И никаких бурь

      Господарыня Астрид любила говаривать, что в день их с Йоханнесом рождения буря была ужасная. Матушка говорила, мол, враки, солнечный был денёк, погожий, а если и приморосило после обеда, так что ж с того? Господарыню Астрид Янко обожал превелико, а матушке всё ж таки верил больше. Ну да буря и буря, не перечить же посажёной матушке из-за небесного каприза.       Господарыня Астрид была Йоханнесу родная мать, а самому Янко, стало быть, посажёная, и одно это уже было превеликой честью, а она ж ведь ещё и взяла Янко в ученики с родным сыном вместе, а о таком отродясь никто не слыхал — чтобы у ведьмы да двое воспитанников было.       А отцов им обоим не досталось, вот так-то.       Это всё господарыня Астрид придумала. Мужчины её никогда не прельщали, а честолюбия хватало, чтобы попытаться изловить лосося мудрости да и понести дитя. Изловить-то она изловила — и отдала приготовить матушке Янко, славной своим поварским искусством. Матушка пусть в учении магическом не сведуща была, а Янко за уши таскала будь здоров и всё говорила: надо в своём деле таким мастером стать, чтоб королевские ведьмы к тебе обращались. И лосось у неё вышел на славу, а только обожглась о него матушка, сунула палец в рот. Так Янко и родился, с Йоханнесом в один день.       Ну а голову рыбью собаке бросили, так что и Ваня родилась с ними разом, умничка Ваня — господарыня Астрид когда злилась, что они с Йоханнесом от уроков отлынивают, всё говорила, что лучше б ей Ваню в ученики взять. Ну, для магии всё ж таки руки нужны, а имя своё на деревянных кубиках Ваня складывать умела.       Так вот, господарыня Астрид всё твердила про бурю, а только бури тогда никакой не случилось. И в день, когда дракон царевну Ладу похитил, не было её тоже. А какая погода было потом, когда Йоханнес царевну обратно вернул, — этого Янко не запомнил, не до того ему было. Потому что это он её любил больше жизни, а спас её другой, да кто — названый его брат! В жёны, правда, её даже ему не прочили, что уж там про кухаркиного сына говорить.       А всё одно, разладилось у них с Йоханнесом.       Господарыня Астрид как раз от дел отходить вздумала, Янко ей и сказал: порешим по справедливости, Йоханнесу пусть столица достаётся, придворным колдуном будет, честь по чести. Всё одно, не по мне это, вы ж сами знаете, кто деревенщиной был, тот и останется, не выбьешь. Поеду в глушь, стану там людям помогать, а то что ж им, в столицу тащиться? Господарыня Астрид если чего нехорошее подумала, мол, что сыну там дорога расчистилась, или ещё чего, то виду не подала. Доброго пути пожелала и поцеловала напоследок в лоб. Да ещё сказала, что от судьбы-то не убежишь. Янко спросил, что, мол, она в виду имеет, но господарыня Астрид только рукавом на него махнула, чего со старухи возьмёшь. И совсем она не старая была, а спорить с ней всё равно — себе дороже.       А ещё с ним Ваня пошла, этого Янко было достаточно. Сдался ему Йоханнес.       Сдался ему Йоханнес — так он думал, и сгорали за спиной годы их неразлучной дружбы, а Янко, почитай, из леса своего и не выбирался. Так поглядишь: не узнаешь того мальчика, что господарыне Астрид в рот смотрел, вырос, погляди ж ты, бородой оброс.       А по ночам ему долгие двадцать лет совсем и не Лада грезилась.       Но только буря всё-таки случилась. Аккурат в тот день, когда Йоханнес к нему пришёл.       Дорогу к домику развезло от дождя в жидкую грязь, да ещё дерево трухлявое поверх рухнуло. Янко его как раз с дороги и убирал, когда его окликнули — да как:       — Господарь Янко! — и голос ещё мальчишечий, звонкий.       Янко прежний бы выждал, сперва дело окончил, потом только отозвался. Янко нынешний — чего людей зря мучить? — обернулся.       — К вам господарь Йоханнес от царского двора! — гляди ж ты, и впрямь, мальчонка. А с ним и господарь Йоханнес пожаловали, чудное дело, что без свиты.       — Перестань, Вицек, — а голос-то каков нынче, голос, мёд да бархат! — Я не от царского двора. Я сам по себе.       — Сам, — медленно произнёс Янко. Смерил его взглядом. В былые-то времена Йоханнес первый вытянулся, а теперь, поди ж ты, Янко его на голову перерос. И в плечах шире сделался, знать, не от лёгкой придворной жизни. — Ну, коли сам, так проходи. Гостем будешь.       В хижине его было душно, пахло травами, дымом да ещё псиной — Ваня дремала у очага, обсыхала.       — Здравствуй, Ваня, — ласково сказал Йоханнес, и она встрепенулась, дёрнула ушами и бросилась к нему, как ребёнок в объятья нырнула, лбом ко лбу прижалась.       Ване-то их судьба незавидная досталась. Слишком собака для людей, слишком человек для собак, нигде-то ей места не было, только с названными братьями. Магия в ней бродила, а всё не могла найти выхода. И жизнь Ване досталась куда как больше того, что собакам отмерено.       Так что Янко на неё не сердился сейчас. Она-то с Йоханнесом и не ссорилась.       А что у него внутри всё сжималось до боли, словно кто брошенное, позабытое, разорванное на место приращивал, так это он пережить умел.       — Пусти мальчика отдохнуть, — попросил Йоханнес. — А к вам с Ваней у меня разговор есть. Непростой.       Да уж когда с ним было просто.       — А что, — спросил Янко, когда мальчонка был отогрет да накормлен, а сапожки его устроили у огня просыхать, — ещё один лососий сын случился?       — Ну тебя, — Йоханнес сморщился, как от зубной боли. — Нет. Просто деревенский мальчик, сирота. Не без таланта.       Янко басовито рассмеялся, и Йоханнес поглядел на него эдак проказливо, искоса, как в детстве. Словно не было всех этих лет. И ссоры никакой не было. Что ни говори, а я рад тебя видеть — вот что Янко бы ему сказал. И ещё бы много чего, но только это потом, потом.       Но Йоханнесу вот надо ж было всё испортить.       — Ты, помнится, мечтал убить дракона, — медленно сказал он. И Янко обмер. Не хотелось ему дальше слушать, что хочешь делай, а не хотелось. Волшебство в нём говорило, дурное предчувствовало, убеги, спрячься, отвернись. Но этому их господарыня Астрид научила первому: ты над волшебством властен, не оно над тобой, совета слушай, но решай сам. Вот Янко и решил.       — Помнится, мечтал, — согласился он.       Йоханнес улыбнулся — криво, одним уголком губ, второй словно застыл, исказил трещиной лицо.       — Ну так убивай, — сказал он просто. И замолчал, а Янко всё хмурился, силился понять, и Ваня вилась у их ног, заглядывая в глаза, по-собачьи трогательно вздёргивая брови.       — Раз в двадцать лет налетает дракон, — загробным голосом начал Йоханнес, и Янко разглядел и мелкие морщинки у глаз, ту же карту, что видал он на лице господарыни Астрид. Она тогда не казалась старой, а вот Йоханнес нынче — казался, и не в морщинах было дело, не в тенях под глазами и не в седых нитях в волосах, упавших на лицо. А только в том, как он разом погас. — Раз в двадцать лет налетает, жжёт поля да деревни, скот истребляет без меры, а бывает — бывает, что и девицу похищает, ту, что кровью и статью вышла. Так оно и тянется, покуда не найдётся герой, чтобы срубить дракону голову. И — всё, двадцать лет тишины да покоя. Двадцать лет — срок для рыцаря, уж подавно, если он и был не молод. Оттого ли никому не удавалось дракона дважды повергнуть, а, Янко? Оттого ли?       Янко молчал. И хорошо, что мальчика спать отправили, темно сделалось в комнате, темно да тесно, и тени стали резкие и глубокие, взрезали пол, прорубили промеж ними троими трещину. Ваня поджала хвост. Йоханнес потянулся к огню, словно озяб вдруг.       — Кто убил дракона, — сказал он, — сам драконом и станет. Только откуда рыцарям о том знать? На подвиг отправился — не вернулся домой, случай не редок. А что затем дракон сызнова явился — чего удивляться? Раз в двадцать лет да налетает, кто его знает, где гнездится, верно? Верно же, Янко? — и взглянул с мольбой. Янко не выдержал взгляда, опустил глаза. — Только я не рыцарь. Я чувствую, как проклятье во мне зреет, Янко. Уже почти дозрело. Со дня на день и я чудищем сделаюсь. И нет во мне более силы самого себя убить.       Не хотел на него смотреть, но — глянул и не смог оторваться от воспалённых красных глаз.       — Я пытался, — признался Йоханнес застенчиво как будто, как в детстве признавался в утаённой от матери шалости. — Только не могу до конца довести. Не буду врать, не знаю, в проклятье ли дело или я слабак да трус.       — Нет, — сказал ему Янко. — Нет, ты не слабак.       А что ещё он мог сказать?       — Не дай никому меня убить, — попросил Йоханнес. — Нельзя так, чтобы из раза в раз невинные мальчики чудовищами становились. Не дай и сам не убивай. Искалечь, крылья да лапы поруби — что хочешь сделай, а только чтобы я своей смертью умер, слышишь? — и закрыл лицо ладонями. — Мне больше не к кому пойти, — признался он. — И Вицек ещё… Нет у него никого. Мальчик талантливый. Возьмёшь к себе, Янко?       — Не возьму, — ворчливо отозвался Янко. — Нужно мне, чужих учеников подбирать. Сам его доучишь. Тоже мне, агнец жертвенный нашёлся. Поглядим, покумекаем, что тут сделать можно. Авось, втроём чего и решим, — и поглядел на Ваню. Ваня, славная девочка, завиляла хвостом.       Ну уж по проклятьям да наговорам Янко мастак сделался. В глуши всё через пень да колоду, в том смысле, что любой пень — древний алтарь, ляпнешь над ним, а у мужа и в самом деле ноги отнимутся. А господарь колдун разгребай.       Но драконье проклятье всё ж таки не наговор и не порча.       — А господарыня Астрид-то как? — спросил Янко на третий день. Только чтобы сказать что, а то в глаза всё равно что песку насыпали, моргнёшь — не откроешь больше. Пока говоришь, не уснуть проще, а времени у них было в обрез. — Знает о твоей беде?       — Нет, — покачал головой Йоханнес. — К чему её тревожить? Она, как от дел отошла, записи все мне оставила, что в её голове — то и на бумаге, — верно, этому она их тоже учила. — Веришь, она с твоей матушкой крепко сдружилась. Вместе теперь пироги пекут, из пирогов сдобные птицы по всему саду разлетаются, лови их потом. Славно, что хоть второго лосося не случилось, а то ходить бы на сносях всей столице.       Янко рассмеялся. Оно и верно, уж матушка его хорошо запомнила — что для колдуньи или руками её сготовлено, в рот не клади.       — А Лада? — спросил он. Прислушался — но имя не принесло ни боли, ничего. Было да сгинуло. Пусть счастлива будет.       — Так ведь замуж вышла, — осторожно ответил Йоханнес. — За цесаревича заморского.       — Вот оно как, — миролюбиво сказал Янко. Больше о том не заговаривали.       Без неё, думал Янко, я все эти годы спокойно прожил, а как без тебя — это уж поди разбери. И теплилось у него на языке нечто — не чары и не проклятья.       Господарыня Астрид говорила: от судьбы всё равно не уйдёшь, и уж, видно, знала, что говорит, потому как сколько разговоров ни веди, сколько ко лбу холодную кружку ни прижимай, сколько гром за окном ни грохочи — а сон всё одно сморил их на четвёртом рассвете.       Приснился Янко Йоханнес, приснился и сказал: я ведь совсем не за царевной к дракону ходил, Янко, а ходил я за твоим сердцем. Оно твоё, ответил ему во сне Янко, неча за ним ходить, забирай.       А разбудил его Ванечкин плач, и Янко проснулся — как в холодный омут с головой окунулся.       — Дядь Янко, — позвал его Вицек. Не господарем и ладно. — Дядь Янко, я господаря Йоханнеса найти не могу. И собака у вас плачет…       Ему в ту пору в самый раз бы пришлось с Ваней рядом лечь у выстывшего очага и разрыдаться, но Янко слукавил, сделал вид, что и не чует беды. Встал да вышел из дому: тишь и благодать, кончилась буря, небо расчистила из края в край. Причмокнуло, чавкнуло под ногами — Ваня затрусила следом, высоко поднимая лапы.       