Кошмары ангела

      Дракон не помнил когда это началось. Когда именно случилось так, что круговорот их житейских забот, радостей и печалей, больших и маленьких открытий, вдруг стала омрачать эта, неизвестно откуда взявшаяся напасть. Она налетела на него с неистовым ревом, словно тайфумеранг, сметая все на пути своими огромными крыльями, закручивая в его душе самый настоящий огненный смерч, спрятаться от которого было невозможно.       Почти каждая его ночь отныне начинается и проходит одинаково: сначала в его засыпающем сознании сгущается тьма, как бы отделяя краски реального мира от неясности и расплывчивости сновидений. Затем, спустя какие-нибудь несчастные секунды после, кромешный мрак этот вдруг разрывает ярчайшая вспышка, в мгновение ока заливая все вокруг зловещим красновато багровым свечением. Повсюду куда ни глянь теперь клубятся алые языки пламени. Они смешиваются, перетекают между собой, сливаясь в смертоносные вихревые потоки, образовывая непостижимых размеров бурлящий огненный океан. И он, Беззубик, несется через этот бескрайний пылающий ад, изо всех сил работая крыльями, не замечая, что его искусственный хвостовой плавник уже давно сгорел, обнажив остов из оплавленных стальных прутьев, не обращая внимания на резкие всполохи, которые шальными протуберанцами проносятся совсем рядом с ним, едва не опаляя его чешую, не видя ничего, кроме разверзшейся внизу огненной пропасти, на фоне которой, почти не различимой черной точкой виднеется стремительно падающая в нее человеческая фигурка.       С каждым взмахом он все ближе. Вот уже вырисовываются очертания несуразного до боли знакомого силуэта худого невысокого парнишки лет восемнадцати с железным протезом вместо ноги. Его местами подпаленное боевое облачение повреждено, то и дело от него отрываются куски, открывая в броне рваные бреши, обнажая беззащитную кожу, тут же вспенивающуюся отвратительными пузырями ожогов, а на бледном лице находится застывшая гримаса боли. Преисполненное внезапного чувства удивления и страха, оно напоминает восковую маску, старательно вылепленную искусным скульптором. И дракон, не отрывая взгляда от этого лица, не сбавляя темпа, чувствуя как неистово колотится готовое вот-вот выпрыгнуть из груди сердце, наращивая скорость, быстро и часто дыша, вдыхая легкими раскаленный воздух, продолжает лететь на перегонки со смертью, как бы участвуя в бешеной гонке, чей финал определяет судьбы двух живых существ, и в которой он, как бы ни старался, всегда приходил вторым.

      Перед глазами мелькают моменты из прошлого

Шесть секунд Их первая встреча в лесу. Взаимная ненависть и страх во взгляде вдруг сменяются удивлением и жалостью, останавливающую руку с занесенным кинжалом и тлеющий в горле плазменный залп. Пять секунд Старый добрый овраг. Они впервые пытаются доверять друг другу, проводя множество дней и ночей вместе, открывая для себя все новые и новые горизонты, разрушая устоявшийся жестокий уклад жизни их народов. Четыре секунды Их первый полет. Иккинг сидит у него на спине, и ветер развевает его каштановые волосы, откидывая со лба непослушные пряди, а сам он заливисто кричит, в восторге задирая кверху свои тонкие руки. Дракон же на свой манер повторяет этот полный радости жест своего всадника. Они безмерно счастливы. Они только что подарили друг другу свободу, разделив её на двоих. Три секунды Беззубик последним отчаянным рывком пытается добраться до летящего всего в какой-то жалкой паре метров впереди, находящегося в бессознании тела, протягивает свои лапы, в надежде дотянуться, схватить, прижать к себе, укрыть от огня крыльями, защитить. Две. . . — Нет! Одна. . . Поздно. Юноша, объятый пламенем скрывается из виду в бездонной пучине. — И к к и н г!       