добивается, каждый раз вводя в ступор того, кто привык встречаться лишь с алчностью, гордыней и жестокостью… свойственными любой душе пороками. — Или теневой поцелуй — не поцелуй? — наигранно обвиняюще продолжает Чонгук, вскидывая подбородок. Тэхён лишь по-доброму усмехается, пока в голове и мыслях царит мрак. — Лучше об этом не думать… все равно все плохо кончится. На лице Чонгука отображается искренне непонимание, и он, вместо того чтобы сдаться и отступить, подходит еще ближе — как уже привык — и кладет свои ладони на чужую тяжело вздымающуюся грудь. Как уже привык. Тэхён заметно напряжен, но не подает виду, пока ловкие пальцы не обхватывают приглянувшийся медальон в форме сапожка и за него не притягивают вплотную к себе. Чонгук облизывает губы, сталкиваясь нос к носу с обескураженным отступником, и выдыхает прямо в чужие: — А я бы рискнул. Тэхён чувствует, как собственное сердце начинает бешено колотиться в груди. Этого не должно было произойти. Ни в одном из миров. Но он подчиняется новоявленному Инквизитору, который не выпускает из руки понравившееся украшение, и начинает с упоением целовать. Чужие губы мягкие и податливые, а их обладатель вновь пропускает стон, из-за которого у Тэхёна пробегают предательские мурашки. Он кладет ладонь на прогнувшуюся поясницу, пока Чонгук, прикрыв свои невозможные темные глаза, ведет языком по чужим губам, грязно оставляя на них слюну. И где только научился… паршивец. Видимо, решил познать древнюю эльфийскую культуру во всех ее проявлениях. Тэхён в отместку щипает его за поясницу, на секунду прерывая поцелуй, и запоздало замечает, что все это время Чонгук стоял босым на холодном полу, пока из открытого настежь балкона задувал морозный ветер. Тэхён любит прохладу в своих покоях, однако заставлять страдать от этого чудом излечившегося Инквизитора не намерен. Поэтому, не обращая внимания на недовольный взгляд напротив, он чуть перемещает руки на талию эльфа и приподнимает его, чтобы его ноги стояли на своих. Этот жест настолько личный и собственнический, что у Чонгука даже не находится слов, чтобы воспротивиться этому. Да и кому он врет — вся его сущность тянется к жестокому магу льда, который, все же мысленно уступив самому себе, заключает его в крепкие объятия, прижимая к себе за лопатки. Чонгуку только и остается уткнуться лицом в чужую грудь и так и замереть. Кажется, Тэхён совсем не собирается его отпускать, даже не смотря на то, что своим весом он успел отдавить все ноги. — Каким ты был… до Якоря? — внезапно спрашивает отступник, бросая взгляд на левую руку Инквизитора, которая в полумраке слабо отдает зеленым свечением. Чонгук в задумчивости сводит брови к переносице и нехотя выпутывается из объятий, но не отходит назад. Только кладет свои ладони на грудь Тэхёна и смотрит ему прямо в глаза, пытаясь отыскать в них причину такого вопроса. — Таким же? — звучит в ответ чуть неуверенно. — Что ты имеешь в виду? — Он как-то повлиял на тебя? Изменил в ту или иную сторону? — серьезным тоном продолжает Тэхён. — Не думаю. Чонгук легко спрыгивает обратно на пол и, не страшась холода, под чужой осуждающий взгляд спиной движется в сторону открытого балкона, не отводя собственных глаз. Тэхён осторожно ступает следом, внутреннее волнуясь о том, что этому взбалмошному эльфу хватит ума запрыгнуть на перила, позади которых — пустота. Покои отступника находятся в одной из самых высоких башен Скайхолда, а Чонгук, подтверждая чужие опасения, садится на широкое ограждение и игриво начинает мотылять босыми ногами. Тэхён давится собственным возмущением и следом выходит на мороз, искоса смотря на отчего-то довольного Чонгука, который должен был расстроиться из-за того, что ему вообще-то отказали. Он, видимо, этого не понял, а Тэхён не то чтобы доступно объяснил, заглушив все слова в очередном поцелуе, который сам же и начал. — А почему ты спросил? — невинно произносит Чонгук, ощущая цепкую хватку на собственном бедре. Уже однажды чуть не свалился с высоты по вине отступника, во второй раз тот этого не допустит. Только по этой причине перемещает одну руку на сведенные лопатки, а вторую — на податливо изогнутую поясницу. Чонгук откровенно ластится под каждое прикосновение, а это начинает вызывать нездоровую тягу. Тэхён и сам не знал о том, как соскучился по простым плотским утехам. — Потому что ты не такой, как я ожидал. — Извини, что разочаровал, — со смешком отвечает Чонгук, надеясь еще раз услышать искренний смех отступника, которого, еще немного, и будет иметь право называть своим. — Как ты можешь разочаровать? — Тэхён подходит вплотную к перилам, встав между податливо разведенными ногами, по которым нестерпимо хочется провести ладонями. Чонгук худощавый, как и любой эльф, но при этом настолько мягкий, что трогать его — одно удовольствие. — Ты… удивительный. Во всех своих путешествиях по миру и Тени я еще ни разу не встречал той мудрости, какой обладаешь ты, Инквизитор. — Не называй меня так, — просит Чонгук, распахнув свои круглые глаза. — Как угодно, но… — Хорошо, — Тэхён кладет на его губы указательный палец, чтобы не произносил глупости, а остальными костяшками начинает гладить по щеке. Чонгук млеет от того, что его продолжают поддерживать за спиной, а после замирает, услышав тихое: — Любовь моя. — Это значит?.. — звучит в ответ с надеждой. — В конечном итоге было бы лучше… — не договаривает Тэхён, касаясь губами других. «…если бы мы никогда с тобой не встречались». — Но отказаться от тебя… — Чонгук самозабвенно начинает его целовать. «…я больше не смогу». Они оказываются в Халамширале. Эта некогда столица Долов — былого эльфийского государства — ныне принадлежит Орлею, и здесь же располагается Зимний Дворец императрицы Селины. В своих путешествиях Инквизитору удается выяснить, что Корифей планировал устроить переворот в Орлее, оставив его без власти, а после захватить ослабленное государство. И теперь Чонгуку предстоит решить, кто, в конце концов, из трех претендентов останется на троне и возьмет Орлей в свои руки. Жозефина настаивает на том, что Селина — уже законная императрица, а