is it dream or

      Аскеладд не умеет в нежность, и прикосновение его руки к щеке мальчика, которого он так давно потерял, кажется чем-то предупреждающим, словно он сейчас ударит или проявит еще какую-то подлость, на которую раньше был способен его гениальный ум, но для Торфинна оказывается достаточно и этого — он знает, какие на вкус удары Аскеладда, так что, спустя столько времени, готов получить даже это, лишь бы поверить в происходящее.       Но предупреждение оказалось именно о нежности, пусть неумелой, но жаждущей быть проявленной; она сочилась из Аскеладда, словно кровь из глубокой раны, и удивительно, что так давно оставленная рана еще могла кровоточить.       Аскеладд погладил Торфинна по щеке, да, теперь это можно назвать именно так, и Торфинн зажмурился, как от палящего на полях в полдень солнца — искренне. Его застали врасплох, и Торфинн не успел подумать о том, какова цена за такую нежность от человека, для которого сам Торфинн ничего и никогда не значил, но что-то изменилось.       Грубые мужские пальцы с чуть дряблой от неизбежного старения кожей все гладили и гладили парня по щеке. С прикрытыми веками и длинными волосами от Торфинна обманчиво веяло его, Аскеладда, собственным детством, осколками мечт, когда мама читала сказки, самой Лидией…       Когда Торфинн открыл глаза, впиваясь во взгляд напротив своим вязким, янтарным, - это чувство рассеялось, так и не успев в нем закрепиться. И хорошо, наверное. Неприлично худой, светловолосый Торфинн и так слишком сильно напоминал ему о том, что он презирает рабство. И меньше всего рабом он ожидал увидеть мальчика, который подписался быть его персональным билетом в загробный мир, с непрекращающейся войной; мальчика, который был сосудом для ненависти к нему, Аскеладду, и ненависти там было с лихвой, за всех тех, кого Аскеладд однажды убил. Они с Торфинном на двоих убили, наверное, целый английский городок, и сейчас так незаслуженно стояли друг напротив друга, упиваясь нахлынувшими чувствами, способность к которым должна была стереться с годами и количеством трупов на их счетах.       - Как ты здесь…       - Ты перестал приходить ко мне во сны, - голос его стал тихим, бесцветным, больше не красным от ярости и боли, теперь он светлый, почти прозрачный, как родниковая вода.       - Я приходил к тебе во сны?       Аскеладд предполагает, что рабов даже в этом поместье кормили не так уж хорошо, но цвет лица Торфинна мгновенно поменялся. Он зарделся перед ним, как девица, ей богу, и это почти повеселило Аскеладда, пока Торфинн не заговорил:       - Ну да, только это всегда были кошмары. Но теперь, наконец-то, мы на земле, а не под. И ты никогда меня так бережно не касался. И сейчас ведь, ты мне снишься?       Аскеладд не хотел пугать мальчика, но, может, его порадует осознание того, что это самая что ни на есть реальность? А, может, Торфинн позволил бы себе нежиться под его прикосновениями только во сне. Но это уже что-то, верно?       - Нет, малыш. Это не сновидение. Я действительно пришел за тобой. Мы с Лейфом пришли. Нас ждет корабль. Поплыли уже куда-нибудь. Меня это все чертовски достало.       И ведь не смотрят на возлюбленного с таким ужасом во взгляде. Но, наверное, смотрят на возлюбленного, про которого думали, что его больше нет в живых. А, ну, еще на того, кто просто не может быть твоим возлюбленным, как бы сильно ни хотелось. Да, точно. Они просто не могут быть возлюбленными после того, что в их истории взяли за преамбулу. Она началась неправильно. Нет, она вообще не должна была начаться, но пути Господни неисповедимы, или как там принц Кнуд говорил в его семнадцать лет?       - То есть, это не сон. Ты все это время был жив. Хотя умер у меня на глазах.       - А ты бы хотел этого?       Внезапно поднявшийся ветер почти унес слова Аскеладда куда-то ввысь, но Торфинн услышал этот вопрос. Может, на него и не нужно было отвечать. Может, но Торфинн хотел ответить, так что покачал головой. Ладонь Аскеладда все еще была на его щеке, но сейчас прикосновение это жгло, чем-то невыносимо печальным прожигало его щеку с выпирающей от недоедания скулой. Как выразить словами в реальности все то, что не смог сказать даже во сне? Торфинн не знал этого, как и еще многих вещей, и он хотел узнать, как только станет свободным — научиться читать, чтобы прочесть Библию самому, а не подслушать, как Змей читает ее для господина Сверкеля…       ...и еще что-нибудь, о чем Торфинн до сих пор так и не задумался, несмотря на приближающийся момент свободы. Судя по решительности в голубых глазах, самых сильных и таинственных глазах, непредсказуемых и родных, момент свободы Торфинна настанет немного раньше, и задумываться о чем-то уже поздно. То есть, нет, конечно. Просто придется импровизировать. Или делать первое, что в голову придет.       