Вдоволь намучив свою несчастную жертву, кошмар наконец решает отпустить дракона. Тот тот час же распахивает глаза, вскакивает на все четыре лапы, вне себя от захватившего его тело и разум цепенящего ужаса, и в тот же миг из его глотки вырывается оглушительный душераздирающий крик, пугая уже давно пребывающих в мире грез обитателей Драконьего Края. Кажется, что крик этот, пропитанный диким страхом, неизбывной болью и отчаянием слышен даже на самом отдаленном конце острова, да что уж тут, наверно на самом Олухе люди сейчас разбуженные садятся в своих постелях и гадают, что могло такого приключиться, что Ночная Фурия, существо, еще какие то жалкие 3 года назад терроризировавшее их дом, считавшееся самим воплощением зла и ночных кошмаров, дракон, чьей родной стихией буквально является кромешная тьма, что он начал так панически бояться засыпать под покровом ночи. Оправившись от первой волны шока, Беззубик начинает беспорядочно метаться из стороны в сторону на своей каменной плите, хаотично озираясь вокруг, лихорадочно ища во мраке хижины в момент потерянный, как ему кажется, смысл жизни — рассудок, объятый безумным пламенем пока не дает ему прийти в себя. Мгновение и его кошачий взгляд натыкается на кровать и прикроватный столик. Зажженная в впопыхах свечка освещает заспанное лицо с почти выцветшими по краям щек веснушками, курносый нос и глаза цвета только что народившейся листвы, полные беспокойства и в то же время понимающей участливости.                                                 

***

                                                 Absurdum praecepta. Иккинг просыпается от того, что в его сне механизмы и шестерни очередного его изобретения начинают как-то уж через чур громко скрипеть и громыхать, а затем и вовсе вся конструкция накреняется и оседает вниз, как при землетрясении, падает и взрывается с грохотом как от попадания огненного залпа громмеля. Тем временем прямо над ним, с вершины Вороньего Мыса становятся слышны раскатистые звуки грома, а над морем проносится заунывный гул целого викингского ансамбля, состоящего преимущественно из горнов, флейт и хуммелей. Все эта разномастная и казалось бы на первый взгляд абсолютно не вяжущаяся ни с чем рациональным безумная чехарда звуков, непостижимым образом занимающая от стремительно уносящегося прочь сна Иккинга не больше одной секунды, тем не менее дает ему совершенно четкое представление о том, что он увидит, когда эта несчастная секунда, секунда, за которую его унылый и монотонный как стук капель воды в пещере сон сумел раскраситься всеми цветами радуги, если бы каждый цвет ее имел свой неповторимый и по своему прекрасный, но в то же время и бесконечно ужасный аналог в звуковой палитре, наконец то пройдет. Очнувшись, и еще не успев даже продрать глаза, он первым делом ищет огниво и то, что можно было бы зажечь. В ящике стола быстро находится почти до основания расплавленный огарок, но и это сгодиться. Чиркают камни, высекаются искры, и вот он воочию может наблюдать причину своего скоропостижного пробуждения. Причина, сверкнув в отраженном свете от свечи своими фисташковыми глазами, пересеченными, несмотря на темень, едва различимой вертикальной черточкой зрачка, издав еще один отчаянный и громкий крик, тут же ринулась вперед, не разбирая дороги, раскидывая по пути домашнюю утварь, навалившись на него и всей своей немалой массой подмяв под себя парнишку. От порыва ветра, вызванного неаккуратным полу-взмахом крыльев, гаснет огарок, и взор Иккинга снова утопает во мраке. Однако, даже если бы свеча и продолжала гореть, все равно он не смог бы разглядеть ничего дальше кончика собственного носа, ибо он был погребен под здоровым ежесекундно вздрагивающим комком из лап, крыльев и хвоста, сжавшим его на манер тигрового питона, собирающегося задушить свою жертву. — Тише, братец, тише. — Иккинг даже не предпринимает попыток высвободиться из-под обрушившихся на него объятий, знает что не сможет. Пытается сказать, чтоб его друг не усердствовал так рьяно, что он рядом и все будет хорошо, вот только слова еле-еле получается выдавить из себя, так что их едва можно различить на фоне звучных и частых драконьих вздохов, — раздавишь ведь… Так они сидят по крайней мере минуту. Две фигуры: человеческая и драконья, обе погруженные во тьму ночной поры расползшейся по комнате верхнего этажа хижины. Постепенно успокаивающие слова берут свое. Нервные рваные вздохи, перемежающиеся гортанными стонами и всхлипами, сменяются на неровное сдавленное дыхание, словно у сломанного парового котла. Медвежья хватка покрытых жесткими чешуйками лап ослабевает, а их обладатель, все еще судорожно вздрагивая, грузно оседает на пол, обмякая