Синие кристаллы

Веснински хотелось заставить блевать собственными органами, и давиться собственной кровью. Прострелить колени, чтобы хоть на мгновение убрать эту высокомерную улыбочку с лица, прострелить голову - просто, чтобы больше не бесил, чтобы лежал в коробке два на ноль пять и остывал. Примерно в той же степени хотелось его засосать (и, возможно, в процессе откусить язык). Харпер понимает, что это ненормально, но лишь какой-то переферийной частью сознания, которая на первый план так и не выходит. До конца она осознает только то, что Веснински таки свел ее с ума, довел до бреда, белой горячки и маниакальных мыслей одновременно. Веснински хочется вывезти в лес заставить рыть себе могилу, а потом закопать живьём. В Веснински хочется выпустить весь магазин табельного пистолета, чтобы сразу везде попасть - и в живот, и в голову, и в грудь. На Веснински хочется залезть верхом, возможно, прямо во время очередного собрания отдела, и оставить на молочно-белой коже пару больных укусов, которые позже заживут в шрамы, а потом слизать с собственных губ кровь. Веснински хочется завести во время очередного рейда, в какую-нибудь пыльную кладовку и там же пристрелить, или трахнуть, уже даже не важно - в воспалённом сознании Харпер это уже слилось воедино. Но ей нельзя не первого, не второго. Первого, потому что они коллеги в ДЕА, потому что он носит звание майора, и по уровню раскрываемости и поимке преступников в отделе конкурирует только с ней - остальные уже давно в глубоком отрыве. Второго, потому что Веснински ублюдок. Нет, даже не так. Он эталонный мудак, таких один на все семь миллиардов, успейте, что называется, занести в красную книгу последнего представителя этого редкого вида, пока Харпер не сделала так, что заносить будет некого. У Веснински стандарт - целый наркотрафик за два месяца, но при этом он любитель избить задержанного во время очередного налета по наводке. Не сказать, что не за что, но у майора ДЕА в принципе не должно быть причин, чтобы бить задержанных. У Веснински огромная агентурная сеть, его люди - под прикрытием, и завербованные, в двух десятков штатов, одновременно разрабатывают около дюжины дел, и при этом, ни для кого давно ни секрет, что он сам балуется наркотой. Знают все, но доказать не могут, да и не станут. Потому что бессмысленно. А бессмысленно, потому, что не смотря на то, что его команда на цыпочках ходит, идеально слажена, более чем хорошо работает друг с другом, а что еще лучше - с ним самим, Веснински, чаще чем удостоверением, угрожает только фамилией своей, то есть - своего папаши, который давно уже сидит где-то в генералах, и прикрывает любые проебы сыночка. Веснински может накрыть за ночь целый нарко картель, и в эту же ночь обдолбаться при задержании, и избить кого-нибудь из задержанных до полу-смерти. И с этой сволочью Харпер работала уже целых три месяца. Харпер сама поступала, сама дослужилась, потом и кровью добывала себе это место, чтобы наконец-то здесь, на пьедестале, столкнуться с уебком, который получил все, просто потому, что родился, который брал вещества из вещдоков для собственного употребления, который мог бы от скуки хоть начать палить в отделении из табельного, продолжая сверкать ублюдской белозубой улыбкой, и напоминать о своей абсолютной безнаказанности благодаря отцу. В общении Веснински был таким же. Наглым, дерзким, вольным, саркастичным выродком, который чуть что, сразу же начинал орать, кто он, кто его отец, и что именно его отец сделает с тем, кто перейдет ему дорогу. Справедливости ради, Харпер в общении была точно такой же, минус влиятельный папаша и гонор голубой крови. Веснински одевался в бренды и курил прямо в штабе, параллельно читая вводные данные для нового дела, Харпер сидела напротив, закинув ноги на стол, потягивая кофе, читая те же самые вводные, и как бы невзначай уточняя, не узнает ли Веснински в фигурантах дела кого-нибудь из своих друзей наркоманов, мало ли. А, да, если вы вдруг еще не поняли - они нихуя не сошлись характерами. От слова "совершенно блять". Возможно, дело было в какой-то мере их схожести, но не в этом суть. Если Харпер когда-нибудь захочет узнать, в чем именно причина - в одинаково большой