В мире двойных значений

Несмотря на то, что могут предположить другие, Тоге своего рода эксперт в чтении людей. Просто потому, что он потерял руку, не означает, что он не может подобрать язык тела. Просто потому, что он должен скрывать лицо, не значит, что он не может анализировать выражения лиц. Просто потому, что он не может произносить обычные слова и проклятья, не означает, что он не улавливает каждую запутанность, заложенную в их речь. В конце концов, из-за этих причин и других он стал опытным. Выросший в клане Инумаки, находясь под наблюдением и постоянным контролем мира проклятий, существовала культура скрытых намерений и двойных значений. Если ты хотел выжить, тебе приходилось накладывать свои собственные слова, или понимать как разбирать эти слова на части. И что ж, учитывая, насколько намеренно ясным должен был быть Тоге с его ограниченным словарным запасом, у него изначально не было особого выбора. Так он научился. Будучи ребёнком, это сложнее понять, что то внимание, которого он так жаждал, приходило к нему за его же счёт. Они не улыбались ему, потому что наслаждались его присутствием, они смеялись. Более того, даже когда они причиняли ему боль, он запомнил, что каждый острый взгляд и поднятая рука дрожала с оттенком ужаса от его существования. Это должно было заставить его чувствовать себя сильным, видеть, как их глаза сияют от страха, их руки трясутся при каждом вздохе. Впоследствии, покрытый синяками и удивляясь, когда он потерял возможность плакать, всё, что он чувствовал – быть монстром. Годжо было не так трудно понять, как он думал. Под защитой его бесконечности и шести глаз, с мыслью, что если никто не сможет к нему прикоснуться, никто не сможет увидеть его, он исчезнет в своей собственной персоне. Опущенные плечи, отсутствующий взгляд, прерывестое дыхание при упоминание его единственного друга. Ничего из этого не было столь красноречивым, как порой его кривая улыбка. Его голос был пропитан мёдом лжи, не злобным, но с мыслью, что они жили и умирали в его напряжённых объятиях. Панду на самом деле было сложнее прочитать, в том смысле, что в нем было что-то отчётливо отличающиеся от человека. Он честен, но всё же с ноткой манипуляции. Необязательно в плохом смысле, но взросление как проклятого трупа требовало иного понимания людей. Легко увидеть его манеры и видеть, что они приспособлены к ситуациям. Как отвлечь, как расположить к себе, как стать человеком настолько, насколько это возможно, чтобы унять ужасное чувство, которое вызывает отсутствие сердцебиения. Ему необязательно нужно есть, спать или даже дышать. Но он делает это. Он не пытается быть человеком, но он старается быть просто похожим. До того, что можно забыть, что он не «просто» панда. Он – один из его лучших друзей, доброта в его честности и манипуляции, но иногда он разговаривает, как старейшина. Маки, несмотря на её лучшие намерения, могла бы быть открытой книгой из-за языка её тела. Она может проклинать, ругаться и рычать, как волк, скалящий зубы, но при всех намерениях слишком очевидно, что за агрессией скрываются открытые раны. Она делает себя самой большой в комнате, самой очевидной угрозой, вероятным намерением и инстинктом одновременно. Потому что даже когда они встретились впервые, недоверие блестело в её глазах и скрежет зубов, она всё равно оставила его позади на их первой совместной миссии. Она не хочет доверять, потому что она уже отдаёт свое здоровье, рассудок и жизнь, как кто-то мог ожидать, что она отдаст и своё сердце? Но даже тогда, за скрежетом зубов и искаженными выражениями лица, никогда не бывает боли без намерения. Единственная забота, полученная в боях, которая сделала её сильнее, – единственная забота, которую она знает, как выразить. Она смягчается под его собственным тихим принятием, расслабляется, как бездомная кошка, получившая впервые их доброту. Слишком независимая, чтобы её когда-либо удерживали, слишком изголодавшаяся по доброте, чтобы по-настоящему уйти. Даже когда она ударяет его по плечу, по этой неотмечанной коже. Даже когда она жалуется на физический контакт, она позволяет ему прислониться к ней. Даже когда она ранена и обожжена, она всё ещё любит их, даже если её собственные разбитые части ещё не могут признать этого. Он – эксперт в чтении их, знает как заботиться о них. Он не может судить их за манеры и суждения, их агрессию и ложь, и обо всех уродливых частях, что они обнажают. В какой-то степени, он – худший из них всех. Постоянно прячется, постоянно лжёт, постоянно наслаждается частями, которые они ему предоставляют, но никогда не имеет смелости обнажить свои собственные. Это и есть Юта, потому что каким-то образом это всегда Юта. Почти смешно, насколько очевидно, он не был воспитан в их обществе. Почти смешно, что его не воспитывали так, чтобы он имел хоть малейшее представление, что значит скрываться. Где Годжо скрывает свою боль, там Юта носит свои собственные рукава, будто скрытие – признак неуважения. Где Панда осторожно подстраивает свою личность под ситуацию, там Юта действует в основном под воздействием случайностей и отсутствия преднамерености, удивляя себя так же, как и людей вокруг него. Где Маки скрывает свою боль, страхи и желания, Юта действует так, будто умрёт, если не передаст всю степень своего отчаяния всеми способами и гранями. Он честен в том смысле, что не предает его, чем бы воспользовался любой другой в мире. Тоге не осознавал, насколько это утомительно, пока эта честность не была направлена на него. Потому что даже в своём ужасе, недоверие к Тоге, Юта мало оставлял для понимания. Когда он был в унынии, это было в изгибе его лица, в обвисании его тела, в самоуничтожительных словах. Когда он был счастлив, это было от румянца его ушей до возбуждённого беспокойства его рук. Когда он любил, это было в неспособности когда-либо позволить Тоге поверить, что кто-то ещё мог быть, кроме них. Всегда они. В мире двойных значений, взросление только с одной зависимостью, доступной для определённого намерения, с лицами в масках и мягкими движениями, которые требовали змеиного глаза, чтобы расшифровать, это было почти слишком легко. Почти забавно как простое общение, честное, правдивое, как это могло вызвать столько привязанности у Тоге. Было обжигающе видеть, как Юта меняется со временем, наблюдать как он учится манипулировать старейшинами. Ещё больше обжигающе было осознание, что Тоге способствовал этим изменениям, что виноват в разложении чего-то столь милого ему. Но эта честность никогда не колебалась, по крайней мере, никогда с ним. Переход от разговора со старейшинами к прояснению его лица, как только Тоге вошёл в его поле зрения, был почти как удар кнутом. Знать, что Юта, его Юта, был способен на искусный обман и преднамеренную манипуляцию, но при этом постоянно предпочитал обращаться с ним только честно. Будто ложь могла причинить Тоге физическую боль. Понемногу его честность, будто повлияла на Тоге. Как будто чувство безопасности, которое вызывал Юта, было всем, что ему нужно, чтобы распутать и разделить осколки его сердца и души. Честно говоря, между ними будто ничего не поменялось. В конце концов, Тоге возможно тяжело «читать», но Юта был хорошо осведомлён о своей собственной преданности и о том, как далеко он мог зайти ради тех, кого он любил. И то, чего Тоге не осознавал, при всей своей способности анализировать и переосмысливать, было то, что его любили.