под ласковыми поглаживаниями и нежными нотками родного голоса. — Ну, вот так, будет, будет… — снова получив возможность двигаться, Иккинг протягивает руку в пустоту, в надежде нащупать выроненную словно в пылу битвы свечу. Вторая же в это время лежит на шее у фурии, с легким нажимом проводя по шершавому загривку — он знает, этот ободряющий жест нужен его крылатому другу сейчас как ничто другое, — давайка зажжем свет, приятель. Снова чиркают камни, загорается огонь, высвечивая из мрака хижины на этот раз большие, черные как смоль зрачки, обрамленные тонкой зеленой полоской радужки. Во взгляде этом читается все: страх потери, боль, тоска, не до конца исчезнувшее и все еще таящееся в уголках глаз безумие, но больше всего — усталость. Усталостью разит и от всего остального: голова понуро наклонена, того и гляди кончик носа упрется в узкую мальчишескую грудь, уши, обычно задорно стоящие торчком или в любопытстве приподнятые — безвольно повисли, крылья распластаны по полу, как у больного или того хуже — сбитого дракона, хвост с полуоткрытым элероном, словно переломанная ураганом ветошь, изогнувшись дикими зигзагами лежит позади. Почти полное безмолвие, заместо привычного приветливого бархатистого урчания, которым дракон обычно здоровается со своим всадником по утрам, разбавляемое лишь сбитыми как у астматика вздохами и следующие за ними мелкие вперемешку с тяжелыми вздрагивания, вместо ставшей уже ожидаемой реакцией на ласку вибрацией, довершали картину существа, испытующего, не смотря на свое явно не человеческое происхождение, поистине человеческие страдания. Взгляд, не в силах более сопротивляться давящему чувству безысходности ползет вниз, и словно камень привязанный к ноге утопленника, тянет туда же и все остальное тело. Как последний пузырек воздуха, всплывающий на поверхность, слышится едва слышимый всхлип. — Эй, родной, ну ты чего… — Иккинг ставит свечу на стол, приподнимает за подбородок мордочку фурии, шепча слова утешения, словно кидая за борт спасательный круг, — Эй, все в порядке, я здесь, живой, видишь? Беззубик, уже готовый окончательно погрузиться с головой в темную пучину самотерзаний, ощутив нежное прикосновение человеческих пальцев, словно теплый луч света и голос двуного брата, подобный мелодичному напеву, решает все же повременить с посещением своего личного ада и таящихся в нем огненных демонов. Неожиданно на него накатывает вторая волна паники, на гребне которой на этот раз однако несется не один лишь безумный страх лишений, но наряду с ним и светлая радость, радость осознания что не все потеряно, что сон не стал явью, и надежда, что так оно и будет до скончания времен. Издав тихий вскрик, в котором чуткое ухо наездника наверняка уловило бы целую гамму неописуемых различных эмоций, дракон в чувственном порыве подается вперед, тесно прижавшись к своему всаднику, как котята прижимаются к маме-кошке, устраиваясь на ночлег и ища спасительное тепло, дабы укрыться от ночного холода. — Ну, тише, тише, все хорошо, — Иккинг, как заведенный, продолжает повторять эти слова, под аккомпанемент из неясных звуков, издаваемых драконом. Это все что он может сейчас для него сделать — предоставить самого себя, полностью, открыть душу Ночной Фурии, как он когда-то сделал для него. Пока руки Иккинга заняты делом, патрулируя широкую драконью шею, не оставляя без внимания ни единой чешуйки, мозг тем временем, освобожденный на время от тяжкой ноши, уличает минутку, чтобы подумать и в другом направлении. Например: «Почему это до сих пор никто к ним не заявился? Давно пора бы, а то что-то задерживается подмога».       