гордыне, эго, или, возможно, просто во взаимном желании с первого взгляда въебать/выебать, которое переросло в такую извращённую форму дёрганья за косички, где вместо них экстази, психотропные, релаксанты, угрозы пристрелить и закопать, она уточнит у их штабного психолога. Та, навряд ли, правда ответит, потому что их взаимная война заебала всех - от их команд до вышестоящего начальства, и, скорее всего, кого-то из них не перевели в другой штаб только из-за аномально высокой раскрываемости, которая после их объединения у обоих увеличилась втрое. Да, их команды - нашли язык друг с другом, правда, вероятно, на фоне общей ненависти к своим руководелям, прекрасно вместе работали и щелкали дела как зиплоки на пакетах. Они сами, вероятно, стали лучше работать, но в пылу перебрасыванием всем - от взамных оскорблений до степлеров и пресс-папье, не заметили. Потому что находили повод сцепиться везде и всюду. На заданиях, облавах, рейдах, операциях под прикрытием, в штабе, на заседениях, во время обсуждения нового задания или стояния в очереди у куллера. Они цеплялись, наверное, ко всему что видели, знали друг в друге, сарказм сочился изо всех щелей, и будь он ядом - они двое умерли бы спустя минут пять взаимной перепалки, вероятно, одновременно. Будь сарказм наркотиком, многое в поведении Веснински, кстати, обрело смысл, как и то, почему у него постоянно так расширены зрачки, когда он смотрит на нее. У самой Харпер на это лишь два объяснения: либо представляет, как трахает ее, либо, как убивает. Харпер кроет Веснински матом так, как не кроет проебавшихся стажеров, и от этого он бесит еще больше, потому что, в отличии от стажёров, не смотря на отбитые методы работы, он приносит великолепные результаты, которые, может, даже вызвали бы в Харпер профессиональное уважение, не будь Веснински таким ублюдком собой. И от этого приложить его резкой фразой хочется еще больше. Харпер называет его не иначе, как по фамилии, аргумернтируя это тем, что его фамилия значит многое, и имеет вес, благодаря его папаше, но имя самого парня не значит ничего - потому что сам он нихуя не добился. Харпер в мечтах хочет увидеть, при накрытии очередного наркопритона, обдолбавшегося Веснински, которого мордой вниз положит спецназ, а после - отправит за решетку. Наручники на его руках будут смотреться так правильно, как ни на ком, а оранжевая роба отлично сочетаться с рыжими волосами. Харпер плюётся в него наркотиком-ядом-сарказмом, который едва ли достигает цели. Не от того, что Веснински толстокожий, а от того, что класть он хотел на других, на их мнения, слова, и сама Харпер его навряд ли волнует больше, чем политическая ситуация в какой-нибудь африканской стране с невыговариваемым названием. Сам Веснински отвечает ей легко, просто, равнодушно, кажется, с отрепетированным высокомерием в голосе, и своей фирменной мудаческой ухмылкой, которая к нему будто приклеена. Отбивает любую фразу, просто не допускает, чтобы последнее слово осталось не за ним. Смотрит своими невозможными глазами, взглядом недосягаемого наркотического глюка, самой страшной зависимости, из тех, которые ты прекрасно понимаешь, что они тебя убивают изнутри, и однажды добьют окончательно, но все равно не бросаешь, с мазахистическим удовольствием ходя по лезвию ножа. Веснински буквально сертифицированный уебок, всегда знает где найти больную точку, и как сильно на нее надавить. Так, чтобы болеть начало намного сильнее. Он будто имеет разряд по прониканию под кожу своими словами-кинжалами, и синими молниями-глазами. Он напоминает о проебе на задании достаточно часто, чтобы Харпер о нем не забыла, но достаточно редко, чтобы слишком часто не повторяться. Он даже одну и ту же шутку дважды не говорит, потому что слишком любит эксклюзивность, выебистость, и оригинальность и, вероятно, является амбассадором всех трех слов. Веснински знает, как будто бы случайно толкнуть локтем под ребра. Не слишком больно, чтобы принять за специальный удар и завязать из-за этого драку, но достаточно обидно, чтобы запомнить. Он знает, как подставить подножку, и сделать вид, что не при делах, и как буквально из-под носа увести дело, тоже делая вид, что не специально и вообще впервые