потому имеет больше прав и поддержки. Каллен естественно выступает за такого же, как и он, военного командира Гаспара, имеющего благородное происхождение. Но больше всех удивляет Лелиана, которая ненавязчиво намекает, что на трон стоит посадить Бриалу — эльфийку и вместе с тем бывшую любовницу Селины. У Чонгука кипит голова, потому что он не знает, как поступить. Как вести себя в Зимнем дворце, где будет организована дипломатическая встреча, тоже. Ведь именно этот, казалось бы, невинный бал должен предрешить всю дальнейшую историю. Если Инквизиция не сумеет помешать Корифею, который планирует убить Селину… но что, если позволить ему это сделать? Как будет лучше? Почему именно он должен решать, кому жить, а кому — умереть? Чонгук все чаще начинает прятаться в чужой комнате. Стены здесь уже разрисованы невиданными фресками, на которых изображены маги среди башен; какой-то эльф, поклоняющийся своему богу; герб Инквизиции и даже Серые Стражи… последняя фреска не закончена, но на наброске Чонгук может различить очертания императрицы Селины и ее длинное голубое платье. Кажется, Тэхён отображает на стенах все, что пережил вместе с Инквизицией. Чонгук подолгу любит здесь сидеть и рассматривать, даже если самого хозяина нет в комнате. Когда тот, наконец, приходит — то все внимание становится его. Эльф безбожно падает в другого — такое еще никогда не заканчивалось хорошим. Но Чонгуку хочется верить, что его набирающая силу любовь никуда не исчезнет. Рядом с Тэхёном всегда тепло. Каждый раз, когда Инквизитору приходится принимать очередное тяжелое решение, он всегда находит утешение в чужих объятиях и отчего-то успокаивающей ухмылке, которая больше не вызывает того внутреннего напряжения. Кажется, что Тэхён с ней и родился на этом свете, а потому она практически никогда не сходит с его лица. Хотя порой Чонгук замечает его задумчивым или напряженным. Иногда видит и его жестокий холодный взгляд и в ту же секунду вспоминает, что с ним не просто любимый отступник, а самый настоящий маг льда, о прошлом которого известны лишь какие-то крупицы. На балу в Халамширале Тэхён, расслабленный вином, с мягкой полуулыбкой роняет неосторожное: — Мне нравится эта пьянящая смесь власти, интриг, опасности и секса, которая наполняет такие события. Чонгук гулко сглатывает, смотря исподлобья на него — одетого в официальный красный камзол Инквизиции. Не заостряет внимания на том, что сказанное никак не вяжется с образом отступника, привыкшего путешествовать по миру без гроша за спиной. Привыкшего ходить по Тени словно по своему дому. — Тебе на этом орлесианском балу гораздо уютней, чем можно было ожидать, — мягко произносит Чонгук, пытаясь прощупать почву. Он не хочет, чтобы внутренние сомнения лишили его той близости, которая возникла между ним и Тэхёном. — Я видел бессчетное количество таких спектаклей… — отвечает тот, осекаясь, — …путешествуя по Тени. Власть имущие всегда были и будут одинаковы. Меняются только костюмы. — А как ты тогда относишься к танцам? — звучит заискивающе, пока Инквизитор пытается удержать себя от того, чтобы неприлично сократить расстояние между собой и стоящим напротив отступником. Благо, что их скрывает одна из орлесианских статуй, хотя вскоре Чонгука все равно станут искать — роковой вечер только начинается. По темному пронзительному взгляду эльф понимает, что желание слепит не его одного. Однако Тэхён чуть менее контролирует себя, потому что все равно умудряется урвать беглый поцелуй с распахнутых губ, а после вернуться на место как ни в чем не бывало и ехидно произнести: — Вряд ли танец с эльфом-отступником добавит тебе одобрения двора, любовь моя. — Ты же знаешь, как мне на это все равно… — Потанцуем, как только все закончится, хорошо? — Чонгук согласно кивает. — А теперь иди. Лелиана уже начала тебя искать. Ты знал, что она раньше была бардом?.. Все заканчивается настолько быстро, что Инквизитор не успевает даже заметить, как оказывается в одиночестве на балконе Зимнего дворца. Позади — обреченный на погибель Гаспар и убитая фрейлина, которая по приказу Корифея покушалась на жизнь императрицы Селины. Бриала осталась советницей — Чонгук искренне надеется, что это пойдет на благо эльфийского народа, проживающего на территории Орлея. Эльф тяжело вздыхает, положив локти на резные перила, и свысока смотрит на внутренний дворик, где, как ни в чем не бывало, продолжает стоять орлесианская знать, поголовно облаченная в маски. Чонгук без интереса следит за их переговорами и невольно думает о том, насколько они — глупы и слепы, ведь на их глазах свершилась история, а они так этого и не поняли, увлеченные собственными мелкими распрями. Перед ними чуть не убили императрицу Селину, но они, наверное, этому бы даже обрадовались. А сколько людей были бы счастливы, если бы умер сам Чонгук? Нехорошая усмешка искажает его лицо. Много. Очень много. — Не знаю, правильно ли я поступил, позволив Гаспару умереть? — произносит он в пустоту, слыша позади до боли знакомые шаги. Так может ступать только один эльф. Чонгук даже не напрягается, неожиданно почувствовав, как кто-то начинает обнимать его со спины, зарываясь носом в светлые пряди, уложенные в аккуратную прическу. Жозефина постаралась на совесть — даже лазание по стенам Зимнего дворца и убийство пары-тройки демонов не смогли ее растрепать. А Тэхёну это только в радость — он запускает руку в чужие волосы и, найдя красивую заколку в виде галлы, которую сам же и подарил, одним движением расстегивает ее, позволяя белесым прядям укрыть едва подрагивающие плечи. — Не бывает побед без потерь, любовь моя, — мягким тоном отвечает Тэхён. — Запомни этот урок, но не зацикливайся на нем. Не ты выдумал войны, — и, немного подумав, добавляет, выставив раскрытую ладонь перед лицом обернувшегося Чонгука: — Пойдем. Потанцуем, пока для нас играет музыка. Инквизитор оставляет все тревоги и сомнения и вкладывает руку. Ту самую — с меткой.

— Совсем забыл, как соскучился по придворным интригам. Политические гамбиты, нарушенные договоры, полуправды… Дворец, полный мотивов. А мотивы — это начало всего.