И как по команде, с нижнего этажа раздается громкий стук в дверь, а затем не дожидаясь ответа, скрип откидываемой входной панели, шорох торопливых шагов, частое дыхание, как после бега, а следом за всем этим и голос самого ночного гостя. — Иккинг! Ты здесь? У тебя… у вас там все порядке? — голос этот мог принадлежать только одного человеку. Человеку, который единственный из всей их команды переживал за него так же сильно, как и его дракон. — Э-э, да, Астрид, все хорошо, не волнуйся! — не преминул он с ответом, дабы не утруждать златовласую воительницу подниматься по лестнице, чтобы убедиться, что его жизни ничего не угрожает. — Я слышала драконий рев, подумала, может что-то случилось, решила, надо проверить, драконы в стойлах переполошились… — Астрид спросонья не поспевала за собственными мыслями, и слова лились из нее как из рога изобилия. — Нет, Астрид, спасибо, все… все уже позади, нет причин для беспокойства. — слегка вымученным, но доверительно-наставительным тоном прозвучало со второго этажа. — А-а, понятно. Ну-у тогда, удачи вам там и... спокойной ночи. — послышались шаги у порога и скрип собирающейся затвориться двери. — И Астрид, — окликнул ее Иккинг, — если встретишь кого-нибудь по пути, прошу, отвадь их от похода сюда. Скажи, что ложная тревога или… ну, в общем, ты знаешь. — Хоро-шо, — похоже, что сонливость, которую Астрид умела моментально сбрасывать в случае необходимости, еще со времен ночных атак на Олух, как только ее внутренний тумблер переключился с «ОПАСНОСТЬ» на «ОПАСНОСТЬ МИНОВАЛА» таки ее одолела, потому что на последнем слове был отчетливо слышен неприкрытый зевок. Дверь со скрипом затворилась, скрывая за собой звуки удаляющихся шагов. «Надо бы петли смазать, — подумал про себя Иккинг. — скрипят как буд-то в сегодняшнем сне, бррр, жуть». Была бы его воля, он прямо сейчас спустился бы вниз, прихватив по пути масло и ворс, и принялся за работу, пока петли не заблестели бы в лунном свете, а дверь стала бы открываться так же беззвучно, как летают совы. Но как бы ему не хотелось этого сделать, он знал, что не может сейчас оставить своего друга. Только не сейчас. Мелькнула мысль, что может быть будут еще посетители, но мозг сразу же ее отринул. Все уже привыкли, даже он сам, к их ночным инцидентам, хоть прошла то от силы пара-тройка дней. Только Астрид все продолжала из раза в раз бегать к их хижине, встревоженная и похоже успевшая заразиться безумием от его дракона.       Так или иначе, все сводилось к одному — сидеть ему так в обнимку с фурией, словно с младенцем на руках, еще долго, ровно до того момента пока дракона не отпустит его сегодняшний кошмар. Но Иккинг не расстраивался. Скрипящая дверь — это конечно досада, особенно для него, как для мастера, но если его дракон — его большой друг сейчас чувствует нечто настолько сильное, что заставляет того истошно вопить от страха, а затем жаться к нему, чуть ли не со слезами на глазах, то пускай все дверные петли мира катятся прямиком в студеный Хель. Он лучше разделит с ним эту боль, чем будет искать повод уйти, тем более, что ему это совсем не в тягость. — Вот так, ну-ну, все будет хорошо, это был просто дурной сон. — тихонько шепчет он на ухо фурии, поглаживая и почесывая чешуйчатую шею, — Мы с тобой, дружище, все преодолеем, ты только не унывай. Проходят минуты, дракон перестает дрожать, его дыхание выравнивается, а из глубины гортани снова начинают доноситься знакомые мурчащие мотивы. Иккинг понимает своего брата, понимает без слов. За время, что они мотались по миру, разыскивая новые земли и раскрывая старые тайны, Иккинг осознал одну очень простую, но в то же время очень важную истину — ничто не вечно. С момента их встречи Беззубик так часто выручал его из всевозможных передряг, так часто спасал его жизнь, рискуя собой, сам при этом являя собой безукоризненный, чуть ли не идеальный образ того, к кому можно обратиться за помощью в трудную минуту, не важно какой, кто выслушает все, до последнего слова и несмотря на неумение говорить, даст мудрый и краткий совет. Положа руку на сердце можно даже сказать, что он стал ему кем-то вроде ангела хранителя — хранителя его души, тела и рассудка, надежного, бесконечно преданного товарища, такого, какого у него никогда не было и вероятно больше не будет.       Поговаривают, что кошмары — это проделки сатаны, которыми он испытывает божью паству, и что слуги господа защищены от них своей святостью, которая оберегает их, как врожденный иммунитет от смертельной заразы. Однако как бы ни был свят ангел, спустился ли он с небес в сверкающих одеяниях или пал опутанный бичевой из катапульты, добровольно или по року судьбы он ворвался в жизнь, тогда еще чужого для него человека, и какого бы цвета и фактуры ни были у него крылья, даже у него — у ангела — могут быть свои кошмары.