Еле заметной тропкой прокрался посолонь деревни и свернул в сторону. Не подвело чутьё, да и вряд ли бы Йоханнес к людям сунулся. Что раненый зверь, подальше от них сбежать постарался. Янко проследил, где мелкий неровный след переходит в расхлябанные глубокие кратеры, перепахавшие дорогу. А дальше — да там целый лес посекло, что слабую пшеницу. Янко почесал затылок. Только на грозу и оставалось грешить, что деревенские не перепугались.       Но он прошёл до конца. Вот тут Йоханнес попытался забиться в расщелину здорового валуна, втиснуться, чтобы только вырваться не суметь. Не рассчитал: камень рассекло, что молнией. Здесь первым ударом могучих крыльев вывернуло из земли старый дуб. А дальше — только обломанные по верхам деревья, стало быть, тут он взлетел. Янко потёр засвербевший нос. Там, вдалеке, синели горы, но он и без того знал, куда понесёт Йоханнеса. В старое змеиное логово.       — Останешься с мальчиком или со мной пойдёшь? — глухо спросил Янко у Вани. Она склонила голову набок и поглядела на него укоризненно, совсем, мол, дурак?       — И то верно, — со вздохом согласился Янко. — Придётся с собой брать. Ох, староват я уже, Ваня, для таких дел. То ли дело двадцать лет назад… — Ваня боднула его лбом под колени, так что Янко едва не осел на землю. Засмеялся горько. Закрыл лицо мозолистой ладонью.       Первым делом он взял с собой меч. Боец из него был так себе, не для турниров, изящества не хватало, но уж силой Янко и тогда легко брал, а уж теперь… Дракона не дракона, а разбойный люд отпугнёт. Меч, припасы в бездонной суме, пара простых наговоров да амулетов — на обмен, — царёва грамота о колдовской его должности, Ваня да мальчишка Вицек, вот и весь нехитрый скарб.       Хижину и запирать не стал, мало найдётся дураков к колдуну-то соваться.       — Дядь Янко, а мы господаря Йоханнеса выручать идём? — спросил робко Вицек. Янко покривил душой один раз, не сказал ему о проклятье. Покривил и второй:       — Да, — ответил. А сам подумал: это уж как выйдет.       А чем дальше к востоку, тем больше они про дракона слышали. Но нет, не пожог покуда ничего, сожрал полстада овец, это верно, и дальше, дальше к своим проклятущим горам улетел. А что же, господаря колдуна царский двор по следу выслал наперёд рыцарям?       — А то как же, — отвечал Янко. — Слыхали, царевну Ладу по юности дракон унёс? Ей это горе, что по живому. Не оставила царевна вашей беды. Будут, будут рыцари. А поперву буду я.       — Рыцарей-то всё ж сподручней было б, — ляпнул краснолицый дед, но Янко так на него из-под бровей глянул, что тот безо всяких наговоров с лавки кувырнулся.       А Вицек и правда ничего, славный мальчонка оказался. Уж как Янко его не хотел с собой брать, так теперь по рукам себя бил, чтоб не учить слишком многому, не попортить Йоханнесово учение. И Ване он приглянулся, она с ним всё равно как с кутёнком возилась, даже волосы от мошкары и жучков выкусывать взялась, чего за ней отродясь не водилось.       У самых гор и последние деревни иссякли. За двадцать лет выжженой пустоши зарасти, а памяти не сгинуть, так люд здесь не селился и не строился.       — Дядь Янко, — шепнул ему на ухо Вицек, когда у самой скальной подошвы на ночлег устраивались, — я по господарю Йоханнесу скучаю.       — Я тоже, — ответил ему Янко. И не соврал.       Той ночью он не спал: чистил меч, припоминал заклятья. Огню не давал угаснуть да всё глядел на небо, на темнеющие, а после постепенно проступающие розовым облака. Ни следа дракона не было, ни единый взмах не поднял ветра, не рассёк небесной плоти острый гребень. Там ли ты, подумал Янко, что ты с собою сотворил.       Под самое утро встал он, потрепал Ваню по загривку.       — Туда, — сказал, — пойду один. Мальчика за мной не пущай, не надо ему такого видеть. Коли за неделю не обернусь, отведи его в столицу, к господарыне Астрид, уж ей-то объяснить сумеешь. Пусть обучит мальчика, не оставит царский двор без колдуна, — Ваня поджала хвост, опустила уши — выпрямилась вверх, и он обнял её, прижался, сгорбившись, лбом к тёплому собачьему лбу. — Ты мне сестра, Ваня, — тихо сказал он. — Но без Йоханнеса мне жизни нет.       Всё как господарыня Астрид и говорила. Беги не беги.       По тропе, для дракона и для отряда слишком узкой, а для одного как раз, начал он долгий путь наверх. Петляла тропа, увивала поросший жёстким бурьяном склон не хуже драгоценных монист. Тут и там начали Янко попадаться овечьи да коровьи расколотые кости, душный запах разложения повис над горами маревом. Значит, сюда, утешал он себя, закрывая лицо рукавом. Жив ли ты ещё, Йоханнес, не нашёл ли способа, как крылатому зверю разбиться о каменную твердь?       Долгих три дня занял подъём наверх, а всё ж чуть меньше, чем он рассчитывал. Может, оттого, что с собой прихватил только меч, бездонную суму Вицеку оставил, а может, оттого, что сон не шёл к нему, а только с мерными шагами и приходил покой.       К вечеру третьего дня Янко вышел к разверстой пещерной пасти, и она показалась ему огромной, больше главных столичных ворот. А пахло здесь всё же получше, гнили не осталось, одно пепелище. Да ещё кисловато и резко пахло им — драконом.       — Йоханнес! — окликнул его Янко. — Ты меня звал — я пришёл.       Зашевелилась, забурлила пещерная тьма, развернулась двумя огромадными крыльями, брызнула сполохом искр. Два светлых в голубизну глаза поглядели на него из темноты. Глаза Йоханнеса.       Драконья голова уже была больше него размером, а за ней вытянулась из пещеры длинная гибкая шея с гребнем, и Янко, чтоб чудище его не сшибло, к самому-то обрыву отступил. Увидал, что содраны о камень в кровь локти на мощных лапах, чешуя там висела лоскутами вместе с тонким, полупрозрачным слоем кожицы. А в каждой-то чешуйке Янко увидал серебристый отблеск ранней Йоханнесовой седины.       Дракон поглядел на меч, сощурил светлые глаза, заклокотал, взвился на дыбы. Янко глянул на меч тоже — и швырнул его на землю.       — Я не убивать тебя пришёл, — сказал он. — И не оттого, что ты меня так просил. А только ты второпях позабыл кое-что. Сердце моё, Ханне, — вот и вырвалось, то самое, заветное, ни разу вслух не произнесённое прозвище.       Сказал — и сел на гладкий, пламенем драконьим вылизанный валун.       — Раз уж ты теперь здесь, так и я буду. Станем вдвоём в горах куковать. Мне силы хватит, чтобы из пещеры тебя не выпустить и ни одного рыцаря к тебе не пустить, тут уж будь покоен. Рычи, бросайся, огнём пали, а я с места не двинусь.       Да ещё он сказал:       — Я по тебе двадцать лет скучал. Больше не стану.       Дракон поглядел на него сверху вниз: долгим-долгим незнакомым взглядом, а потом застонал, вскинулся — и всем весом обрушился вниз, так что задрожала земля, вся гора словно ходуном заходила. Янко по земле распластался, чтобы случайным оползнем не придавило да с обрыва не скинуло, увидал над собой запрокинутую драконью голову — потянулся без страха.       А в объятья поймал уже Йоханнеса, прежнего, только измученного превыше всякой меры. И весь-то он был какой-то слизью и сажей заляпан, с ног до головы.       В плащ его укутал, укачал на коленях, как дитя, губами к закопчённому лбу прижался.       — Тише, — шепнул, — тише, Ханне, сердечко моё. Ты дыши, сердечко, а остальное приложится. Спустимся, а там Ваня с Вицеком ждут, станем с тобой вместе мальчика учить, хочешь, ну, хочешь? — а Йоханнес не отвечал, только смотрел на него глазами такими счастливыми, что за один взгляд на месте умереть не страшно.       И никаких больше бурь.