            Появление Дориана в стенах знавшего лучшие времена Скайхолда не становится чем-то удивительным. Чонгук, наверное, только его и ждал для того, чтобы окончательно убедиться в своем решении. В конце концов, за эти годы Инквизитор умудрился потерять практически всех своих друзей — и те их остатки, кто был сейчас обманчиво рядом, тоже не внушали никакого доверия. Когда-то они были всем для Чонгука, а Инквизитор — для них, но это прошло… более он, одержимый своей фанатичной идеей найти Тэхёна, был не нужен. Его предупреждали: власть ослепляет и заставляет поверить, что именно он панацея от всех проблем. Что главное — вовремя уйти. Но Чонгук, который не распустил Инквизицию после событий Священного совета, так этого и не сделал. Зато ушли все остальные, зажив собственными жизнями. Дориан находит его сам — среди бесконечных книг в личной библиотеке, которую Инквизитор собирал по всему миру. Чонгук что-то читает, заправив мешающие пряди за острое ухо, и даже не ведет бровью на чужое появление. За Дорианом тянется едва знакомый сладковатый шлейф… тевинтерец никогда не отказывал себе в дорогом уходе, а, получив пост среди магической и политической верхушки Тевинтера, и вовсе начал заботиться о себе сильнее. Чего не скажешь об увядающем Инквизиторе. Дориан подмечает, что с последнего приезда тот лишь больше исхудал. Но ничего не говорит вслух, понимая, что в ответ услышит только какую-то шутку о том, что эльф действительно сбросил лишний вес — треть левой руки. Дориан невесело усмехается собственным мыслям. Варрик предупреждал его о том, что с нынешним Чонгуком может быть непросто, но то, каким тевинтерец помнил его во времена расцвета Инквизиции, и то, какой он сейчас — спустя череду предательств — никак не вяжется между собой. — Мучают кошмары? — вместо приветствия начинает Дориан своим привычно дружелюбным тоном. — Выглядишь неважно, Инквизитор. Чонгук нарочито медленно загибает уголок в одном из редчайших фолиантов собственной коллекции и, с тихим стуком закрыв книгу, поднимает на некогда друга темный взгляд. — Время не пощадило никого из нас, — звучит небрежно в ответ. — Посмотри на себя, пару лет назад кто-то говорил, что у него никогда не будет морщин. Дориан прыскает, посчитав едкую шутку за хороший знак, а после выжидающе распахивает руки, как бы приглашая в объятия. И в ту же самую секунду нелюдимый Чонгук подрывается с места, за несколько шагов преодолевая ничтожное расстояние, и послушно смыкает руки за чужой спиной, чувствуя, как по собственной начинают водить ладонями. Дориан тяжело вздыхает над острым ухом и, не имея возможности видеть выражение лица Инквизитора, только слабо улыбается. Контакт есть — а это самое главное. Они оба уже не те. И все же что-то остается неизменным. — Он мерещится мне даже во снах, — внезапно признается Чонгук, отвечая на повисший в воздухе вопрос. Дориан всегда умел вычленять самую суть из общей картины, а потому стал единственным из всех, кто обратил внимание на то, что Инквизитор банально не спит. — Постоянно приходит, смотрит на меня из глубины леса. Я не могу разобрать: мое ли это сознание, или он действительно… не может оставить меня. — Прошло так много лет, Инквизитор… — Дориан отрывается от него, посмотрев прямо в повлажневшие глаза. — Я никогда не думал, что ваша любовь была настолько сильна. Чонгук усмехается сквозь слезы, не сдерживая всхлипа, и отрывисто хватается за белоснежную куртку. — Все мои беды лишь от того, что я любил его сильнее. — Ох, Инквизитор… — тяжело выдыхает тевинтерец, почувствовав, как неожиданно крепко чужие ладони впиваются в его плечи. «…ты почему-то никогда не видел, как любил тебя он». Дориан, как и все остальные, порой забывает о том, насколько силен Чонгук, который все эти годы успешно вел Инквизицию вслед за собой, обманчиво справившись даже с предательством самого близкого, и который сдался только под конец — когда и сама организация практически перестала существовать. Она держится только на непоколебимой воле тех, кто все еще пытается бороться за справедливость, но и их осталось очень мало. Спустя несколько лет после того, как Инквизитор победил Корифея и над миром перестала висеть опасность, Орлей и Ферелден, на границах которых и находилась Инквизиция с собственной армией, потребовали организации Священного совета. Цель была ясна — оба государства желали убрать военную угрозу. Им не нравилось, что Инквизиция взяла на себя роль панацеи от всех проблем и беспрепятственно вмешивалась в их внутренние дела. Забылось и то, что это Чонгук был тем, кто не дал императрице Селине умереть; и то, что именно из-за его помощи Ферелден смог оправиться от пришествия Корифея. Инквизитор больше никому не был нужен. Дориан на тот момент уже несколько лет как занимал пост политического советника в Тевинтере и поэтому практически перестал общаться с Чонгуком, на которого просто не находилось времени. На самом деле, были и более весомые причины, но о них Дориан старался не вспоминать. Возможно, потому что никак не мог принять последствия чужих решений. Инквизитор не только сам лишился любви, он лишил ее всех вокруг себя. С приближенными к себе людьми он обращался куда хуже, чем с самыми жестокими врагами. И только по этой причине рядом с ним остались лишь двое советников и разведчица — у всех остальных были свои причины Чонгука не прощать. У Дориана — тоже, однако он все равно приехал. В какой-то момент к нему пришло горькое осознание, что вся та ответственность, которую они переложили на Чонгука вместе с титулом Инквизитора, обязала его поступать так, как он поступал. Ведь, в конце концов, Инквизиция добилась своей изначальной цели — закрыть Брешь и найти виновных в ее создании. С какими потерями… уже было неважно. Инквизитор справился замечательно. А Чонгук совсем не справился. — Все чаще я задумываюсь о том, что мы все с тобой сотворили, — тихо произносит Дориан, посмотрев в округлые темные глаза напротив. Он способен оценить их необъяснимую красоту, вероятно, как ценил и Тэхён, имени которого теперь никто не произносит. Возможно, так получится сделать вид, что его никогда не было рядом с ними. — Сколько вины повесили, — тевинтерец мягко прикасается пальцами к чужой щеке и, не почувствовав отторжения, кладет всю ладонь. Чонгук доверчиво смотрит в ответ, не пытаясь перебить или сказать что-то в ответ. — Сколько решений заставили принять, потому что не могли сделать этого сами, — кожа отдает необъяснимой для мага огня прохладой. Как долго Чонгук уже не колдовал? — Прости, мой дорогой друг, — Дориан ловит первую слезинку, аккуратно смахнув ее пальцем, — ты был хорошим Инквизитором. Но ты им был. — Пора остановиться? — щемящим что-то внутри голосом спрашивает Чонгук, поняв намек в чужом успокаивающем голосе. — Пора. — И позволить Тэхёну разрушить наш мир? — Для каждого злодея найдется свой герой, — Дориан убирает светлые пряди с чистого лица, которое уже много лет не имело Валласлина. — И это не ты, Инквизитор.

— Ты хочешь рискнуть всем, что имеешь, в надежде на лучшее будущее? А если выйдет хуже? Вдруг ты однажды поймешь, что созданное тобой будущее еще ужаснее, чем то, что было?

— Остановлюсь. Подумаю, где ошибся. И попробую снова.

— Так просто?

— Если не пытаться, никогда ничего не исправишь.

