Яд

Я пожинаю плоды своей необдуманной любви к тебе. Алисента никогда не думала, что её может быть видно насквозь. Что желчь, которой она полнится, яд, который в ней скопился, был способен прожечь дно того «кувшина», в коем он хранился. И окрапить всех близ находящихся рядом с ней, словно святой водой, изгоняющей нечистых бесов, вышедших прямиком из пекла. Семеро, дайте ей сил это пережить. Она ревновала Рейниру к её окружению с самого их детства. Сначала к её дяде, Деймону Таргариену. Потом к её мужу, в котором Алисента быстро перестала видеть соперника, поскольку он им быть и не мог…в силу определенных пристрастий и причин, которые они, как оказалось, разделяли. Королева и сама до конца не осознавала, но злость на Рейниру проистекала именно из той уязвленности, хронической неудовлетворенности, которая копилась вместе с обидой в Алисенте с годами — она огородилась от нее, и чем дальше и дольше они были друг от друга, тем больше гнев Алисенты рос. Плевать ей было, что Рейнира соврала в тот день в Богороще — она трахалась с Кристоном Колем, и что-то в Алисенте тогда надломилось. Будто бы принцесса изменила не короне, не своему долгу, а самой Алисенте. Двулично и мерзко так было изворачивать ситуацию, ведь Алисента первее из них двоих возлегла с королём. Но разве у неё был выбор? У Рейниры, в отличие от них двоих, он был всегда. И она не сделала его в пользу ожидания…чего? Что они бы тайно от своих мужей виделись по ночам, храня свою связь, словно самое сокровенное? Это что-то не собралось воедино даже сейчас. Оно все ещё трепетало разбитыми острыми кусочками сосуда, в котором хранилось когда-то её девственно-чистое сердце, и изрезало Алисенту изнутри. Она думала, что никто этого не замечал, как её это душит. Это безграничное желание обладать вниманием Рейниры одной, облаченное в плащ невыполненного долга и упреков. Как оказалось, Алисента была не права. Она была, как на ладони, у Лариса Стронга, следившего за королевой пристальнее других. — Зачем вы убили своего брата, Ларис?.. Ларис изогнул губы в тонкой крысиной полуулыбке. — Королева пожелала этого, хоть и не сказала об этом прямо. Снова сковывающие удушающие путы вины легли на шею Алисенты. Она схватилась за ту и начала усиленно тереть кожу. До жжения под кончиками пальцев. До болезненных красных отметин. Она этого не хотела. Н е х о т е л а. Она не отдавала такого приказа. Или же… Невербально, не прямо? Отдала именно его. Ларис решил чуть дополнить картину произошедшего. Оперевшись обеими руками о трость, он опустил глаза в пол покоев королевы. Потом поднял глаза во время речи на неё. — Королева ревновала принцессу к моему несмышленному, но, безусловно, очень мягкому и поддатливому брату. Который помогал коротать принцессе время за ширмой её неидеального брака. Но на его месте всегда мечтали быть вы. Поэтому я подумал, что мог бы дать вам нечто, что цены не имеет — прямую дорогу к примирению с принцессой, когда у вас более нет конкурентов среди мужчин. Вы ведь ненавидете её детей не потому, что они бастарды. — Взгляд Лариса остро впился в Алисенту. — А потому что они от моего брата. От мужчины. Не ваши общие, но, помилуй Семеро, без магического вмешательства или помощи мужчины вы бы и не смогли воспитывать общих. Хотя…быть может, вы надеялись, что принцесса примет под свое крыло ваших детей, своих братьев и сестру, как своих…собственных? Ларис улыбнулся на то, как потемневшие от страха разоблачения глаза Алисенты широко распахнулись. Она ничего ему не ответила. В горле пересохло, Алисента впервые чувствовала себя не в присутствии отца с кем-то так же, как чувствовала наедине только с ним. Разобранной и рассмотренной под лупой по кусочкам. — Однажды вы щедро одарите меня за этот разговор. Но всему свое время, — дополнил Ларис, после оставив Алисенту в полном одиночестве. Она в ту ночь так и не уснула. Алисента лежала, смотрела в потолок и думала, что любовь — это и вправду яд, заставляющий людей вести себя иррационально. Он пожирал остатки разума изнутри, оставляя после себя лишь пропитанные отравой «неплодоносные земли». Рейнира была её любовью, и Алисента… Алисента не постоянно обманывалась на этот счет. Было бы легче, если бы она просто её ненавидела. Ненависть объективное чувство — оно исходит из того, что человек причиняет тебе боль, и ты за это не терпишь его присутствия. Тем не менее, она не могла её возненавидеть. Алисента пыталась. У неё не получилось. Годы шли, голод до Рейниры продолжал возрастать. Алисенте не хватало её мимолетных прикосновений. Их разговоров. Ей казалось, что Визерис все знал, видел. Ведь не может равнодушный человек так горячо бранить другого, если ничего к нему не чувствует. Но он ничего не мог с этим сделать. Как и с тем, что однажды испортил Алисенту, испортил её мир и дружбу с его дочерью. Алисента могла бы винить во всем его одного, но Визерис это делал за них двоих и без неё — поэтому он так был мягок к её выходкам и неблагочестивым речам, обращенным в сторону Рейниры. «Рейнира все ещё тебе дорога». Алисента топила ответ в кубке с вином, из которого она нарочито много пила. «Я делаю это ради сохранности короны. И твоего положения, муж мой». Визерис тихо усмехнулся. И похлопал себя по худому, изъеденному болезнью колену. «И все же не бывает таких непримиримых конфликтов, которые не могла бы решить семья. Поговори ты с Рейнирой, все сделалось бы лучше. Вам обеим стало бы легче». Алисента поражалась наивности своего короля, как и его неведению, оставляющему внутри неё только горечь. Если Алисента возьмет штурмом слов башню Рейниры и устроет ей осаду, они обе…не смогут остановиться. В упреках. В слезах. В признаниях. Но так бы хотелось, — Алисента думала об этом преступно много, отпивая вновь вина, — сорваться хотя бы один раз и не оказаться заклейменной. Положение, которое я могу и хочу ей предложить, похоже на клетку и цепь. Какой человек в своём уме на такое согласится? Алисента наливает себе ещё вина и печально качает головой. Единственной, кто была на это готова ради исполнения «долга» перед отцом и короной, это лишь одна она. Но все это было бессмысленно. Рейнира не была для этого создана. Пусть она и не будет думать о том, чего Алисенте на самом же деле от неё хотелось.