Почему-то, Торфинну первым пришло в голову нерешительно, но все же коснуться ладони на своей щеке пальцами. Что, черт возьми, это значит для Аскеладда, и почему его кожа ощущается так реально, когда пальцы Торфинна должны были пройти сквозь нее, неспособные ухватиться за ощущение таким, какими оно могло быть. Во сне ты не чувствуешь ни ветра, ни дождя, ни боли. Насколько Торфинн мог понимать, или он просто трактовал это для себя именно так: тебе снятся лишь воспоминания об этих ощущениях, а воспоминания — это не более, чем просто отголоски былых чувств, которые ты никогда не воспроизведешь в полной мере снова.       Аскеладд должен был остаться лишь воспоминанием, отголоском. Торфинн опустошил себя, и ради чего? Чтобы вновь наполниться до краев ненавистью? Но разве — Торфинн щурится, всматриваясь в постаревшее еще боле лицо — он ненавидит Аскеладда, разве он хоть на один лишь миг ненавидел его по-настоящему? Или то была ненависть шестилетнего мальчика, что разрывал свое горло в обещании убить, которую он пронес с собой неосознанно воспоминанием о том, как ненавидел в тот момент? Ненавидел ли он Аскеладда каждый миг в их с ним истории? И мог бы он полюбить того, кого ненавидел так сильно? Ответом было простое, тихое «нет», и Торфинн ответил сам себе уже давно.       В каком-то из кошмаров.       - Я никогда не хотел этого, - вздыхает Торфинн, - этого хотел ребенок, которого ты оставил без отца, чью жизнь превратил в ад. Этого ребенка больше нет. Остался только тот, кому очень жаль этого ребенка. Глупого, сломанного, пустого. Остался только я, который скучал.       Остался только Торфинн, который провел с Аскеладдом большую часть своей жизни. И пусть тот Торфинн не осознавал, как крепко они повязаны, сейчас…       Сейчас Торфинн видит перед собой того, кто сможет наполнить его жизнь смыслом. Нет, который сможет помочь Торфинну сделать это самостоятельно. Осознанно. Не отпуская тяжесть своего греха, но даруя силы заслужить прощение и искупление.       Аскеладду тоже есть, что искупить.       - Без тебя моя жизнь потеряла смысл, - Аскеладд гладил уже по шее, слушая Торфинна молча и внимательно, с морщинкой между бровей, - так что, пожалуйста, раз жив… Попробуй наполнить меня чем-то, кроме ненависти. На старости своих лет.       Аскеладд замешкался на секунду, но по прошествии — рассмеялся, утыкаясь своим лбом в лоб Торфинна. Правда, мальчишка не вырос за все это время почти, так что пришлось наклониться к нему. Как выпрямиться — он подумает потом.       - Говорят, в Исландии можно замерзнуть во сне.       - Если спать в одиночестве, - Аскеладд никогда не слышал, чтобы Торфинн шутил или заигрывал с кем-то, и уж тем более — с ним, кто не заслуживает этого игривого тона, - а так… Нормально. Мои родители же не замерзли.       Эйнар и Арнхейд уже ждали их около корабля дядюшки Лейфа. Эйнар немного напрягся, увидев рядом с Торфинном мужчину, по описанию похожего на того, кто снился его названному брату в ночных кошмарах, но Арнхейд погладила его по руке, обращая внимания Эйнара на то, что их с Торфинном пальцы сплетены точно так же, а так с ночным кошмаром за руки не держатся. Лейф же хотел побежать к Торфинну, но его остановил его приемный сын, надавив на его исхудавшие плечи — настоящий же Торфинн остановился вдалеке, чтобы закрыть Аскеладда собой и что-то ему сказать.       Эйнар и Лейф смотрели на спину Торфинна, а вот Арнхейд смотрела в те далекие голубые глаза мужчины, которые на мгновение блеснули слезами.       Торфинн никогда не говорил с Аскеладдом об этом. Раньше они и не говорили о чем-то по душам. Зато наговорились в кошмарах Торфинна, и тот теперь чувствовал себя увереннее в разговорах с этим мужчиной — как будто Аскеладд видел точно такие же сны, как если бы он помнил, о чем они с Торфинном говорили на пороге Вальхаллы.       - Далеко-далеко, на Западе… За морем, лежит земля. И я знаю, что твоя мать говорила о другом месте, но я хочу, чтобы ты был рядом со мной, когда мы отыщем ее. Быть может, там… Мы с тобой сможем найти способ искупить свои грехи. Давай поклянемся, что не орошим эти места кровью? Давай поклянемся сейчас.       Аскеладд не помнит, чтобы когда-либо в жизни приносил клятвы, кроме момента, в котором перед самим собой поклялся убить своего отца. Момент свершения мести никогда не приносит чувства отомщения. И он счастлив, что Торфинн понял это, в отличие от него.       - Давай. Если эта клятва значит, что ты больше никогда не оставишь меня, мальчик.       Эйнар резко отвернулся, когда Торфинна поцеловали, и что-то завопил о том, что им уже давно пора отправляться. В этом его поддержал Мольс. Аскеладд слышал их, чего не скажешь о Торфинне, который так и остался стоять с закрытыми глазами, даже когда такой короткий поцелуй, соприкосновение губами, закончился.       Если это все же сон… Тогда, пожалуй, Торфинн совсем не хочет просыпаться.