            Деревушка Крествуд запомнилась им обоим сыростью, грязью, болотом и кучей вылезающих из него мертвецов — бывших жителей, зараженных скверной, которых затопил их собственный староста. Однако Тэхён все равно тащит Чонгука туда, наплевав на то, что им нужно быть в Скайхолде и готовиться к предстоящей финальной битве — Корифей наконец-то выдвинул свою армию храмовников. Существование Инквизиции, во главе которой находится какой-то глупый эльф, стоит ему поперек горла. Чонгука не должно быть — древний тевинтерский магистр не скрывает своих намерений, действуя в открытую. В отличие от отступника, который, приведя Чонгука к небольшому водопаду в окрестностях Крествуда, по бокам от которого располагаются высокие статуи галл. Очевидно, это место когда-то принадлежало эльфам, и потому Инквизитору, жадному до всего, что связано с прошлым его народа, здесь нравится. Тэхён аккуратно держит его за руку, проводя вслед за собой через заросли, и о чем-то очень сильно размышляет — Чонгук буквально может ощутить, как разные мысли крутятся в чужой голове. У него самого тлеет неприятное чувство в груди. Возможно, это страх перед неминуемым. Ведь через несколько дней Инквизиции предстоит выступить против Корифея и раз и навсегда положить конец его попыткам оказаться в Тени. Или проиграть и обречь весь мир на погибель. Чонгук еще не обсуждал, что будет после с Инквизицией и с ними. Втайне надеялся, что Тэхён первым заведет тревожный разговор, но тот, внезапно став куда ласковее и трепетнее к чужому вниманию, продолжал молчать. Может быть, тоже не хотел думать о будущем, в котором лишается своего возлюбленного. Они оба прекрасно видели, что происходило с людьми после этого… и частично были в этом виновны. — Ты оказался лучше, чем я ожидал, — внезапно произносит Тэхён, отпуская, и поворачивается к замершему Чонгуку лицом. Тому стоило бы обидеться на сказанное, вот только он наоборот млеет, потому что такие вещи может говорить только один надменный отступник. И это — высший комплимент, как и нежное: — Любовь моя… ты подаешь надежду. Надежду на то, что, если не опускать руки даже после самых чудовищных ошибок… — Чонгук опускает взгляд на свои руки, на которых, ему до сих пор кажется, осталась кровь тех, кого он приговорил своими решениями. Тэхён, поняв его жест, тут же обхватывает своими ладонями, начав гладить по обожженым костяшкам, — …то когда-нибудь мир станет лучше. Чонгук не находится с тем, что ответить. Отступник слишком часто поражает его своей откровенностью и вместе с тем — необъяснимой закрытостью. Вполне возможно, что это просто заложено в сущности Тэхёна и поэтому простому эльфу не суждено его до конца понять. Никогда. Чонгук примиряется с этой мыслью только потому, что любит в Тэхёне то, что выяснил сам. Весь образ отступника, сложенный по неправильным кусочкам, каждый раз крошится, стоит ему только сделать что-то новое, что-то несвойственное. И Чонгук постоянно пытается восстановить разрушенную картинку. Он знает своего эльфа. Знает, что тот по личным причинам стыдится своего же народа. Знает его безумную любовь к Тени и ее существам. Знает и его отрешенность к материальному миру, в котором его волнует разве что сам Чонгук. Знает, что Тэхён не пьет чай, потому что ему не нравится вкус. Знает, что тот обожает закрываться в своей башне и часами рисовать фрески, которыми украшен весь Скайхолд. Знает, что отступник обожает чью-то любознательность и вместе с тем не терпит глупых вопросов. Знает, что магия льда и целительства — не единственные, которые ему подвластны, а об остальных он не распространяется. Знает, что тот любит спать лицом к лицу. Знает, что любит обнимать до спирающего дыхания. Знает, что любит заправлять светлые пряди за ухо и просто смотреть на своего Инквизитора. Чонгук знает, что Тэхён украдкой всегда смотрит на него, даже если этого не замечают все остальные. И знает, что, несмотря на все долгие разговоры, так и не смог приблизиться к пониманию отступника: Тэхёну все равно на весь остальной мир, но он почему-то продолжает оставаться частью Инквизиции. Возможно, из-за самого Чонгука. — Я пытался придумать способ, чтобы показать, как много ты для меня значишь. У Инквизитора спирает дыхание. Он откровенно смотрит в чужие темные глаза и не видит в них ни намека на шутку — на лице напротив даже не играет привычная ухмылка. — Внимательно слушаю! Могу даже подбросить несколько вариантов, — шутит он, чувствуя трепетное прикосновение к своей щеке, ради которого Тэхёну пришлось отпустить ту руку, на которой ярко-зеленым цветом горит метка. — Буду иметь в виду, — наконец улыбается Тэхён, ведя указательным пальцем вверх по чернильным рисункам к чужой приподнятой брови. — Но мой лучший подарок… это правда. — Правда? — тревожно переспрашивает эльф. — Твое лицо. Валласлин, — отступник очерчивает узоры, не спеша пояснять дальше, пока Чонгук подбирается на месте, готовясь в любой момент уйти. Ведь это — слишком личное. Особенно для Тэхёна, которому эти рисунки никогда не нравились… однако он ни разу ничего о них не сказал. Очевидно, готовился разбить сердце именно сейчас, потому что мягко произносит: — В своих путешествиях я выяснил, что именно означают эти узоры. «И все это время молчал?» — Долийцы считают, что это знак поклонения древним богам… Их символы. — Нет, любовь моя, — отступник несколько раз мотает головой в отрицании. — Это рабское клеймо. Хозяева помечали ими своих рабов, чтобы проявить почтение к богу, которому поклонялись. После падения эльфов долийцы это… забыли. «И все это время молчал». Чонгук ошарашенно распахивает глаза, в которых уже собирается влага, и неосознанно отступает на шаг назад, уходя от вмиг ставшего неуместным прикосновения к собственному лицу. Тэхён, искренне пытаясь понять его чувства, опускает руку и временно позволяет возникнуть этой пропасти. Так будет лучше для них обоих, ведь Чонгук заслуживает куда большего, чем значат эти отвратительные отметки. — Что же это… — выдыхает эльф, до боли закусив губу, чтобы позорно не расплакаться. Он уже жестоко потерял весь свой клан, оставшись один, а Валасслин на его лице значит уже не столько поклонение богине Митал, сколько память о дорогой Хранительнице, которая его же и нанесла. Тэхён