Закованные во льдах

В глазах Джуна Минхао видел бескрайнее дождливое небо, что изредка разрезала яркая гроза; соленые океаны, заходящиеся во внезапных штормах, сносящих всё на своем пути; бескрайние мрачные вселенные с мириадами ледяных звезд, что светили ему ярче самого солнца; арктические льды, что в ночи неминуемо разрушались, падая в темную, обжигающе холодную воду с громким всплеском – лишь в этих темно-голубых глазах он видел целый мир, что по красоте в миллиарды раз превосходил тот, что он видел ежедневно, теряясь в его серости и посредственности. Каждый взгляд этих темно-голубых глаз неистово пленил, подчинял и словно выворачивал наизнанку своей глубокой и исключительной проницательностью, что, по мнению Минхао, не была свойственна людям их возраста – каждый его взгляд был настолько внимательным и сосредоточенным, что заставлял колени подкашиваться, руки – дрожать от мелкого тремора, а сердце – заходиться в бешеном ритме, создавая у Минхао ощущение, что он в следующую же секунду рассыпется под этим взором. Эти глаза словно досконально сканировали, бесстыдно видели насквозь, беспощадно забирались в самую душу, оставляя там заметные отпечатки, что уже никогда и ничем не получится вывести, как не старайся – он был уверен, что эти перманентные следы останутся с ним навечно, как бы больно от этих словно ледяных ожогов не было. Они словно выжигали целые лабиринты на хрупком теле, возводя высокие стены на пути к самому сердцу и запутывая в этой, ему кажется, неразрешимой головоломке их двоих. Абсолютно каждый его взгляд Минхао чувствовал на себе даже со спины, потому что тело покрывалось целым табуном мурашек, которые будто танцевали на шероховатой коже. Совсем неважно, какое время суток было и где они находились – он всегда чувствовал, как его внимательно анализируют. Они были похожи на бездонный тихий омут, в который он хотел нырнуть с головой и захлебнуться в этой ни на что не похожей голубизне, что не повторит ни один человек, сколько бы времени и сил не потратил бы – создать копию чего-то столь испытывающего и испепеляющего было не под силу ни одному творцу, потому что каждый, кто взялся бы за это, моментально сошел с ума. Нет, эти глаза невозможно было нарисовать, сфотографировать или описать – ничто и никогда не смогло бы передать той красоты, что скрывалась в них под толщей безразличного равнодушия и холодного бесчувствия, что пробирали до самых костей.