его видит. Конечно, Харпер видит чертей в его глазах, ядовитую ухмылку, свидельствующие о том, что нихуя, - все он знал, все он понимал, все он просчитал на семь ходов вперед и лишь ждал, когда Харпер попадется в ловушку. Конечно, часто Харпер срывается. Бьет в ответ, кроет матом, умалчивает улики и оставляет дела своей команде. Пытается выйти на очередного распространителя быстрее, чем Веснински, заставляет своих людей бегать, как в колесе, проверять любые зацепки, засиживаться в штабе до поздна и срываться посреди ночи на проверку результата какой-нибудь экспертизы. Они с Веснински на перебой, будто толкающиеся дети за столом, пытающиеся стащить из вазочки как можно больше конфет, и не дать это сделать другому, получают от начальства похвалы, бонусы, повышения, звания сотрудника месяца, и приносит им удовольствие не сами награды, а именно то, что их не получил второй. В такой, местами слишком детской, местами слишком взрослой, местами требующей вскрика "да потрахайтесь вы наконец-то!" войне, у них проходит несколько месяцев. Для Харпер они проносятся как один день, до краев заполненных вездесущим Натаниэлем. Как какой-то смазанный сон, где нет общей картины, но есть куча деталей, которые она почему-то запоминает. Кто-то считает самым сильным наркотиком героин, кто-то кокаин, а Харпер считает самой сильной дрянью - Веснински. Самой сильной, самой дорогой, самой вмазывающей на всем не то, что американском, мировом рынке. От него, самое сильное привыкание, которое может быть, от него, самая сильная ломка. Общаться с ним, все равно что принимать дозу - с каждым разом хочется все больше. Каждый раз Харпер кажется, что именно сейчас тот момент, когда она не сдержиться, и либо снимет с предохранителя табельное, либо притянет Веснински к себе за ворот рубашки. Когда это все же случается, происходящее Харпер кажется глюком/сном/бредом умирающего от передоза сознания. Очередная облава, они накрыли клуб, в которм распространяли новейший вид дури, недавно перешедший к ним из Европы. Поставщик сваливает через окно, но товар и покупателя оставляет, поэтому ДЕА изымает обоих. Первый оказывается на допросе, второе в их лаборатории. Пока Харпер нервно наматывает круги по лаборатории, и посматривает на брикеты с непривычно синими кристаллами, в ожидании результатов экспертиз, Веснински достает из кармана складной нож, щелкает механизмом открывания и просто вскрывает упаковку. Харпер кричит, материт его, на чем свет стоит, в пылу добавляет "ты еще продегустируй", и Веснински действительно берет на кончик ножа пару чарующе-синих кристалликов и слизывает их. Харпер замирает на секунду - это наглость, даже для майора. А тот, с сосредоточенным видом, будто пытается распробовать, говорит: -Не похоже ни на что, из того, что что я пробовал раньше,-тянет Веснински.-Это действительно что-то новое на рынке. -О, так мы теперь можем не сомневаться, что ты пробовал все то, что было у нас в методичках?-Спрашивает Харпер. Веснински закатывает глаза в своей фирменной мудаческой манере, и говорит: -Самой не надоело сучться, майор Рамирес? -С тобой по-другому просто нельзя, Веснински,-отвращение, сочащееся в голосе, плохо скрывает ее напряжённое наблюдение за Веснински и его реакцией на наркотик. -А ты попробуй.-Маниакально-наркотически улыбается он, и за три широких шага, сокращает дистанцию между ними. Лаборатория в штабе небольшая, поэтому Харпер почти сразу оказывается прижата к холодной кафельной стене спиной. Чужие руки нагло ползут в уложенные волосы и под рубашку, а язык проталкивает синий кристаллик в горло Харпер. Она не находит это причиной прервать крышесносный поцелуй, потому что, это намного лучше того, что она представляла, и действительно бьет в голову как ничто. Этот поцелуй однозначно должен был быть именно таким - со вкусом почти случившейся драки и эксперементального наркотика цвета глаз Натаниэля. Когда они разрывают поцелуй, но не отстраняются друг от друга, Харпер загнанно хрипит: -Надеюсь, ты передознешься этой дрянью. Натаниэль в ответ нагло ухмыляется: -Мы приняли одну дозу, так что, если откинемся после этого - то только вместе. Харпер находит это причиной, чтобы потянутся за вторым поцелуем.