прекрасно об этом знал и все равно таким чудовищным способом посмел напомнить о том, с чем Чонгук до сих пор не мог справиться. Лесной клан был его семьей, а он, втянувшись в опасную игру в Инквизицию, позволил им всем умереть. — Долийцы и это переврали?.. — Тэхён в первый и последний раз стыдливо уводит глаза в пол, не в силах выдержать этот осуждающий и вместе с тем молящий взгляд. — Мы так пытаемся сохранить остатки своей культуры, а получается… рабские метки? Эльфы пленили эльфов? Как… как такое вообще возможно, Тэхён? — Не говори так, любовь моя, — не смотри на меня так. — Долийцы ошиблись, но кое-что им все же удалось сделать правильно, — Чонгук может предугадать следующие слова, потому что слишком хорошо знает своего отступника. «Тебя»: — Они вырастили тебя. Почти дословно. — Я не знаю… — Прости, любовь моя, — Тэхён пробует сделать шаг вперед, однако, заметив неуверенное движение напротив, остается стоять на месте. Инквизитор все еще не готов к успокаивающим объятьям, которые всегда действуют на него исцеляюще. Но Тэхён готов подождать. — Последнее, чего я хотел, это задеть тебя. — Но ты это сделал. Своим молчанием. — Если ты хочешь, — отступник вновь пробует вернуть чужую благосклонность, не ожидая этого от самого себя. Чтобы он стал чувствителен к чему-то вниманию? Бессмыслица. Однако Чонгука эгоистично хочется обратно, — я знаю заклинание… которое способно убрать Валласлин. Освободить тебя от рабской метки. — Что, если я откажусь? — Прости, что расстроил тебя, — зачем-то извиняется еще раз, хотя ни в чем и не виноват. — Но я смотрю на тебя и вижу, какой ты на самом деле. Ты выше того, что означают эти узоры. Такой красивый… Чонгук в ответ лишь крепко зажмуривается и мотает головой из стороны в сторону, отказываясь верить во все, что было произнесено этим успокаивающим вкрадчивым голосом. Эльф уже и не помнит себя без Валласлина, а оказалось, что его можно вот так просто стереть одним лишь заклинанием. И кто знает, откуда оно стало известно Тэхёну… Чонгук до невозможного устал каждый раз по-новому смотреть на отступника, который в ответ глядит столь выжидающе и испытывающе, что, наверное, и сам не замечает этого за собой. Острый прищур и опущенные уголки губ — Тэхён никогда не был воплощением добродетели. Как не был и Инквизитор. Возможно, поэтому они и притянулись друг к другу в этой беспощадной войне. Чонгук поднимает на него такой же жестокий взгляд и сквозь зубы произносит: — Хорошо. Тэхён привычно ухмыляется, делая шаг вперед, и запускает руку в светлые волосы, необъяснимо пахнущие лесом. Долиец… а он этих лесных эльфов — кичащихся своими ошибочными знаниями и попытками восстановить культуру, которая того не стоила, — никогда не любил. Оттого и Чонгук поначалу вызывал у него одну лишь неприязнь, прежде чем он смог разглядеть в нем нечто большее, чем пару острых ушей и рабские узоры. — Сотри Валласлин, — продолжает тот, посчитав долгую паузу за то, что Тэхён его не понял. А тот просто любуется. Один маленький Инквизитор даже не догадывается о том, кого и что просит сделать. И, забери его Ужасный Волк, как же он красив в этом моменте — открыто смотрящий, доверяющий и до глубины сердца влюбленный. За все века Тэхён и помыслить не мог о том, что когда-нибудь станет таким же. Он берет эльфа за руку и одним лишь взглядом просит сесть у воды, ведь шум водопада заглушит сейчас любое слово. Чонгук послушно садится на колени и поднимает голову вверх, молча наблюдая за тем, как Тэхён склоняется над ним, чтобы украсть еще один из множества поцелуев. Ледяные руки обманчиво обжигают щеки, на которых совсем скоро исчезнут привычные узоры. Чонгук прикрывает глаза, чувствуя, как отступник, напоследок прикоснувшись губами к его лбу, отстраняется. А после раздается какой-то треск, перебиваемый шумом воды, но эльф все равно может различить отголоски незнакомой ему магии, которая ласкает не только его лицо, но и все тело, будто бы заключая в кокон. В груди возникает что-то очень теплое, похожее на согревающий огненный шар, а в голове вмиг исчезают все тревожные мысли. И будущая схватка с Корифеем, и все погубленные жизни, и отравляющая нутро горечь уходят куда-то очень далеко… Чонгук слышит шепот над ухом — древний эльфийский язык — прежде чем Тэхён произносит знакомое ему: — Ты свободен. Свобода. — Хочу еще. — Не в этот раз, любовь моя, — улыбается отступник, любуясь чистой кожей. — Посмотри на себя… какой же ты красивый. Чонгук наконец открывает глаза и, поймав глубину чужих, спешно отводит взгляд к водной глади. Дыхание спирает. Эльф судорожно касается своих щек, не веря в то, что видит в отражении. Но это он — с горящим взглядом и с оставленными в прошлом сожалениями по тому, что было безвозвратно утрачено. Чонгук как будто бы вернул самого себя. Кажется, Тэхён, смотрящий на него из-за спины, думает о том же самом. Волнующий сердце поцелуй ложится куда-то под взмокший загривок, пока отступник, присев позади, тесно прижимается своей грудью к сведенным лопаткам. А после — зарывается носом в светлых волосах, не переставших отдавать свежим запахом леса, который отчего-то теперь кажется роднее, чем был раньше. — Я хочу, чтобы ты знал, — мурашками по коже произносит Тэхён, заставляя замереть. И почему только не говорит глаза в глаза? Чонгук пытается обернуться, но ему не позволяют, крепко обнимая со спины, пока руки сцепляются в замок на талии. — Что бы ни случилось дальше… между нами все было по-настоящему. Эльф кладет свои ладони поверх его и, уставившись на несмолкающий водопад, гулко сглатывает, чувствуя, как чужой лоб утыкается куда-то между острых лопаток. Голос Тэхёна звучит приглушенно, из-за чего становится невозможным различить истинные чувства, которые были вложены в эти слова. Но Чонгук трактует их по-своему, потому что заведомо знает, что они значат. Только одно. — Тэхён… не бросай меня. Особенно сейчас, — когда я могу умереть в любую минуту. Когда весь мир нуждается в моей силе. Когда не остается пути обратно. — Я люблю тебя. Отступник позади качает головой. — Я никогда тебя не брошу.

— Мои разведчики не нашли его следов. Боюсь, если он действительно хочет спрятаться, мы ничего не сможем поделать. Но я продолжу поиски.

— Я не понимаю… он даже не сказал: «Прощай».

