Остатки

      На дороге одиноко горел светофор.       Вдоль неровного асфальтового полотна тянулись ухоженные когда-то деревья и кустарники, теряясь вдали. Там, за ними, невидимо и размыто существовала обшарпанная автобусная остановка, помнившая ещё молодого Горбачёва, за ней была поликлиника, а дальше то ли рынок, то ли хозяйственный магазин. Параллельно дороге рваными кусками, перемежаясь выбоинами и буграми, вился тротуар. Хотя, если подумать, тротуар — это от французского trottoir — пешеходная дорожка, которое образовалось от trotter — быстро ходить или бежать. Ничего французского в этом порождении нерадивых городских служб уже не осталось, даже если когда-то и было. И бегать здесь решился бы только отчаянный человек.       Старик таким человеком не был, поэтому шёл медленно, обстоятельно, не торопясь, слегка опираясь на резную, из тёмного дерева трость. Держаться он старался прямо, хоть и давалось ему это с трудом. В руке у него была зажата аккуратно сложенная в четыре раза авоська: Старику нужно было в магазин, который находился на той стороне дороги. Сам он жил по эту сторону, в небольшом деревянном доме на две квартиры, с небольшим огородом и покосившимся забором. Словом, в таком же доме, как и все другие. Они плотно лепились друг к другу вдоль узких улочек, то ли сбитые в кучу неведомой силой извне, то ли прижавшиеся покрепче из страха перед ней. А может, быть просто ссохлись под неумолимым давлением времени так же, как морщины прорезают молодое некогда лицо. Жизнь на этой стороне текла тягуче, застревая в кривых переулках, спотыкаясь в глубоких колеях, но упорства ей было не занимать: через поломанные доски выглядывали заботливо посаженные кем-то цветы, то тут то там попадались аккуратно сколоченные лавки, свежевыкрашенные яркие ставни и весёлые елочки бордюров на клумбах. В зарослях одичавшего шиповника вили гнезда птицы, у чьих-то ворот приветливо виляли хвостом лохматые собаки, а у чьих-то — гордо возлежали на калитке пушистые коты, щурясь на солнце и лениво зевая. По накренившимся столбикам оград цеплялся вьюнок, а вдоль стен по крышам вился дикий виноград, в котором жили мушки, осы, стрекозы и даже пауки, отчего каждое лето можно было услышать громкую ругань, крики и обещания обрезать к чертям этот рассадник. Но каждый раз лето заканчивалось, и ничего не менялось. Всё на этой стороне будто отторгало любые изменения, бережно храня остатки былых времён и упрямо пытаясь выжить.       А по ту сторону были модные новостройки из белого кирпича, плавящиеся на солнце асфальтовые парковки у домов, был бетонный парк и бетонный фонтан с каменными фигурами диковинных зверей, были яркие прямоугольные указатели, светящиеся вывески, прямые линии и идеальные углы. И магазин.       Старику нужно было перейти дорогу, и это не вызывало у него особой радости. Во-первых, ему там не нравилось, а во-вторых, идти было далеко. Были ещё и в-третьих, и в-четвёртых, и в-пятых, но уже и первых двух хватало, чтобы значительно испортить настроение. Когда он подошёл к светофору, на нём горел зелёный. Он оглянулся по сторонам. В пределах видимости не наблюдалось ни одной машины. Вот и зачем, спрашивается, в таком захолустье светофоры? Раньше их не было и ничего, жили как-то люди, ответственнее были, а не надеялись бездумно на столбы с лампочками. Перехватив поудобнее трость, Старик ступил на дорогу. Тут не надо было лавировать между ямами и идти было легче. Он не торопился, не хватало ещё посреди перехода упасть. Вокруг стояла привычная летняя тишина, чириканье птиц и шелест ветра в верхушках деревьев перебивал только мерный стук обитого железом наконечника трости и шарканье ботинок.       Вдруг где-то сбоку и немного сверху вспыхнул ослепительно яркий свет и стал стремительно приближаться, разгораясь ярче и в считанные доли секунды накрывая мир вокруг.       Старик открыл глаза и обнаружил, что он сидит на скамейке по ту сторону дороги. На коленях у него лежит трость, а рядом стоит молодая женщина и что-то обеспокоенно спрашивает. Его сердце бьётся быстро-быстро, мысли разбегаются и путаются, взрываясь в голове по одной, дышать тяжело и до рези больно. Ему страшно, но показывать это не хочется. Чего он испугался, как маленький, в самом деле. Негоже в его возрасте бояться таких мелочей, как плохое самочувствие. А это точно именно оно, да. Чтобы успокоиться, он покрепче хватается обеими руками за трость, как за спасительный якорь. Становится действительно полегче, и он наконец обращает внимание на женщину.       — С вами всё в порядке? Вы плохо выглядите.       — Да-да. Всё хорошо! Не беспокойтесь! Со мной бывает, возраст, — он улыбается и пытается подмигнуть так, чтобы это выглядело уверенно.       Судя по выражению женского лица, выходит у него не очень, но она всё же верит и, похлопав его по руке и осмотрев напоследок с ног до головы, будто желая убедиться, что после её ухода он не рассыпется на части, убегает куда-то вглубь улиц. Старик смотрит ей вслед и запоздало понимает, что стоило спросить дорогу до магазина, потому что скамейка от светофора оказывается далеко, а дома вокруг ему совершенно незнакомы. Его снова начинает охватывать беспокойство, но он решительно отбрасывает ненужные мысли, встаёт и оглядывается по сторонам. Пусть он и стар, но ещё не настолько, чтоб заблудиться в трёх соснах. Не такой уж их городок и большой. В крайнем случае, всегда можно обратиться за помощью к прохожим. Первым решением становится очевидное: вернуться к светофору, он отсюда виден неплохо. От знакомого места нужный путь найдётся легче.       Старик идёт вдоль дороги. Мерно стучит трость. На этой стороне почти не слышно птиц, вместо них воздух наполнен гулом, резкими скрипами и далёкими криками, обрывками чьих-то разговоров. Шумно. И жарко. Намного жарче, чем на его стороне дороги. Наверное, это из-за бетона и асфальта. И кто только придумал закатать всё в эту серую безжизненную скорлупу? И ни одного деревца, чтоб хоть на пару минут спрятаться в тени. Поскорее бы добраться до магазина и вернуться обратно. Дышать становится тяжелее, чтоб её, эту жару. Старик всё идёт и идёт, а светофор и не собирается приближаться. Беспокойное гнетущее чувство возвращается. Сколько же можно идти, неужели глаза обманывают? Или расстояния путаются от горячего воздуха? Он оборачивается назад, чтобы посмотреть, далеко ли ушёл от скамейки, но не обнаруживает её. Сердце бьётся быстрее. Старик смотрит обратно на чертов светофор — и не видит его. Вдаль, до самого горизонта тянутся безликие кирпичные дома. И никаких светофоров. Вокруг почему-то стало темнее. Внезапная мысль посещает Старика, и он хватается за сердце. Неужто инфаркт или инсульт? Глаза перестают видеть? Но нет, и правда уж сумерки — вот в глубине дворов начинают загораться фонари. За воротник заползает прохладная вечерняя сырость. Что ж творится, так и простыть недолго, от таких перепадов погоды. И как не заметил, что столько времени уж прошло? До магазина всё-таки надо сегодня дойти. Бросив гиблую идею разглядеть в темноте злополучный светофор, он спускается с дороги к домам, ближе к снующим туда-сюда людям, и обращается к первой попавшейся девушке.       — Не подскажете, как до магазина пройти?       — Да, конечно. Вот за этим домом направо поверните, потом прямо и сразу за большой красной вывеской — ещё раз направо.       — Спасибо!       — Да не за что!       Воодушевлённый своим успехом, Старик идёт в указанном направлении. На трость приходится опираться сильнее — видимо, к вечеру больная нога устала и разболелась. Город вокруг гудит, шумят машины, нервно потрескивают неоновые вывески. И кто их только придумал, глаза режет от этих цветов. Он неодобрительно качает головой в такт мыслям и поворачивает за первым домом направо. Хорошо, что на этой стороне всё такое ровное и правильное. Как бы он сейчас плутал, если бы переулки были такие же, как на его стороне: извилистые и путаные. Да и надписи на всех домах есть, очень удобно. Сразу понятно, где какой. Впереди ярко мигает красная вывеска с нечитаемым названием. Значит, тут ещё раз направо. Но после поворота он останавливается и снова оглядывается по сторонам. Характерных расцветок нужного ему магазина не видать. Наверное, надо ещё немного пройти вперёд. Старик идёт, идёт. Но вот уже два квартала позади, а ничего знакомого не появилось. Он останавливает пробегающую мимо женщину с пакетами, разумно рассудив, что где пакеты, там покупки, а где покупки — туда ему и надо.       — Простите, не подскажете, где здесь магазин?       — Магазин? Это вам надо назад вернуться и за домом с зелёным козырьком налево повернуть, не пропустите.       — Спасибо.       — Не за что!       Глубоко в груди помимо его воли опять начинает давить, дыхание тревожно сбивается, но Старик убеждает себя, что это просто от усталости, ведь он просто не заметил нужный дом, когда проходил там первый раз. В этом ничего такого нет, такое бывает со всеми. А если постоянно нервничать из-за таких мелочей, то так и до настоящего инфаркта можно докатиться. Он поворачивает назад и по пути послушно ищет зелёный козырёк. Находит, поворачивает налево. Но там только парк. Гуляют люди, шуршат шины велосипедов, самокатов, противно скрипят качели. Он силится разглядеть что-то похожее на магазин. За ярким светом фонарей совсем не видно окружающие здания. Старик сглатывает, покрепче перехватывает трость и ловит проезжающего мимо подростка.       — Извини…а…магазин…       — Магазин? — с готовностью отзывается мальчик. — Вон там, за углом.       — Спасибо…       Что-то внутри навязчиво шепчет о том, что всё неправильно, всё идёт не так. Только что именно не так — непонятно, а другого выбора особо нет, и Старику приходится идти в указанном ему направлении. Он доходит до угла, поворачивает — и оказывается на оживлённой дороге, хотя точно помнит, что по пути до парка её не было. Он в ступоре останавливается. Непрерывно движущаяся большая толпа людей пугает его больше, чем пропавший куда-то магазин. Шум давит на уши. Мысли снова начинают путаться. Он судорожно пытается вспомнить, каким именно путём добрался до этого места и есть ли шанс вернуться обратно. Хотя куда обратно? Куда ему вообще идти-то теперь? Он прижимает трость обеими руками к груди и потерянно смотрит по сторонам без какой-либо надежды, но с остатками слепой веры в лучшее. Ничего. Яркие огни фонарей, яркие вспышки фар, яркие мерцающие вывески, яркие блики от окон и вычищенных до блеска указателей. Старик пытается всмотреться в надписи на них, но знакомые буквы никак не хотят складываться в знакомые слова. То же самое и с названиями улиц на домах. Даже номера не получается прочесть. Холодеющие пальцы сильнее сжимают деревянное основание. Он не замечает, как оказывается в середине текучей толпы. Все задевают его, толкают со всех сторон. Сердце бьётся как заполошное. А он так и стоит, вовсе боясь пошевелиться. Какой-то мужчина, столкнувшись с ним, останавливается и участливо смотрит.       — Вы хорошо себя чувствуете?       — Да… нет… магазин… — Старик уже не уверен, что ему туда надо.       — А, так это ж совсем рядом. Все туда и идут, вечер же, после работы как раз, — спокойно и уверенно объясняет мужчина, так, будто это самая простая и очевидная вещь на свете, а затем подхватывает его под руку и ведёт за собой. — Идёмте, мне тоже в эту сторону.       Неспособный сопротивляться, Старик идёт за ним вслед, старательно перебирая задеревеневшими ногами, лишь бы не упасть. Толпа течёт, течёт. Он в ужасе понимает, что для слова «рядом» они слишком долго идут. Всё на этой стороне неправильное. Всё слишком долго. Старик перестаёт что-то понимать, ему хочется броситься прочь, чтоб его не касались, не трогали. Чтобы не нужно было никуда больше идти. Почему все вокруг так спокойны и уверенны? Будто они знают что-то, чего не знает он. Может, на этой стороне дороги какие-то другие правила? Он почти готов согласиться с любым. Даже если это будет значить что-нибудь вроде: чтобы попасть в магазин, нужно трижды обойти вокруг дома с синей вывеской и попрыгать на одной ноге. Что угодно, лишь бы не быть зажатым в этом людском потоке по пути в неизвестность.       Вдруг он понимает, что в руках чего-то не хватает. Но остановиться и посмотреть не получается. Не выходит даже просто поднять руки. Он отталкивает мужчину, из последних остатков сил пытается развернуться назад, и когда у него получается, толпа вокруг пропадает.       