bad habit

Глядя на шкаф, высотой и шириной со стену, полностью заполненный книгами, можно было подумать, что он находится в доме интеллигентного, начитанного человека. Но, стоило приблизиться к книгам и поверхностно понять их содержимое, как одолевал первобытный страх. Дима, оказавшись здесь впервые, не смог избавиться от навязчивых мыслей — нехороших мыслей. Он вспомнил все, чему их учили, и коленки начинали трястись, все, что он видел, разбирая дела маньяков. Профдеформация — не то, от чего можно было легко избавиться в послерабочее время или в выходной. Он был больным трудоголиком. К счастью для себя, Дима понимал, что и его любовник абсолютно такой же. Поначалу он все же испугался, но потом, спустя несколько посещений этой квартиры, совсем успокоился. И вот Дубин уже смотрел на книги с восхищением, пока горячие ладони Рубинштейна ласково гладили его плечи. — Вениамин Самуилович, — настороженно позвал Дима. Иногда он обращался к нему официально, словно к важному профессору, и делал это из чистого желания похулиганить. Руки на его плечах сжимались — не сильно, но ощутимо. — Ммм? Вениамин редко отвечал звуками или междометиями, и Дима снова приписывал себе один балл — значит, смог смутить, или же в его присутствии Вениамин совсем расслабился. — Я же могу одолжить что-нибудь? Дима смотрел на книги, как на редкое сокровище. Ему всегда была интересна психиатрия, а у Рубинштейна как будто было буквально все на свете. Дима не понимал, каким образом все это могло поместиться в одной голове, а ему почему-то казалось, что Вениамин знает каждую из книг наизусть. Но Дима был полицейским, и ему с его позиции было интересно все, что могло поспособствовать в работе. Ему хотелось изучить даже больше, но он отлично знал себя и звезд с неба не хватал. Не в его положении наивно надеяться, что он найдет силы и время на научную литературу. Руки Вениамина снова двинулись, теперь поглаживая спину. Дима отвел лопатки назад, вздрагивая, и руки исчезли — видимо, Вениамин решил, что Дима пытается от него отмахнуться. Дима на секунду обиделся, недовольно вздохнул от потери, и руки тут же вернулись. Ему нравились такие простые жесты, выражающие чужую привязанность. А еще это было слишком приятно. Вениамин неожиданно оказался очень тактильным, что начало проявляться далеко не сразу, но он совершенно спокойно мог подойти и коснуться Димы: погладить плечи, растрепать волосы, подергать за край рубашки, поцеловать в лоб. Он делал это как будто неосознанно, но абсолютно ненавязчиво. Между ними не было долгих объятий. Вениамин создавал впечатление отстраненного, холодного человека, но Дима плавился от простых прикосновений. Сам он пока почему-то боялся. Ранее у него не было отношений со взрослыми мужчинами, и ему не хотелось вести себя капризно или по-ребячески. Хотелось соответствовать. Он думал, что Рубинштейн не из тех, кому нужен молодой, глупый мальчик, который много требует и треплет нервы. Дима не умел так, поэтому и здесь тоже приписывал себя плюс балл. — Зачем тебе мои книги? — спросил Вениамин, и это не звучало, как будто он хочет докопаться или оскорбить. Ему было интересно. — Мне кажется, это… поможет прокачать мне скиллы, — ответил Дима. Наступила тишина, и Дима считал это как легкое недопонимание. — Повысить квалификацию? — уточнил Вениамин. — Именно так. Вениамин снова замычал и сжал плечи Димы, слегка разминая их. Как же было хорошо. Дима хотел обернуться и посмотреть на него, но он не собирался отказываться от хорошего массажа. Вениамин баловал его сегодня, приготовив ужин, и вот теперь, делая его вечер еще приятнее. — С твоего позволения, я подберу тебе что-нибудь для начала, — решил Вениамин. Дима улыбнулся. — Обожаю тебя. Он все-таки обернулся, чтобы заглянуть в лицо Вениамина. Он выглядел уставшим, но тоже легко улыбался. Когда Дима полностью развернулся, руки Вениамина соскользнули по его спине, останавливаясь на талии. Его ладони всегда были горячими и предельно осторожными. Они были нежными. Дима снова дернул плечами, чувствуя, как все тело пробивает дрожью и кожа покрывается мурашками. — Тебе не холодно? — спросил Вениамин. Он вечно держал форточку открытой на проветривание, и иногда Дима правда замерзал. Сегодня ему не было холодно, но настроение оказалось сразу ленивым и игривым. Он прикрыл глаза и на свой страх и риск шагнул ближе, прижимаясь к щеке Вениамина своей. Тот сразу же обнял его. — Теперь не холодно, — ответил Дима. — Однако ты все еще дрожишь. — Это называется по-другому, — возразил Дима и быстро поцеловал Вениамина в щеку. — Так просвети же меня, Димочка. Дима едва не запищал, когда ощутил чужое глубокое дыхание у самого уха. — Я слегка возбужден. — Тебе так сильно понравились мои книги? — Нет, мне нравятся твои руки. Дима был здоровым, молодым парнем, и его природная честность не позволяла врать в лицо мужчине, в которого он был влюблен. Жаркие объятья и поцелуи на его шее заставляли его стонать. Вениамин целовался кусаче, немного щекотал тонкую кожу щетиной там, где его рот прикасался к Диме. Дубин стиснул его бока, откидывая голову назад. — Дмитрий, чего вы желаете? Прошу быть честным, — тихо, почти шепча, попросил Вениамин, и Дима подумал о том, как было бы неплохо встать на колени сейчас, но ему совершенно не хотелось терять эти руки, удерживающие его. — А что вы можете мне предложить? В ответ Рубинштейн вдруг схватил его за волосы на затылке и оттащил от себя, заглядывая в лицо. У Димы едва не подкосились ноги от строгого взгляда и тянущего ощущения на коже головы — невероятно горячо. — Могу предложить ужин для начала, — спокойно ответил Вениамин. Но Дима видел, как блестели его глаза. Вениамин хотел его. Он подхватил его настроение, но снова вывернул все по-своему. У Димы в подростковом возрасте не было периода бунтарства. Он был примерным, спокойным ребенком. Он считал свою стабильную натуру одним из главным преимуществ, но временами Дима задумывался о смене роли — исключительно с целью разнообразить свою жизнь. Поэтому он решил, что согласится на ужин, но в конце концов окажется верхом на чужих коленях. Вениамин позволит ему это. Он сам будет в восторге. И Дима предпочитал не задумываться о его профдеформации и о том, как глупо он может выглядеть, когда выкидывает что-то подобное.