            Согласно древним эльфийским легендам еще задолго до прихода в Тедас людей, создавших множество государств, существовало лишь одно — Арлатан. Весь континент наполняла магия, а эльфы по своей природе были бессмертны и всевластны, а потому не находилось народа сильнее их. Тогда же миром управляли древние эльфийские боги — целый пантеон могущественных существ, благодаря которым процветали и остальные эльфы, которые всячески поклонялись и молились им. Каждый из богов и богинь имел собственное имя и предназначение… А затем их безжалостно предали. Тот, кому они больше всего доверяли. Один из своих же. И после этого эльфы лишились всего. Даже самих себя. Однако долийские легенды никогда не были точны. Более, Чонгук убедился в этом на личном опыте, чаще всего они искажали жестокую правду, ведь долийцам искренне хотелось верить в то, что когда-то давно их народ был справедливым, сильным и непобедимым, каким уже никогда не станет сейчас. Старое эльфийское проклятье звучало как: «Пусть тебя заберет Ужасный Волк». Именно тот, кого и прозвали Ужасным Волком, предал всех остальных богов, лишил эльфов их магии и бессмертия, а после обрек на завоевание людьми. Арлатан пал — но никто не знал, как и зачем. Как ему, пусть и богу, удалось провести всех остальных? Зачем нужно было обрекать свой же народ на долгие века рабства? За что? В следующий раз, когда Чонгук видит Тэхёна впервые за два года после победы над Корифеем, он уже знает, что его любимый отступник — и есть тот самый Ужасный Волк, которым долийцы пугали себя и своих детей и которого винили во всех бедах. За что Тэхён поступил так с ними? Это происходит во время Священного совета: переговоры устраивают в Зимнем дворце в Халамширале — том самом месте, где Инквизитор предрешил судьбу Орлея, который теперь же намерен избавиться от существенно набравшей силу организации. Чонгук глубоко вздыхает, опираясь руками о вычурные перила, и невольно бросает взгляд на свою левую руку, начавшую неожиданно болеть. Даже несмотря на то что все закончилось еще несколько лет назад, он так и не нашел способа избавиться от ярко зеленой метки, хотя все это время она его не тревожила. Однако сейчас он чувствует неприятное покалывание, из-за чего сам же выкручивает кисть, силясь не застонать из-за боли. Плотные кожаные перчатки не способны скрыть свечение, а значит, это непременно заметят на переговорах, которые должны состояться буквально через несколько минут. Чонгук уже имел возможность увидеть зал, и тот ему не понравился. На возвышении — представители от Церкви, Орлея и Ферелдена, пока Инквизиция будет сидеть в центре, окруженная со всех сторон самыми настоящими неблагодарными стервятниками. Он не намерен отдавать в их руки свою кропотливо воссозданную Инквизицию, которая спустя несколько лет тишины стала мешать сильным мира всего. Как и Инквизитор, гоняющийся непонятно за чем. — …Инквизитор организовал военное присутствие на землях Ферелдена. Вы в открытую захватили Каэр Бронак в Крествуде! — восклицает Бан Теган, являющийся важной персоной в землях Ферелдена. — Да, захватили… отбив у бандитов, — язвит в ответ Чонгук, не обращая внимания на предупреждающий взгляд Жозефины, сидящей сбоку от него. — Желаете, чтобы мы сдали крепость обратно? — За помощь вас поблагодарили еще два года назад, Инквизитор. Теперь порядок восстановлен, но вы оттуда так и не ушли, — Чонгук заметно кривится из-за боли, отдавшей прямо в левую кисть, и пропускает все сказанное мимо ушей, улавливая только какие-то обрывки: — …без Инквизиции Селина не осталась бы на троне. — Будьте уверены, Теган, империя Орлей не станет мириться, если Инквизиция перейдет черту. Инквизиция-Инквизиция-Инквизиция-Инквизиция. У Чонгука кружится голова, которую он, не стесняясь, кладет прямо на стол, чувствуя, что еще немного, и сойдет с ума. Из-за этой вопиющей несправедливости. Из-за того, что кто-то считает себя вправе лишить его дела всей жизни. Из-за того, что всеми как-то забылось, кто именно обеспечил покой и порядок Тедасу на эти несколько лет. Незнакомая эльфийка в форме Инквизиции неожиданно подходит со спины, прикасаясь к опущенному плечу, и заставляет Чонгука, на секунду ушедшего в свои мысли, подобраться на месте, а после вопросительно на нее взглянуть. Она наклоняется и шепчет прямо на острое ухо: — Простите, Инквизитор. Кое-что произошло. Вам срочно нужно на это посмотреть. Чонгук даже не ведет и бровью на чужие: — Абсолютно недопустимо! — Инквизитор что, не желает уделить нам немного своего времени? Когда, не произнеся ни слова, самовольно покидает Священный совет, нагло оставляя Жозефину в одиночку разбираться с разгневанными Орлеем и Ферелденом, которым подкинул еще одну причину распустить Инквизицию — ее глава ничто и никого не уважает. А сам чуть ли не бежит следом за эльфийкой, потому что чувствует, что то, что она собирается показать… изменит буквально все. Так и происходит — спрятанный в винном погребе труп кунари-шпиона, как бы Чонгук ни пытался сохранить это в секрете, ставит на уши всех. Тот факт, что кунари собираются подорвать весь Зимний Дворец самодельными бомбами со взрывчатым веществом, которое проносили в бочках, тем более. На накладных гордо красуется имя Инквизиции, которая, выходит, все это время способствовала масштабному плану кунарийских захватчиков, из-за чего Орлей и Ферелден еще больше убеждаются в том, что организацию необходимо расформировать. Но больше всего поражает то, что в этом всем вновь оказывается замешан древний эльфийский артефакт — большое зеркало Элювиан, легенды о котором Чонгук слышал, но никогда не думал, что увидит вживую. Во время Арлатана эльфы перемещались при помощи «путей» — неизвестного пространства, которое между собой соединяли многочисленные Элювианы, служащие своеобразными телепортами. Откуда эти зеркала взялись у кунари, Чонгук не знает, но ему только предстоит это выяснить. А вместе с тем Священный совет затягивается на несколько долгих дней, в течение которых Инквизитор пытается исправить собственные ошибки, ведь это в его рядах затесались предатели, которые решили помочь кунарийским войнам захватить весь континент, оставив его без верхушки правления. Помнится, несколько лет назад Корифей планировал поступить точно так же. И у него ничего не вышло. — …Как мы должны с этим бороться, если не можем доверять собственным людям? — восклицает командир Каллен, стоящий по одну сторону стола. По другую находится Чонгук, изо всех сил пытающийся сделать вид, что не готов потерять сознание от той боли, которая охватывает всю его левую руку. Но раз этого никто не замечает, то у него очень даже получается. Только Лелиана, новая Верховная Жрица Виктория, бросает в его сторону обеспокоенный взгляд, но ничего не произносит вслух. Понимает, что в нынешнем положении состояние Инквизитора — это последнее, что будет волновать остальных. Точнее, этим воспользуются, чтобы окончательно избавиться от Инквизиции, которая держится на одном лишь упертом главе. И когда только Чонгук успел стать таким? Сильным. — Несколько лет назад мы обвиняли в этом храмовников, — осуждающе произносит он. — Мы сделали то же самое и с Серыми Стражами, — и, не скрывая едкой усмешки, добавляет: — Посмотрите на