Старик замирает в ужасе. Несколько раз оборачивается. Никого, кроме редких прохожих в тёплых куртках. Ногам становится холодно. Он смотрит вниз и видит, что стоит посреди огромной лужи, а его осенние ботинки начинают промокать. Вспомнив, что что-то потерял, он осматривает свои руки и не находит авоськи. Зато находит перчатки и шерстяное пальто. И трость. Она всё ещё с ним, и на сердце теплеет. Найдя поблизости скамейку, Старик усаживается на неё, кладёт на колени трость, и думает. Мимо проходят мамы с колясками, пробегают стайки детей, деловито спешат мужчины и звонко стучат каблуками женщины. А он сидит и мелко дрожит. Но не от холода. Старик плачет. Хотелось бы вспомнить о гордости, о достоинстве, но больше не получается. Он может лишь ощущать себя абсолютно беспомощным. Как несправедливо. Как больно. И совсем нет сил понять, что происходит. Вспоминается, какой понятной и просто была его жизнь на той стороне дороги, там, где выбоины на тротуаре и перекошенные заборы, заросшие клумбы и зелёные деревья. Там, где царила доброта и тепло, где за каждым окном горела чья-то любовь, и никто и знать не знал о том, что такое одиночество и беспомощность. Раньше, когда он был моложе, они с соседями собирались и дружно помогали кому-то чинить крыльцо, латать крышу, таскать дрова. Машин тогда было мало, и светофоров почти не было. Зато все ходили друг к другу в гости и знали, когда у кого день рождения. Целыми дворами собирались они, чтобы отпраздновать чью-то свадьбу. Все несли подарки, кто что мог. В узких переулках не стихал детский смех. Со временем дети выросли и разъехались, остались старики. Некому стало чинить и латать. Дни рождения заменили списки тех, к кому уже не никогда не пойти в гости, разве что с парой гвоздик. Таковы правила жизни, какими они были там, на той стороне дороги. Дома. Старик понимает, что ему нужно вернуться домой. Он больше не хочет ни в какой магазин, чёрт с ним с магазином.       — Вам нехорошо?       Чужой вопрос перебивает его размышления. Он поднимает голову — и никого не видит. Смотрит налево, направо, даже для верности задирает голову вверх. Ничего. Тот, кто зада ему вопрос, просто исчез. Старик смотрит перед собой и не видит лужи, в которой совсем недавно стоял. Широкой и глубокой. Она исчезла тоже. И трость. Он в панике подскакивает со скамейки, нога тут же даёт о себе знать резкой болью. Пару минут приходится простоять, согнувшись в три погибели, пока не отпускает. Не хватало ещё, чтоб старое тело совсем отказало. Тогда он точно не выберется, а он должен. Для этого ему надо найти трость. Старик осматривает скамейку со всех сторон, но не находит и следа пропажи. Просто уму непостижимо, куда она могла деться, ведь он уверен, что она лежала у него на коленях. Или не лежала? Или он опять ошибся? Может, он потерял её на тротуаре, и она валяется там? Он внимательно смотрит вокруг. Ничего. Наверное, скатилась на проезжую часть и за бордюром её не видно. Он с облегчением выдыхает, конечно, так и есть. Дорожка явно с уклоном, вот трость и скатилась, упав с колен. С усилием доковыляв до дороги, он вновь разочаровывается. Руки опускаются в бессилии. Остатки надежды покидают его. Ему нужно домой. Как же он теперь доберётся до дома, нога болит слишком сильно.       — Вы что тут стоите? Идёмте, идёмте!       Незнакомая женщина подхватывает его под локоть и тащит за собой. Старик снова пытается сопротивляться, но получается не особо успешно. Она торопится, ему приходится идти быстрее, нога начинает ныть невыносимо. Другие люди тоже куда-то бегут, стекаются из дворов, зданий. Они безмолвно, целеустремлённо движутся в едином направлении, будто ими руководит что-то сверху.       — Погодите, у меня там… трость…       — Какая трость? Вы что? Быстрее!       Толпа растёт, стремительно течёт всё быстрее, синхронно поворачивая то в одну сторону, то в другую. Гул и шум нарастают. Ярких красок вокруг уже не видно. То ли они пропали, то ли они незаметны отсюда. Четкие ровные линии исчезли. На этом перекрёстке будто отсутствует целый дом, а за тем парком — целый квартал. Как могли испариться здания? Никто вокруг не улыбается, все мрачны. Старик дёргается, пытается вырвать руку. У него не получается. Он не хочет с этими людьми никуда идти. Он не хочет петлять по исчезающему городу. Ему нужно домой. На ту сторону.       