нас сейчас. — Я пыталась защитить Инквизицию на этом Священном совете… и ради чего? — голос Жозефины, искренне беспокоящейся об общем деле, звучит эмоциональнее всех остальных. — Чтобы мы врали и угрожали тем, кого клялись защищать? — Да, мы разместили шпионов— — Дело вовсе не в шпионах! — перебивает Жозефина, срываясь. — Вы скрыли тело мертвого кунари! Вы фактически взяли контроль над Зимним Дворцом! — Мы делали то, что было правильно, — в тон ей отвечает Каллен. — А не то, что диктовали ваши политические свистопляски! Чонгук молча наблюдает за их перепалкой, не думая вмешиваться. Когда-то давно он также следил за ссорящимися советниками… сразу после того, как Инквизиция лишилась Убежища. Он лежал на чужих коленях, чувствовал перебирающие светлые волосы руки и, несмотря на весь ужас пережитого, ощущал себя до невозможного счастливым. Из воспоминаний остается лишь полыхающая зеленым рука. Какая же это бессмыслица… маг огня сгорает, а эльф проигрывает реликвии своего же народа. Чонгук знает, что рано или поздно эта метка его добьет. — Вы хоть представляете, чего нам это стоило? — Каллен отрицательно мотает головой. — Орлей и Ферелден планируют распустить нас! — Жозефина практически задыхается от собственного негодования. — И боюсь, — вмиг остыв, продолжает она, — что они правы. В эту самую секунду Инквизитор позорно для самого себя буквально вопит от той боли, которая пронзает его от кончиков ногтей до самого плеча, и почти что валится на колени, чудом успев зацепиться здоровой рукой за угол стола. Яркий зеленый свет озаряет комнату сильнее, чем это делают свечи и камин, а после понемногу стихает, так и не исчезнув до конца. Чонгук и сам не знает, в какой момент по его лицу начинают идти предательские слезы, и по ошарашенным взглядам своих советников понимает, что выглядит в этот момент крайне не представительно. Вряд ли такому Инквизитору захотят оставить его организацию… но ведь больше у него ничего нет. Он отдал всю свою жизнь этому делу, и сейчас оно медленно его убивает. Потому что это именно то, что всегда происходит с заигравшимися в добродетель героями. — Эта метка… — Чонгук с трудом выпрямляется, обхватывая второй рукой больную кисть. — Я думал, что с ней все в порядке. Она была под контролем столько лет… — тяжело срывается с его губ. Голос невольно начинает дрожать. — Все демоны, которых я победил… все разрывы, что закрыл… — слышится невольный всхлип. — Я не хочу умирать. Я просто хочу к Тэхёну. Между слов. К Тэхёну, который, наблюдая за представлением с первых рядов, оказывается виновным во всем, что происходило с Чонгуком с самого начала. Инквизитор наконец-то находит его — древнего эльфийского бога — среди каменных изваяний убитых им воинов кунари. Чонгук попадает в это место через закрывшийся Элювиан, оставив позади себя всю остальную Инквизицию наедине с армией кунари, которые при помощи этих зеркал планировали проникнуть в Зимний Дворец. Эльфа кто-то пытается окликнуть, но он не слушает, ведь предводительница кунари в своих угрозах упоминает дорогое сердцу имя — и это перекрывает даже чувства долга и ответственности, которых обычно придерживался Инквизитор. Потому что сейчас для него ничего не имеет значения, кроме того, что кунари собираются убить Тэхёна. Он видит множество застывших в ужасе фигур — воинов, схватившихся за оружие, но так и не сумевших его использовать. Чонгук отшатывается в ужасе, когда чувствует в них отголоски незнакомой магии, способной за секунды умертвить живое существо, просто превратив его в камень. Если ледяная магия Тэхёна была способна на многое, то это — Чонгук находит в себе силы прикоснуться к изваянию — самый настоящий кошмар. Никто не должен уметь делать так. Никому не должны быть известны подобные заклинания… А после он слышит голос, по которому невыносимо скучал все эти несколько лет. Который даже не удосужился с ним попрощаться, прежде чем жестоко бросить. И срывается с места. Вокруг — сотни, если не тысячи, навсегда застывших воинов кунари. Под легкими ботинками плескается вода, вышедшая за пределы небольшой речки. Чонгук даже не знает, где он находится, и бежит лишь на голос, продолжающий с кем-то беседовать. Вполне возможно, что предводительница кунари оказалась быстрее Инквизитора и потому сейчас разговаривает с Тэхёном, который — а Чонгук в этом уверен — все это время ждал совсем не ее. — Твое войско проиграло, — холодно говорит тот, кого прозвали Ужасным Волком. — Уходи и скажи кунари, чтобы они больше меня не беспокоили. Инквизитор подбегает ровно в тот момент, как попытавшаяся напасть со спины воительница превращается в камень. И также застывает. Тэхёну даже не понадобилось произносить заклинание вслух — все происходит за какие-то секунды. Холодная вода неприятно просачивается сквозь ботинки, пока Чонгук, загнанно дыша, опасается сделать лишний шаг, всматриваясь в эту ровную спину. А после ему удается разглядеть чуть повернутый в его сторону гордый профиль… за которым становится виден открытый Элювиан. Тэхён собирается уходить. Снова. Чонгук набирает в легкие побольше воздуха, чтобы со всей силы окликнуть его, но изо рта вырывается только болезненный вскрик — метка, охватившая практически всю конечность, разрывается зеленым свечением. И в этот раз Инквизитор не удерживается на ногах, падая прямо в лужу, потому что устал терпеть. Очень больно. Оно постоянно болит-болит-болит-болит. Это кажется вечностью. Он оглушающе кричит, валяясь в грязи и холодной воде, пока на какое-то мгновение не отключается, прежде чем находит себя лежащим на ногах отступника. И тут же пытается приподняться, вот только обманчиво нежная хватка не позволяет ему этого сделать. — Тихо-тихо, — Тэхён давит на плечи, заставляя опуститься. — Любовь моя… все хорошо. Чонгук позорно всхлипывает, чувствуя, как грязь на его щеках смешивается со слезами. Валласлина больше нет на лице, но он все равно не ощущает себя чистым. Он так устал… так от всего устал. Инквизиция отняла у него больше, чем дала. А Тэхён и вовсе все. Ведь как там звучит старое эльфийское проклятие… Пусть тебя заберет Ужасный Волк? Ужасный Волк, который услужливо распахивает свои руки для объятий… И Чонгук поддается им, словно бы родным. Трется щекой о подставленные ладони и чувствует, как чужие пальцы ловко смахивают набежавшие слезы, а после перемещаются к искусанным губам и прикасаются к лопнувшей нижней. Чонгук и сам не помнит, когда в пылу битвы успел ее повредить, и с облегчением медленно осознает, что рука наконец-то перестала болеть. Он пробует ею пошевелить, ощущая отголоски неприятного покалывания, но не более, и поднимает вопросительный взгляд на склонившегося над ним Тэхёна, который, поцеловав его в открытый лоб, нехотя поясняет: — Это даст нам немного времени, — указывая на переставшую гореть зеленым ладонь. — Полагаю, у тебя есть вопросы. Чонгук крепко зажмуривается, прежде чем через силу подняться с чужих бедер и, полностью промокнув, встать на ноги. Тэхён не торопится повторить вслед за ним, оставшись сидеть на коленях, пока он подходит к обрыву, останавливаясь у самого края и всматриваясь в какую-то заброшенную крепость. Ее высокие шпили рассекают облака. Красиво. И очень трагично. Кажется, Тэхён улавливает ход его мыслей и, в мгновение подорвавшись с места, приближается к нему, хватая за руку и с силой оттаскивая от края. Чонгук на чужой настороженный взгляд глупо улыбается — он и не собирался. Но великому Ужасному Волку знать об этом не обязательно. Чонгук, нехотя вырвав руку, вновь оборачивается к обрыву, и, чувствуя движение сбоку, обманчиво спокойно произносит: — На один вопрос уже ответили кунари. А мои путешествия через Элювианы рассказали больше. Ты — древний эльфийский бог. Ты — Ужасный Волк. Тэхён привычно ухмыляется, соглашаясь. — Ужасный Волк появился позднее. Это было оскорбление, которое я сделал предметом гордости. Оно внушало страх моим врагам и давало надежду друзьям. В точности, как это делал Инквизитор, — мягко произносит он и незаметно выставляет свою руку для того, чтобы обхватить ею чужую. Чонгук не вырывается, наоборот, позволяет себе немного выдохнуть, стоит только ощутить нежное поглаживание по сбитым костяшкам. — А что теперь — ты знаешь. Как долийцы проклинают друг друга? «Пусть тебя заберет Ужасный Волк»? Чонгук в ответ лишь горько усмехается, нагло отбирая чужую привычку. — И ведь забрал. Тэхён в мгновение поворачивается к нему лицом, невольно дернув сцепленными руками. — Я бы никогда не стал спать с тобой под покровом притворства. — Но ты обманул меня. Я любил тебя. Неужели ты думал, что я не пойму? В чем я провинился? За что ты меня наказываешь? — Прости меня, любовь моя. Что с нами произошло? Ты больше не любишь меня? — Если тебе не все равно… расскажи мне правду. И он рассказывает. Рассказывает о том, как пытался освободить свой народ от рабства. Как создал Завесу, отделившую Тень от материального мира, и навечно изгнал мнимых богов, ведь не мог их убить. Как освободил эльфийский народ и одновременно разрушил их мир. Рассказывает о том, что долийские легенды оказались правдивы лишь наполовину: эльфы были бессмертны, но стареть начали не из-за прихода людей… А из-за самого Тэхёна. Ведь Завеса отняла у эльфов все. Даже их самих. Инквизитор слушает его, не перебивая, и не спешит задать собственные вопросы. Их просто не находится, потому что теперь вновь собранный по кусочкам образ отступника наконец-то становится цельным. И все же осталось кое-что, в чем тот только собирается признаться, тщательно подбирая слова. Чонгук впервые за долгое время может прочувствовать его неуверенность, сквозящую в каждом движении. Тэхён не отпускает больной руки и продолжает гладить чужие костяшки, вот только этим успокаивает совсем не Чонгука. Самого себя. — Я лежал в сонной тьме, пока в мире вспыхивали войны и проносились эпохи. Еще слабый, я очнулся за год до нашей с тобой встречи. Наказав эльфийских богов, я погубил и свой народ. Но надежда на возрождение еще есть. Чонгук может предугадать следующие слова, потому что слишком хорошо знает Ужасного Волка. «Я собираюсь уничтожить твой мир». — Я спасу эльфийский народ, даже если это приведет к гибели этого мира. Почти дословно. Это вызывает неуместную улыбку на лице. А в глазах — самый настоящий ужас. Тэхён не произнес этого вслух, но оно и не нужно. Чонгук понимает все сам. Та Сфера, которая оказалась в руках Корифея и которая оставила метку на самом Инквизиторе, изначально принадлежала Тэхёну. С ее помощью он собирался разрушить Завесу и тем самым объединить физический мир и Тень. А когда все пошло не так — решил присоединиться к Инквизиции, чтобы с первых рядов посмотреть на того, чью жизнь жестоко разрушил. Как разрушает все вокруг себя — Тэхён попросту не может остановиться. — Не вынуждай меня бороться против тебя. — Я знаю, что ты попытаешься, любовь моя. — Я не хочу умирать, — уловив намек в чужих словах, вмиг напрягается Инквизитор. — Ты не умрешь, — ласково произносит Тэхён. — Я не позволю. — Но метка… — Чонгук пробует дернуть рукой, встречая предупреждающий взгляд, а после Тэхён за нее же притягивает ближе к себе, так и не расцепив замок. И все-таки объятия Ужасного Волка оказываются самыми теплыми. Инквизитор утопает в них с головой, пока собственное сердце быстро-быстро стучит в такт другому, грозясь вырваться наружу. Под второй ладонью, которую Чонгук привычно положил на грудь, покоится приметный медальон. Он опускает взгляд на него и впервые видит не вытянутый сапожок… настоящую волчью пасть. Магия развевается так, словно ее никогда и не было. — Метка, в конце концов, убьет тебя, — на ухо произносит Тэхён ужасающую правду. Но Чонгук больше не плачет. Своя незавидная жизнь начинает казаться куда страшнее какой-то там смерти. И если ту ему предстоит встретить в любимых руках, то все не так уж и плохо. Но затем Тэхён продолжает: — Мне удалось выманить тебя сюда, и теперь есть шанс спасти тебя, любовь моя… Чонгук чувствует, как левая кисть вновь начинает полыхать огнем, и изо всех сил стискивает зубы. Тэхён запускает пальцы в его светлые влажные волосы и, успокаивающе перебрав пряди, прижимает его лицо к своей груди. — …по крайней мере, на какое-то время. Левая рука оказывается крепко стиснутой чужой. — Не надо. — Я люблю тебя. Помни об этом. Инквизитор начинает кричать.

— Инквизиция была создана по предписанию Верховной жрицы Джустинии. Мы пообещали закрыть Брешь, найти ответственных и восстановить порядок. С чьего-либо одобрения или без него. Бывают исходы хуже, чем все, что вы видели. Поэтому мы не преклоним колени. Пусть дни моих собственных путешествий подошли к концу, но дело Инквизиции продолжается. Я не стану ее распускать.

            — Мне стоило догадаться раньше о том, что ты направишься именно сюда. В Тевинтер. Некогда отобравшее у эльфов все, государство людей теперь же становится главным оплотом возрождения былого народа. Чонгука искренне восхищает царящая вокруг магия, отголоски которой можно ощутить даже в воздухе, но больше всего его привлекает эльф, который мгновенно оборачивается на чужое присутствие, не веря собственным глазам. — Твой взгляд ни капли не изменился, — также невозмутимо продолжает Чонгук, прислонившись плечом к двери, сильно похожей на ту, что была в Скайхолде. — Все такой же жестокий, Тэхён. Ужасный Волк в мгновение оказывается напротив заметно исхудавшего эльфа и, бегло осмотрев его с ног до головы, без спроса притягивает к себе, будто все еще имеет на это право. Чонгук благосклонно позволяет себя обнимать, держа руки — руку — по швам и не пытается приблизиться в ответ. В нос забивается еле ощутимый свежий запах леса. Тэхён жадно втягивает его, перемещая ладони на талию, и собственнически ласкает чужое тело, убеждаясь в том, что все это — не мираж и не сон, в котором он зачастую наведывался к своему Инквизитору, наблюдая за ним со стороны и не давая спать. Чонгук приподнимает подбородок, отчего-то начиная улыбаться, и, заглянув в темные глаза, с нескрываемым укором спрашивает: — Ничего мне не скажешь? Тэхён обхватывает его впалые щеки. После — заправляет за ухо светлые пряди, сквозь которые пробивается редкая седина, посетившая Инквизитора так рано. На собственном лице не остается и намека на привычную ухмылку. — Моя любовь… ты выглядишь таким уставшим. Ведь как там звучит старое эльфийское проклятие… Пусть тебя заберет Ужасный Волк? Именно этого он и не сделал. Потому что Инквизитор, в конце концов, пришел к нему сам.