Вдруг толпа рассыпается, и его заталкивают в тёмный подвал. Все прижимаются к стенам. Сзади с тяжёлым лязгом закрывается металлическая дверь. Всё погружается в непроглядный мрак. От ужаса он не может произнести и слова. Все мысли, которые и были в голове, исчезают, а на их место приходит всепоглощающий страх. Сейчас ещё хуже, чем раньше, потому что Старик всем сердцем чувствует, что тем, кто с ним вместе — тоже почему-то страшно. Но почему им страшно? И почему они не сказали ему, что происходит? Когда это закончится? В подвале неожиданно тихо, даже если прислушаться, не получается различить ни чужое дыхание, ни отзвуки движений. В голову приходит мысль, что он здесь один. Что ему на самом деле показалось, что тут есть другие люди. Старик наощупь ведёт по стене справа. Никого. По стене слева. Никого. Он прижимает похолодевшие руки к себе, старательно убеждая себя, что просто не дотянулся. Но это не помогает. Тишина становится глуше, начинает давить. Он хочет подать голос, спросить, но горло не поддаётся на его попытки. То ли он слишком напряжён, то ли просто больше не может говорить. Что-то в голове разделяется, и теперь одна его часть безмолвно кричит и пойманной бабочкой бьётся в поисках выхода, а вторая — бесстрастно смиряется со всеми невообразимыми вещами, которые окружили Старика.       С лица земли в одночасье исчезли целые кварталы? Бывает. Здесь были люди, но теперь их нет? Возможно. Рот больше не способен издать ни звука? Что поделать. Вдруг тишина перестаёт быть однородной. Её начинает дополнять вибрирующий гул. Он усиливается, угрожающе нарастает. Старик зажмуривает глаза и зажимает руками уши. Дрожь передаётся полу, стенам. Кажется, будто сотрясается весь мир. Звук постепенно заполняет всё пространство, проникая даже под кожу, и здание сотрясает чудовищной силы удар. В один момент всё резко стихает.       Несколько минут Старик сидит, не шевелясь. В его голове больше нет роя мыслей. Только разрозненные одиночки ещё бродят, безуспешно пытаясь проникнуть в сознание. Вокруг тихо. Никаких звуков. Не холодно и не тепло. Он открывает глаза.       Перед ним пустая парковка перед магазином. Людей совсем нет. С неба падает снег, большими хлопьями кружится и опускается на землю. Красиво. Он сидит на скамейке, покрытый этим снегом. Всё укутано в равномерный серо-белый саван. Остатки зданий, указатели, пара машин вдалеке, вывеска магазина. Одинаковый ровный слой. Никаких следов. Как он сюда пришёл? Что он здесь делает? Почему снег какой-то неправильный, не белый? Он машинально протягивает руку и зачерпывает в ладонь — в том месте, где снег размазался, она чёрная. Странно. Ему нужно домой. На ту сторону дороги. Старик оборачивается. Вдалеке, через просветы отсутствующих домов видно светофор. Там можно перейти обратно. Он не может объяснить себе, почему так уверен в этом и почему вообще уверен, что его дом на той стороне. Остатки памяти упорно твердят ему идти туда, и он послушно идёт.       Идти легко. Нога не болит, хотя Старик откуда-то помнит, что точно должна. Есть что-то ещё, связанное с ногой, но что именно — ускользает. Он проходит через парк, запоздало думая о деревьях. О том, что, наверное, хорошо, что на этой стороне их нет. Было бы грустно, если бы их прекрасные зелёные листья тоже покрылись этим грязным снегом. А так почти не видно разницы. Серый бетон, серый снег. Подобное тянется к подобному. Старик идёт и за ним тянется цепочка следов. Если посмотреть сверху, то она совершенно прямая, без изгибов, тянется одной непрерывной линией. Только сверху некому смотреть. А следам не нужны изгибы, потому что нечего обходить, нужно просто идти. Идти вперёд на мигающий свет светофора.       Вот небо прорезает яркая белая вспышка. Старик останавливается на мгновение. Ничего не происходит. И он идёт дальше. Мимо здания с зелёным козырьком, у которого напрочь отсутствуют три этажа. Мимо дома с красной вывеской. Вывески нет, но её остатки угадываются в обломанных металлических остовах. Мимо одинокой скамейки, скособочившейся под серым слоем.       Безмолвно вспыхивают слева и справа ещё вспышки.       Старик бредёт, не замечая их. Следы тянутся по прямой, а потом прерываются.       На дороге одиноко горит светофор.